До рассвета

Одной из редких вещей, с которыми Драко баловался в детстве без согласия родителей, были их мраморные полы. Тëмный камень прекрасно контрастирует с их просторными залами и комнатами, дополняя мебель, выбранную его матерью и каким-то образом делая поместье уютнее, несмотря на свой цвет и холодность. Всегда безупречно чистый. Драко наслаждался ими больше, чем движущимися портретами, ценными семейными реликвиями или книгами своего отца. В детстве ему ничего так не хотелось, как снять обувь и начать скользить по блестящему, прохладному полу в одних носках. Он вспомнил, как однажды сидел на полу, чтобы поиграть. В тот день он получил свои новые фигурки для квиддича, и хотел увидеть, как они двигаются. Холодный камень приятно касался его кожи. И ему нравились тихие щëлкающие звуки, издаваемые фигурками, вращающимися кругами. В то время за ним не присматривал домовой эльф, ему было шесть, может, семь, и он гордился тем, что уже достаточно взрослый, чтобы его оставили в одиночестве. Однако его мать в конце концов застала его, сидящего на полу со скрещенными ногами, в помятой одежде и растрëпанными волосами, когда он радостно опëрся на локти, наблюдая за игрой его фигурок. Она не была довольна. «Ты — Малфой, Драко, — коротко сказала она, еë глаза сузились так, как Драко уже видел много раз. — Малфоям не подобает лежать на полу». Она подняла Драко со своего места и отвела в кабинет, где села и внимательно наблюдала, как он играет, на этот раз угрюмо, сидя за письменным столом. Воспоминание проносится мимо него в одно мгновение, призрак виньетки, и он моргает, уставившись в пол, как будто пытается сморгнуть кровь. Он до сих пор чувствует этот запах, металлический оттенок, пропитавший воздух, такой сильный, что он ощущал его на языке. Солëный, металлический и наполненный безмолвной болью. «Малфоям не подобает лежать на полу», — и всë же она всë равно оказалась там, по жесточайшей иронии судьбы. В итоге она распростëрлась на собственном мраморном полу, залитая кровью и корчась от боли. Драко всë ещë мог видеть это, как будто изображение было выжжено на внутренней стороне его век. Он мог видеть красные ручейки на полу собственной спальни, хотя это происходило вообще не здесь. Это случилось в главном зале, прямо перед их бальным залом, где всего несколько лет назад мама устроила вечеринку по случаю его одиннадцатилетия. Его руки дëргаются по бокам, а грудь медленно вздымается; он должен перестать думать об этом, действительно должен, но не может. Образы цепляются за него, окутывая его разум своими тëмными объятиями, удушающей мантией. Его мать лежала на полу, еë влажные волосы больше не были собраны в элегантный пучок, а лицо исказилось от невыносимой боли. Сцена мелькает у него перед глазами, а затем снова сменяется. Она стоит, молодая и суровая, мягко поднимая его с того же места, стиснув челюсти и гордо подняв голову. Он наблюдал. Он не сделал ничего, чтобы остановить это. Он не смог бы остановить это, даже если бы попытался. Тëтя Белла была известна своими подлыми удерживающими чарами, но он должен был что-то предпринять. Что угодно. Это была его мать, убитая, зверски растерзанная на его глазах, и он должен был что-то сделать. Он не чувствует боли от пощëчины. Его голова резко поворачивается влево и остаётся там. Правая щека внезапно онемела, в ушах тихонько звенит, а взгляд устремляется вверх, отрываясь от пола. — Ты слушаешь, Драко? — Лицо тëти Беллы в нескольких дюймах от его собственного, и он отшатывается, но не может отойти дальше. Рука сжимает его подбородок, еë ногти болезненно вонзаются в него. Он не отвечает. Он жалеет, что не может сломать это костлявое запястье, то самое, которое так изящно двигалось, когда его мать дëргалась, размахивая конечностями. Из его горла вырывается звук. Тихий и жалкий. Его мать сморщила бы нос и сказала ему, что Малфои не хнычут; Драко испытывает непреодолимое желание посмеяться над самим собой.  Глаза Беллатрикс сужаются, словно она видит мысль в его голове. — Перестань быть скулящим щенком, Драко, — рявкает она, напоминая ему сейчас больше, чем когда-либо, что когда-то она была сестрой его матери. Была. — Ты меня слушаешь? Он встречается с ней взглядом. — Она была предательницей, разве ты не понимаешь? — Еë руки напрягаются, и Драко смутно задаётся вопросом, останутся ли у него синяки. Его тëтя продолжает: — Она пыталась предать Тëмного Лорда. Кто будет настолько глуп, чтобы попытаться сделать что-то подобное? Драко пытается вырваться из еë хватки, но она невероятно сильна для такой хрупкой на вид женщины. Особенно для той, которая столько лет провела в Азкабане. Еë пальцы холодные; они напоминают ему дементоров, наводнивших Хогвартс на третьем курсе. Теперь уже не так смешно, думает он. Тогда он посмеялся над Поттером. Хотя сейчас перед ним не дементор, он почти жалеет, что это не так. Она наклоняется ближе, и он чувствует еë зловонное дыхание. Запах гниения и смерти окутывает эту женщину, как духи, удушающий, обжигая его ноздри. — Она думала, что сможет помочь его одолеть, — она смеётся высоким, резким звуком. У Драко болит ухо. — Тëмного Лорда, Драко, — еë взгляд напряжëн, и теперь их лица почти соприкасаются. Он откидывается назад, но она продолжает: — Тëмного Лорда! — она издаëт ещë один короткий смешок из чистого гнева и недоверия. Драко задаëтся вопросом, чувствует ли она его дрожь под своей рукой. Если бы она могла видеть неприкрытую ненависть и ужас в его глазах. Она должна была. Он чувствовал это каждой клеточкой своего существа. Как она могла этого не видеть? Она повторяет: — Кто может быть настолько глуп, чтобы сделать это? — хватка на его подбородке не ослабевала. Драко резко вдыхает воздух и в порыве храбрости, возможно, такой же глупой, как и его мать, кричит: — ОНА БЫЛА ТВОЕЙ СЕСТРОЙ! — В ушах звенит от громкости собственного голоса, настолько громкого, что почти… почти заглушает его страх на секунду. Он удивлëн этим, теми грубыми, неистовыми эмоциями, бурлящими в его животе. Он никогда не испытывал этого раньше. Он хочет большего, больше этого тихого голоса, который шепчет ему в уши ненависть и обещания мести. Малфои не позволяют своим эмоциям брать верх над собой, но ему уже всë равно. Его мама. ЕГО мама умерла. Та же самая рука, удерживающая его подбородок на месте, ответственна за смерть Нарциссы Малфой. Его тошнит. Женщина смотрит на него теми же холодными глазами, что смотрели на его мать всего час назад, когда Белла стояла над ней, безумие блестело в еë глазах, когда она изрыгала проклятия и подстрекала их к ликованию. «Ты должен быть польщëн! — обратилась она к Люциусу, энергично выкрикивая каждое слово. — Для меня большая честь, что твоя вероломная жена расплачивается за свои грехи! Еë имя больше не запятнает твоего. Теперь ты счастлив, Люциус, не так ли?!» Его отец ничего не ответил. Он даже не смотрел ни на неë, ни на свою жену, ни на Тëмного Лорда, который стоял в нескольких футах от них, сцепив руки на груди, с искажëнным от нездорового веселья лицом. Боль забавляла его, или, что более вероятно, фанатичные выходки Беллатрикс забавляли. — Она не была моей сестрой, — шипит ему сейчас Белла, — предательницей! Вот кем она была! Она снова бросается вперëд, прижимаясь к его груди, еë глаза сурово смотрят на него. — Я не желаю слышать, как ты утверждаешь обратное. Ты меня понимаешь? — Она произносит это с такой яростью, что Драко чувствует, как эти слова вылетают вместе со слюной. В любой другой день это возмутило бы его, вывело бы из себя, он бы разразился гневной, избалованной тирадой, но сейчас он терпит это, не протягивает руку, чтобы вытереть слюну с лица. Ему всë равно. Или он слишком напуган. Он не может сказать точно. — Отродью Люциуса лучше больше не создавать проблем нашему Господину. Ты видел его сегодня, Драко, не так ли? Неужели ты думаешь, что он стал бы колебаться, хотя бы секунду, прежде чем покончить с твоим жалким существованием? Нет, очевидно. Ему это было предельно ясно сказано, и он этого не забудет. Он не смог бы забыть этого, даже если бы захотел. Он больше еë не слышит. Он слышит слова, но не улавливает их смысла. Всë, что он может видеть, — это тело своей матери, распростëртое, но никоим образом не умиротворëнное. Она была мертва. Драко не знал, что можно так точно определить разницу между смертью и сном, но он мог бы. Его мать была окоченевшим, кровоточащим мешком из плоти и костей и ничем больше. Она не спала. Она была мертва. Почувствовала ли она облегчение? Она так громко кричала. Испытала ли она облегчение, наконец-то сбежав, даже если это было связано со смертью? Он испытал; маленькая, крошечная, сморщенная часть его была освобождена, услышав, как она наконец замолчала. Он бы сошëл с ума, если бы ещë раз услышал еë крик. Но в основном он был сгустком ужаса и отрицания. — Как ты могла? — На этот раз его голос звучит шëпотом, что резко контрастирует с его предыдущими криками. Он видит, как вспыхивают глаза его тëти, и... ослепляющая агония. Его разум затуманивается. Боль пронзает его тело подобно молнии, опаляя каждое нервное окончание, как будто их прокалывают раскалëнные ножи. Боль пробивается сквозь предыдущее оцепенение, которое окутало его безопасным коконом холодного и пустого неведения. Это длится недолго, недостаточно долго даже для того, чтобы он начал как следует кричать, но в то же время это длится всю жизнь. Он никогда раньше не испытывал такой боли, никогда в своей жизни он не думал, что человеческое тело вообще способно вынести такие страдания. Способно почувствовать и пережить это. Он лежит на полу. Он видит крышу сквозь небольшие щели в потолке, его тело время от времени вздрагивает, когда Белла, наконец, направляет свою палочку на пол, на еë лице написано безразличие и лëгкое отвращение. Конечно, она испытывает отвращение. Такого рода боль для неë не более чем лëгкий укол. Она наклоняется, еë длинные ногти вцепляются с силой в его растрëпанные волосы, но она не наклоняется ближе, а притягивает его голову к своему лицу. — Ты научишься, Драко, не так ли? — Она почти воркует, являя собой отвратительную маску привязанности и нежности; еë пальцы запутались в его волосах, и это должно было быть больно, но Драко никак не может сравнить эти две боли. Он зашëл слишком далеко, чтобы обращать на это внимание. — Ты не будешь таким, как она: жалким, бесполезным, вероломным. Ты научишься. Тëтя Белла научит тебя, — она позволяет его голове упасть обратно на пол с характерным стуком и вытирает руки о свою мантию, переступая через него с лëгкой усмешкой. Резким взмахом еë палочки дверь с грохотом распахивается, едва не срываясь с петель. Драко с трудом сдерживает дрожь. Она выходит, еë мантия вихрëм развевается позади неë. Драко отворачивается и снова смотрит вверх, замечая ещë одну мелкую, едва заметную трещину в углу. Он не знает, как долго он лежит на полу, уставившись на трещину, загипнотизированный ею, он не имеет представления о времени и не может выглянуть в окно, чтобы сделать случайное предположение, он не хочет этого, он мог бы питаться желанием просто лежать так целую вечность, не двигаться, не говорить, просто существовать… Существование само по себе оказалось достаточно напряжëнным. Он никогда раньше не был под этим проклятием. Он видел под ним других. Он несколько раз видел, как его использовали на других людях. Он знает, на что оно способно, как оно лишает рассудка, делает конечности бесполезными, точно так же, как мëртвое тело вертится под танцующим сглазом, но есть ощущение, что это было не то же самое. Это было совсем не то же самое. Его нервы, каждая клеточка его существа свернулась и кричала в агонии. Это продолжалось не более пяти секунд. Вот что сделали с ним пять секунд, а Драко видел этим летом, как маглы терпели это часами. Как они это терпели? Потому что они не могли сделать ничего другого. Круцио закончилось, но боль осталась, служа предупреждением, острым напоминанием, версией шлепка Беллы по запястью. Драко подозревает, что после смерти матери он получит больше, чем несколько таких напоминаний. Эта мысль поднимается, как чëрное облако ужаса и паники, беспомощности. Мерлин, он даже представить себе не может, что подвергнется проклятию ещë раз, только не снова. С него хватит этого проклятия на всю жизнь, на дюжину жизней. Это было слишком; он умрëт. Он слаб и жалок. Он знает, что его так воспитали. Он не переживëт ещë одну подобную взбучку. Как бы он ни хотел быть сильным, дать отпор, даже когда его мать была убита на его глазах, он ничего не мог сделать, потому что правда в том, что... он трус. И он всегда был им. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем он слышит, как дверь снова открывается. Его глаза закрылись, а дыхание немного выровнялось. Но его конечности всë ещë дрожат. Он не может это остановить. Он не может перестать трястись. Он слышит и чувствует, как шаги отца стучат по полу его спальни, слышит, как скрипит дверь, когда Люциус осторожно отодвигает сломанную вещь. Он всегда мог определить, когда это его отец. Он всегда слышит третий щелчок, резкий стук отцовской трости, странно отсутствующий сейчас, когда отец стоит перед ним на коленях, его волосы взлохмачены, а руки трясутся. Драко никогда раньше не видел, чтобы они дрожали. До сегодняшнего дня он многого не видел. — Она была слишком груба с тобой, — бормочет отец, задевая коленями руку Драко. Драко кажется, что его стошнит. Сквозь прикрытые веки он видит, как что-то меняется в глазах отца. Его мышцы всë ещë слишком болят, чтобы двигаться. Люциус торопливо проводит рукой по своим волосам и осторожно кладëт ладонь на плечо Драко. Его пальцы кажутся холодными и липкими, даже сквозь рубашку Драко. — Вставай. Я позову домового эльфа… чтобы он позаботился о тебе. Драко чувствует, что сопротивляется ему. — Отец… — он хочет сказать больше. Гораздо больше. Ему хочется кричать, и биться, и плеваться на руку, поднимающую его на ноги, ему хочется проклясть своего отца, и отца своего отца, и всю свою семью за то, что допустили это, этот позор, это вторжение в их собственный дом, за то, что смотрел и ничего не делал, когда Беллатрикс мучала его мать, жену его отца, а затем совершила непростительное; но ему также хочется уткнуться лицом в грудь мужчины и заплакать, как маленькому мальчику, как ему позволяли делать несколько раз в детстве. Он чувствует себя так, словно его разум отключается с искрами и хлопками. Внезапно ему хочется, чтобы всë это было дурным сном. Он не думал об этом раньше. Но он хочет этого сейчас. «Просто сон. Пожалуйста» — Драко не знает, кого он умоляет. Ему всë равно. Он просто хочет, чтобы это закончилось. Люциус почти несëт его к кровати, не говоря ни слова, пока Драко сжимает челюсти и с закрытыми глазами плывëт по притуплëнным волнам боли. Его простыни ощущаются как небеса на его коже, мягкие и прохладные против булавок и иголок, вонзающихся в него. — Я… — начинает Люциус, но замолкает, так и не закончив оставшуюся часть предложения. — Я не могу остаться, — говорит он через некоторое время, и Драко, наконец, с трудом открывает глаза. Это кажется намного тяжелее, чем должно быть. — Я нужен на… – он на мгновение колеблется, — на стороне Тëмного Лорда. — Мама, — произносит Драко, страстно желая увидеть боль, вину, что-то вспыхнувшее в глазах отца. Он должен что-то чувствовать. Его жена мертва. Мама была убита. Он должен чувствовать вину. Он должен быть опустошён. Отец любил мать больше жизни. Она сама всегда так говорила. «Твой отец любит только двух человек в этом мире, мой дракон, тебя и меня, и никого больше. Только мы для него важны», — это всегда заставляло его чувствовать себя особенным. Люциус отпрянул, словно обжëгшись. Драко радуется, пусть всего на секунду, видя, как отец вздрагивает. Он не должен быть счастлив. Он опустошëн. — Твинки, — бормочет отец, и кровать на мгновение прогибается, когда он встаëт. — Позови еë сам. Мужчина бросает последний взгляд на своего сына и направляется к двери. — Не… — он делает паузу, — не создавай проблем, Драко, — его голос такой тихий, что Драко напрягает слух; он никогда не слышал, чтобы его отец говорил таким тоном. Нерешительным, суетливым. Он также никогда не видел, чтобы тот пресмыкался и целовал одежду другого человека. Так отличается от уверенного в себе героя, которого он создал в своей голове. Драко провëл всё своё детство, поклоняясь божеству, мужчине, который сейчас трепещет при виде монстра. Люциус уходит. Драко всё ещё испытывает боль. Он не зовëт Твинки.