До рассвета

«Самый тëмный час перед рассветом, Гарри», — однажды сказал ему Сириус в одном из своих писем как Нюхалз. Когда глаза Гарри открываются, а его шрам саднит от боли, он обнаруживает, что ненавидит Сириуса и его метафорическую логику. Кошмар был настолько ярким, что на один поразительный момент Гарри действительно не был уверен, проснулся он или нет. Миссис Малфой была убита, жестоко убита. Гарри видел каждую секунду того, как это происходило. Своими собственными глазами. Они были так нелепо, ужасающе, необъяснимо и неконтролируемо сужены в удовольствии, когда Беллатрикс Лестрейндж, ненормальная и неуравновешенная, проклинала и терзала другую женщину. Гарри чувствовал Снейпа, пассивно стоящего рядом с ним, и Люциуса Малфоя на полу, скованного и уставившегося на свои колени с застывшим выражением лица, в то время как Малфой-младший бился в истерике и звал свою мать, пока его горло не пересохло. Всë это казалось таким болезненным. Таким реальным. Он до сих пор слышит крики, эхом отдающиеся в его голове, и вспышки проклятий. Ослепительный зелëный свет Авады Кедавры оборвал жизнь Нарциссы Малфой, как и много лет назад оборвал жизнь его матери. И отца. И Седрика. Гарри хихикнул себе под нос; он не мог понять, почему он это сделал, сцена перед ним была ужасной, абсолютно тошнотворной, и он был вынужден наблюдать за ней каждую минуту. Это наполнило его грудь столкновением противоречивых эмоций, угрожая захлестнуть его волной страха и отчаяния. Он не знал Нарциссу Малфой и не особо любил еë сына… но и такой ужасной смерти он бы ей не пожелал. Он должен был испытывать отвращение, но вместо этого он почувствовал счастье, жуткую, подкрадывающуюся вспышку радости, которая почти походила на ликование, и это казалось неправильным; абсолютно неправильно чувствовать себя счастливым, когда миссис Малфой мертва. Получать удовольствия от несчастья Малфоя-старшего и страданий Драко. Он чувствует тошноту. Он крепче прижимает кулак ко рту, пытаясь подавить позывы к рвоте, ещë глубже зарываясь в пропитанные пóтом простыни, другой рукой сжимая палочку так сильно, что пальцы сводит судорогой. Это был просто сон. Ничего больше. Хотя он, хоть убей, не может себе представить, почему ему может присниться такое. Он никогда даже не слышал о половине заклинаний, которые использовала Беллатрикс. Как это пришло ему в голову? Или, может быть, его разум настолько извращëн, что он выдумал эти заклинания, настолько выворачивающие наизнанку, что желчь снова начинает подступать к горлу. Он молится, чтобы это было не так, что он просто где-то о них прочитал и быстро забыл об этом, из-за того, насколько они были ужасны. Беллатрикс была там. Во сне. Гарри не знает, почему она вообще ему приснилась. Насколько ему известно, она в Азкабане. Не так ли? Еë не было на кладбище, когда Волдеморт возродился. Гарри, по крайней мере, может вспомнить это без сомнений в собственном здравомыслии. Еë там не было, он бы знал. Эта женщина не позволила бы ему уйти живым, если бы была там, учитывая то, как она только что обошлась с миссис Малфой, что, к счастью, означает, что она всë ещë в Азкабане. Хотя Гарри и не мог знать наверняка, он уже давно не читал газет. Когда крики в его голове затихают, он с содроганием понимает, что это не голова и виски́ пульсируют от боли, а его шрам. Несколько мгновений Гарри лежит неподвижно, делая глубокие вдохи, которые наполняют его лëгкие столь необходимым воздухом. В конце концов, через какое-то время ему перестаëт казаться, что он вот-вот потеряет сознание. Он садится, чувствуя лёгкое головокружение, и хлопает себя ладонью по лбу. Это чувство ему почти чуждо. Единственные случаи, когда его шрам болел, были в течение его первого года обучения, и во время его противостояния с Квиррелом из-за Философского камня. Но тогда боль не была такой интенсивной, даже когда Волдеморт прикоснулся к Гарри через тело Квиррела. Это было несерьёзно по сравнению с той ночью на кладбище, когда мерзкий чешуйчатый палец коснулся его шрама, чуть не расколов ему голову надвое от такой боли, которую Гарри не мог себе представить. Боль. Гарри знает об этом всë. Тело забывает боль. Он никогда не сможет вызвать в воображении оценку болевых ощущений, после того, как прошëл через огромное количество этого. Он забывает. Таков его механизм преодоления. Гарри хотел бы, чтобы его разум был таким же умным, как его тело. Эта пульсирующая боль вызывает у него ещë большую тошноту. Ему нужно умыться, сделать что-нибудь, чтобы немного охладить шрам. Он с тихим ворчанием отбрасывает одеяло и поднимается на ноги, всë ещë крепко прижимая руку ко лбу. Шрам кажется воспалëнным и немного влажным. Гарри подозревает, что это пот, и молится, чтобы это была не кровь. На его правой руке ярко-красные отпечатки зубов, заметные в тусклом лунном свете, проникающем в маленькое окошко. Дурсли не любят, когда он шумит. Он смотрит в окно, вспоминая, как когда-то был достаточно маленьким, чтобы пролезть в него, сесть в зачарованную машину Уизли и улететь. Он хотел бы сделать это сейчас. Вылезти из окна и улететь. Подальше от того, что он чувствует прямо сейчас, от тревожно яркого кошмара, от боли в его шраме, которая всегда означала, что что-то не так, от вины, сжимающей его сердце, как тиски, всякий раз, когда он думает о Седрике и его безжизненных глазах, от Дурслей, от абсолютного, пронизывающего до костей одиночества, которое он ощущал всë лето. Прочь. Прочь. Прочь. И что ещë хуже, он в какой-то степени ответственен за свою изоляцию. Он даже «Ежедневный пророк» больше не получает. Прождав, день за днëм, пока они добавят хоть одну статью о возвращении Волдеморта, и всё больше раздражаясь, поскольку никто этого не сделал, Гарри в приступе мелкой ярости отменил свою подписку. Теперь он отрезан от мира во всех смыслах этого слова. Он смотрит в пол. Такой резкий контраст с роскошными тëмными мраморными полами, которые Гарри видел во сне. Они были испачканы кровью. Он почти видит это сейчас — искривлëнное, изломанное тело, обмякшее после того, как, казалось, корчилось часами. Гарри знает, на что похож Круциатус. Раскалëнные добела ножи пронзали каждый дюйм его тела, превращая нервные окончания в конфетти и плюя на них для пущей убедительности: «Вот, ты, маленький засранец, — говорит проклятие, — почувствуй, как всë горит». Миссис Малфой в его сне подверглась этому Непростительному столько раз... Гарри никому бы этого не пожелал. Ну, может Беллатрикс. И Волдеморту. Он отводит взгляд с печалью, всë ещë горящей в его груди, и, спотыкаясь, бредëт к двери, всë ещё чувствуя слабость и лëгкое головокружение. Это далеко не первая его беспокойная ночь. На самом деле, он так отчаянно нуждался в передышке, что не мог не молиться о любом другом сновидении каждое утро, когда он прогонял один и тот же сон из своего тела и разума и пытался справиться со своими домашними делами. Пытался было ключевым словом. И его желание было исполнено самым ужасным образом. Он просто хотел немного передохнуть от того, что видит каждую ночь. Лицо Седрика, холодное и неподвижное, лицо искажëнное смертью, с широко распахнутыми серыми глазами и разинутым ртом. Гарри это надоело. И теперь в его сознании запечатлелось другое лицо. Он жалеет, что не может стереть свои воспоминания. Всë, что было на кладбище. Весь Турнир Трëх Волшебников. И многое другое, если бы он имел право голоса в этом вопросе. Гарри подходит к двери, его холодные пальцы сжимают дверную ручку и поворачивают. Даже такая маленькая задача требует больших усилий. Дверь не поддаëтся. Он отпускает ручку с последним нерешительным рывком. Конечно, понимает он с замиранием в груди. Дурсли снова заперли его. Стены его комнаты смыкаются, запирая его внутри, как птицу в клетке. Он делает ещё один судорожный вдох. Он никогда не страдал клаустрофобией. Он не может позволить себе этого, не тогда, когда он был вынужден жить в чулане большую часть своего времени. Это первое правило выживания в его жизни: быстро приспосабливайся, иначе ты покойник. С недавних пор требуется некоторое время, чтобы правило вступило в силу… из-за Седрика, если быть точным, из-за кладбища. Всë кажется неправильным. Всё кажется неестественным, разваливающимся и таким неправильным. Его тело больше не слушается его. А его разум... — это совсем другая проблема сама по себе. Он поворачивается, прижимаясь спиной к двери, маленькая детская частичка его души надеется, что она поддастся под его тощим телом. Его взгляд снова устремляется к окну. Ему интересно, где сейчас Хедвиг. Он почти сожалеет о том, что отослал еë сегодня вечером. Он не хочет оставаться в одиночестве. Сначала медленно, а затем с глухим стуком падая, Гарри соскальзывает на пол. «Самый тëмный час перед рассветом». Гарри очень надеется, что рассвет уже не за горами. Он устал от темноты. Он вздрагивает, подтягивает ноги к груди и обхватывает их руками, положив голову на колени, точно так же, как он делал, когда был маленьким, находясь в чулане. Его глаза такие сухие, что горят. Он моргает. Гарри ничего не чувствует, когда пустая яма в его груди, кажется, становится больше. Пульсация в шраме сменяется слабой болью на заднем плане.

┈─── ϟ ───┈

В воздухе раздаётся громкий треск, и появляется человек в тëмных развевающихся одеждах, его ноги слегка спотыкаются о мокрый песок под ним. На его лице появляется хмурое выражение, когда он выпрямляется. Обычно он не спотыкается. Кроме него там никого нет. Местность выглядит совершенно пустынной, позади него простираются лишь мили песка, а впереди раскинулось бескрайнее море. Солнце давно скрылось за горизонтом. Уже достаточно темно, что почти невозможно отличить море от неба. Он стоит там, не двигаясь. Выражение его лица не меняется. Его длинные чëрные волосы падают на глаза; он не утруждает себя тем, чтобы убрать их. Он смотрит на ленивые приливы бесстрастными ониксовыми глазами. Внезапно он разворачивается и начинает идти. Через несколько мгновений вдалеке показался небольшой домик. Он всё ещё держит палочку в руке, пока идëт к нему. Снаружи он выглядит маленьким и уютным, но при этом, пустынным и одиноким, окружëнным только морем. Мужчина чувствует глубокое родство с этим местом. Дверь распахивается, ударяясь с грохотом о стену, когда он входит. Раздаëтся тихое позвякивание колокольчиков на ветру, и он проклинает Альбуса и его легкомысленные выходки, подавляя желание уничтожить предмет. Он даже поднимает свою палочку, но затем останавливается и оставляет всë как есть. Взмахом палочки одеяние Пожирателя Смерти, которое он носил, исчезает, оставляя его в своей обычной одежде. От этого он не чувствует себя лучше. Наконец он убирает свою палочку, расслабляясь, пусть и незначительно. На секунду он выглядит почти потерянным, но затем целеустремленно подходит к кухонному шкафчику. Мужчина открывает его, и хотя чувствует, что его руки дрожат, он уверенно достаëт бутылку Огневиски. По пути в гостиную он берëт стакан со стойки. Затем тяжело опускается на диван. Налив себе полный стакан, он ставит бутылку на стол. Он выпил половину стакана за пять секунд, и его горло горит. Он допивает остатки и наливает себе ещë, но пока не делает ни глотка. Он смотрит на почти полный стакан, на жидкость внутри и на свои руки, сжимающие его. Он проводит пальцем по ободку, сжав губы. Тепло от Огненного виски быстро распространяется по его телу, но это никак не помогает избавиться от ощущения пустоты под рёбрами. И чего-то похожего на сожаление. Нарцисса Малфой, по мнению Северуса, была одной из самых свирепых и грациозных женщин, которых он когда-либо знал, а он знал таких женщин, Лили Эванс была его лучшей подругой. Вся эта красота и изящество, и она была низведена до этого. Всё это время он стоял в стороне и ничего не делал. Кажется, он никогда ничего не делает, не так ли? Как бы он ни старался, людей, о которых он заботится, постигнет самая ужасная судьба. Буквально на прошлой неделе он разговаривал с ней, и тогда она была во всей своей гордой малфоевской красе с высоко поднятым подбородком. Говорила голосом, который так отличался от еë хриплых криков в последние минуты еë жизни. Немногим лучше выглядели и Люциус с Драко. Люциус, со своим мëртвым взглядом, как и сам Северус, ничего не сделал. И Драко, Драко... Северус крепче сжимает стакан, вспоминая крики Драко, которые могли бы соперничать с криками его матери. Он закрывает глаза. Никто и не говорил, что быть шпионом легко.

┈─── ϟ ───┈

Гарри шевелится, когда раздаëтся резкий стук в дверь прямо у него за спиной. Он чуть не выпрыгивает из кожи, карабкаясь и хватаясь за палочку, пока пронзительный голос тёти Петунии не закричит: «Вставай! Вставай! Завтрак сам себя не приготовит. Вставай!» Гарри морщится, засовывая палочку обратно в джинсы. У него болит спина и сводит шею. Его ноги покалывает от мурашек и ощущения иголок. Он заснул на полу. Тëтя Петуния продолжает: «Я позволила жить тебе в этом доме не для того, чтобы ты был бездельником, ни на что не годным уродом! Поднимай свою ленивую задницу и принимайся за работу! Вставай, пока не пожалел!» — Я встал. Я встал. Я иду, — устало отвечает Гарри, надеясь, что его тëтя просто заткнëтся. В дни, когда он чувствует себя особенно дерзко, он представляет еë лицо без рта, просто гладкую плоть вместо рта, который причиняет слишком много боли в этом мире. Гарри — не первая и не единственная жертва своей тëти. Почти все, кроме Вернона и Дадли, хотя бы раз испытывал на себе язвительность тёти Петунии. Его тëтя, наконец, смягчается, и он слышит, как её каблуки стучат вниз по лестнице. Гарри поворачивает ручку и тянет, испытывая иррациональный прилив облегчения, когда дверь открывается. Конечно, она открыла дверь. Как ещё он смог бы приготовить им завтрак? Выпрямившись, он морщится, вытягивая руки и ноги. Хотя засыпать на полу было не совсем приятно, по крайней мере, его больше не преследовали ужасные смерти. Будь то крики его матери, глаза Седрика или кровь миссис Малфой. Гарри в любой день предпочтëт ноющее тело ночным кошмарам. Его палочка надëжно спрятана, но в пределах досягаемости, в огромном кармане его провисших джинсов, когда он выходит из комнаты. Она всегда с ним. В последнее время даже дышать труднее, если он без палочки. Без неë он чувствует себя слишком незащищëнным, слишком уязвимым, слишком голым. Он знает, что ему придëтся дорого заплатить, если кто-нибудь из Дурслей застанет его с палочкой, но Гарри скорее получит взбучку, чем будет иметь дело с Пожирателями Смерти или Волдемортом без волшебной палочки. Он проходит мимо своего чулана, не глядя на него, и послушно направляется прямо на кухню, избегая подножки Дадли и утреннего взгляда дяди Вернона, пока все они ждут, когда Гарри начнëт готовить завтрак. Тëтя Петуния уже разбивает яйца и морщит нос, когда видит его. — Вот, — она суëт миску с яйцами ему в руки. — Поторопись, мальчик. Вернон любит завтракать после прочтения газеты. Гарри, конечно же, знает это и автоматически начинает взбивать яйца, хотя его разум всё ещё затуманен, а шея болит. Он работает на автопилоте. Это легко. Он может это сделать. Пока Гарри не делает ошибок и не попадает в неприятности, с ним всё будет в порядке. Он может просто заблокировать всë и закончить свои дела по дому на этот день. Может быть, сегодня будет достаточно хлопот, чтобы вымотать его настолько, что он не будет видеть снов вообще. Это бесполезная мысль, и он это знает. Кошмарам всë равно, устал он или нет. Они просто просовывают свои уродливые головы без приглашения и отказываются уходить, как бы просто назло ему. Они ждут, пока он заснëт, и не успокоятся, пока он с криком не проснëтся. Они мучают Гарри своим тёмным, надвигающимся присутствием, которое не уменьшается даже с приходом сознания. Они всегда там, прячутся на краю его поля зрения, всегда парят над его плечом. Иногда он задаётся вопросом, реальны ли они, не связана ли тяжесть на его плечах с умственным напряжением. Он либо сходит с ума, либо наконец открывает глаза. Всë зависит от чьих-то взглядов, полагает он. Иногда он также задаётся вопросом, не было ли всё то, что произошло на кладбище, не более чем ночным кошмаром. Может быть, Волдеморт не вернулся. Может быть, всë это просто ужасно долгий сон. Немного принятия желаемого за действительное ещё никому не повредило. Где-то на прошлой неделе Гарри затеял небольшую игру, которую ему нравилось называть «Если Бы Всё Шло Хорошо В Моей Жизни», и пока что он добрался до той части, где он тусуется с Сириусом на их собственной лужайке, потягивая охлаждëнное сливочное пиво, и просто разговаривая о жизни. Может быть, он рассказывает ему историю об одной из множества шалостей, которые затеяли Сириус и Джеймс в своё время. Это очень потворствующая его желаниям, движимая горечью игра, и иногда он чувствует себя немного виноватым, когда позволяет своим рукам взять на себя работу по дому и осторожно начинает играть в игру в своей голове. «О, так ты считаешь, что сможешь победить меня как охотника?» — Это то, что сказал бы Сириус. Или Гарри так думает. Он до сих пор не может точно предсказать реакцию Сириуса, но он работает над этим. И даже если это последнее, что его крёстный подумает сказать, кого это волнует? Это игра Гарри, и его правила. В этом альтернативном мире, который не включает в себя прополку лужайки под палящим солнцем, Сириус — крутой, забавный крëстный отец, и Гарри любит его. И Сириус тоже любит его, за него, а не за призрак Джеймса, который принимает форму Гарри. Его затылок нагревается на солнце, пока Гарри с ожесточением вырывает сорняки и время от времени бросает взгляд на их крыльцо. Не закончив и половины, он решает воспользоваться шлангом на заднем дворе, чтобы немного охладиться, прежде чем вернуться в дом, а поскольку тётя Петуния сегодня не шпионит за ним с крыльца, то, возможно, ему это сойдёт с рук. «Вот умный парень!» — Сириус в его голове подбадривает его крепким похлопыванием по плечу. «Спасибо, воображаемый Сириус», — мысленно протягивает Гарри, закатывая глаза, а затем выпрямляет спину, поморщившись. Когда Хедвиг вернëтся, он напишет своему настоящему крëстному отцу. Общение с человеком в его голове начинает немного напоминать мошенничество, и это заставляет Гарри чувствовать себя странно. Воображаемый Сириус продолжает подстрекать его, а Гарри продолжает беззаботный, — хотя сам он глубоко опечаленный и встревоженный, — диалог в своей голове. В конце концов, когда у него остаётся два сорняка, Рон и Гермиона тоже включаются в игру, Рон на своëм собственном Нимбусе, а Гермиона спряталась под деревом с гигантской книгой, а почему бы и нет? Это сделает еë счастливой. Счастливее, чем она в этой жизни, наверное. Нахмурившись, Гарри понимает, что все письма, которые присылали ему Рон и Гермиона, были чертовски загадочны. Расплывчатые и фактически не дающие ему никакой информации. Как будто они игнорировали его письма, в которых он продолжал расспрашивать их о ситуации в волшебном мире. Что делал Волдеморт? Что происходит? Все ли они были в порядке? Они что-то скрывали? Казалось бы, учитывая события прошлого года и всë то дерьмо, через которое он прошёл, они будут более… внимательными. Гарри знает, что это так, что делает всю ситуацию ещё более странной. Он беспокоится о них. И он злится на них. Но больше всего он волнуется. Он даже себе не признаётся, как он на них зол. Во всяком случае, до тех пор, пока он не узнает факты. Так что на данный момент он продолжает беспокоиться. Нахмурившись и скривив губы, Гарри срывает с рук изношенные садовые перчатки и сбрасывает их в наполненное сорняками ведро. Он чувствует жар и головокружение, что свидетельствует о том, что он провёл слишком много времени на солнце. Вероятно, ему следует пойти и остыть, пока его мозг не поджарился. Несмотря на дела по дому, несмотря на головокружение, он чувствует нервозность. Словно ожидая, что что-то произойдëт. Он чувствует себя так уже несколько дней. В основном он научился игнорировать глубокое тревожное беспокойство. По большей части. Даже если он ещё не осознаёт причину, он не может позволить ей захлестнуть его; первое правило выживания — приспосабливаться, и Гарри приспосабливается, нравится это беспокойству или нет. Тëти Петунии нигде не видно, пока он тихо включает шланг, моет руки благословенно прохладной водой, прежде чем плеснуть немного на лицо. Со вздохом Гарри запихивает ведро в сарай и заходит в дом, направляясь на кухню, чтобы приготовить обед. Тëтя Петуния уже там, вытирает прилавок тряпкой, но пристально смотрит на него, как только он появляется в еë поле зрения. — Переоденься, прежде чем прикоснëшься к еде, — рявкает она, и Гарри кивает, отворачиваясь, прежде чем она прочищает горло. — Завтра мы с Верноном везëм Дидди к Мардж. У неë сенная лихорадка, и мы ей нужны. Гарри не знает, почему он стал посвящëнным в эту внезапную сплетню. Мардж, должно быть, позвонила, когда Гарри возился с газоном. Обычно Дурсли никогда не рассказывают ему о своих планах. — Хорошо, — Гарри задаётся вопросом, оставят ли они его с их соседкой миссис Фигг или возьмут с собой к Мардж. Если так, то, вероятно, его заставят спать в конуре с собаками. Гарри вздрагивает. — Должен ли я… собрать вещи? — Ему не нужно ничего собирать. То, что ему нужно, уже при нём. Его волшебная палочка и очки всегда с ним. И ему не нужно много одежды. На данный момент Гарри действительно предпочёл бы остаться совершенно голым, чем появиться в этих лохмотьях на публике. — Нет, ты не поедешь, — тëтя Петуния роняет тряпку, скривив губы. — Ты останешься здесь, мальчик. Гарри ничего не может с собой поделать, его брови приподнимаются, а челюсть отвисает. Они никогда раньше не оставляли его одного в доме. Что, если они запрут его здесь? Выражение его лица, кажется, вызывает у тëти Петуния ещё большее отвращение. — Не смотри на меня так, — огрызается она. — Это моё лицо, — не может не ответить Гарри. — Придержи свой язык, мальчик! Как я уже говорила, — она делает глубокий вдох, вдыхая резкий запах хлорки, разносящийся по кухне. — Мы оставляем тебя присматривать за домом. Я уже оставила тебе список дел. И я пересчитала продукты в холодильнике. Только те, что на нижней полке, для тебя, и всё. И я узнаю, если ты валял дурака. Гарри кивает, сдерживаясь, что бы не закатить глаза. Судя по всему, только тётя Петуния настолько испорчена, чтобы на самом деле пересчитать продукты в своём холодильнике, чтобы убедиться, что Гарри не возьмëт ничего лишнего. — И тебе лучше этого не делать. Валять дурака, то есть. — Она снова хватает свою тряпку, отворачиваясь от него. — У Вернона не хватает терпения справляться с твоей наглостью. Ты же не хочешь повторения прошлого лета, не так ли? Она не смотрит, но Гарри всë равно качает головой. Он подавляет лёгкую дрожь, когда думает о прошлом лете, а затем прочищает горло. — Мне можно идти, тётя Петуния? Она дёргает головой один раз. — Иди, пора готовить обед. Дадличек должен вернуться из библиотеки с минуты на минуту. Верно. Библиотека. Гарри закатывает глаза и направляется к лестнице, несколько раз прокручивая в голове слова тёти. Выходные наедине с собой могли бы оказаться полезными для него, если они действительно не будут запирать его. Он сомневается, что дядя Вернон был полностью согласен с этим планом, но он, должно быть, в конце концов сдался, вероятно, из-за работы по дому. Если Гарри повезёт, и они действительно не запрут его, может быть, он попытается взломать замóк на чулане, чтобы сделать что-нибудь из домашнего задания. Он не написал ни одного эссе с начала лета, главным образом потому, что у него не было доступа к своим школьным вещам, но также и потому, что… ну, потому что ему действительно не нравится думать о Хогвартсе больше, чем нужно. Или, может быть, он пытается избежать не Хогвартса, а событий, произошедших там в прошлом году. Смерть Седрика всë ещё свежа в его памяти. Гарри стискивает зубы, ещё раз качая головой, и отказывается думать на эту тему.

┈─── ϟ ───┈

Два кусочка тоста, последние ложки арахисового масла, размазанные по банке, и ровно три полоски бекона. Это больше, чем он обычно получает, но предполагается, что этого ему должно хватить на два дня, так что это немного сбивает с толку. Дурсли уехали прежде, чем он проснулся, и Гарри потребовалось мгновение, чтобы понять, что он дома один. Сам по себе. Ни с кем-то. Возможно, за исключением Хедвиг, которая вернулась прошлой ночью снова с пустыми руками… или, точнее, с когтями. — Доброе утро, — бормочет Гарри своей сове, лениво протягивая палец, чтобы Хедвиг могла его укусить. Хедвиг вьëтся вокруг его пальца, еë перья слегка взъерошены от полета. Она выглядит проголодавшейся. Гарри полагает, что ему следует отправить еë на охоту, поскольку дяди Вернона больше нет здесь. Хедвиг устраивается на его плече, и они вдвоём спускаются вниз. Гарри поправляет очки, его челюсти напрягаются от широкого зевка, вызывающего слёзы. Прошлая ночь была не из приятных. Не такого уровня кровавости, как сон с миссис Малфой, но сны о Седрике вернулись. Он не знает, лучше это или хуже. Гарри со смешком позволяет Хедвиг запрыгнуть на кухонный стол. У тëти Петунии был бы приступ, если бы она увидела Хедвиг сейчас на своей чистой скатерти, чистящей перья. Образ удовлетворяет его, даже если чувство недолговечно и мимолетно. — Иди, девочка, — подбадривает Гарри и поворачивается лицом к холодильнику. Итак, два тоста, пара ложек арахисового масла и ровно три полоски бекона… вот и всё, что он получает. Хедвиг взмахивает крыльями и снова садится Гарри на плечо, покусывая его ухо, пока Гарри, прищурившись, разглядывает еду. — Моё ухо не еда, Хедвиг, — он рассеянно проводит рукой по еë голове, и она ухает, как будто подумывает запрыгнуть в холодильник. — Эта еда для меня, — говорит Гарри, беря один из тостов. Тем не менее он отдаёт Хедвиг больше половины своего завтрака, который был только тостом, а затем отправляет её поохотиться на их заднем дворе, проглатывая свой завтрак в два укуса. Два не очень больших и не очень сытных укуса. Остаток дня он проводит, лениво занимаясь своими домашними делами. Не утруждая себя выполнением даже половины из них, но большинство из них всё равно были бессмысленными. Если бы он ещё раз вымыл этот прокля́тый пол, он бы сразу стёр плитку. Он также не тратит много времени на попытки вскрыть висячий замóк на чулане. Он полагает, что, если он не сможет снова повесить его или повредит, дядя Вернон обвинит в этом магию и сам либо повесит, либо повредит уже самого Гарри, поэтому он прощается с любыми мыслями о домашнем задании и некоторое время бесцельно валяется на диване. Когда солнце начинает садиться и температура на улице немного падает, он решает, что чувствует себя слишком замкнуто. И поскольку здесь никого нет, чтобы остановить его, он мог бы выйти и насладиться своей ограниченной свободой. Лёгкий вес палочки в кармане джинсов успокаивает, когда он выходит из дома, запирая за собой дверь. Небо завораживающего оранжевого цвета, переходящего в пурпурный, синий и чёрный. Солнце уже давно скрылось за огромными рядами одинаковых домов. Он идëт и просто… продолжает идти, не имея никакой конкретной цели. Здесь тихо, и никто из соседей не выглядывает из окон, чтобы посмотреть на «неуравновешенного мальчика, которого Дурсли были так любезны приютить». Совсем не похоже на то, что, по мнению тёти Петунии, соседи думают о Гарри. Гарри думает, что они слишком заняты своей жизнью, чтобы утруждать себя мыслями о тëте Петунии и еë словах. Время от времени он сталкивается с людьми. Он знает лишь некоторых из них и старательно игнорирует их. Однако никто на самом деле не уделяет значительного внимания тощему мальчику в слишком большой одежде и с тёмными кругами под глазами. Он замечает банду Дадли, шныряющую за забором чуть дальше от парка, курящую что-то, вероятно, дешёвые самокрутки, которые они, должно быть, тайком вытащили из родительских спален, хихикая и ругаясь между собой. Он держится подальше от них и направляется к парку. Судя по темнеющему небу и клубящимся облакам, сейчас там должно быть почти пусто. Отбросив по пути банку газировки, он входит в парк. Тут всего несколько человек, но и они, похоже, уже уходят. В любом случае, это небольшой парк. Ему это нравится. Он подходит к скамейке. Кусочки дешëвой краски на металле кое-где отслаиваются, но он всё равно садится. Он соскребает ногтями остатки краски, лениво оглядывая игровую площадку. Скамейка неудобная, но он мог бы поспать здесь, если бы захотел. Она на открытом воздухе, что, уже является улучшением. И может быть, только может быть, на этот раз ему не приснится кошмар. Он смеётся над собственной шуткой. Затем резко останавливается, когда понимает, насколько жалким он выглядит. Сидит в пустынном парке, смеётся над чем-то, известным только ему. Он сидит там некоторое время, глядя на небо, которое темнеет всë сильнее. Свет растворяется в чернильной тьме. К тому же становится холоднее. Гарри не ожидал этого, когда выходил на прогулку, иначе он бы надел один из свитеров, подаренных миссис Уизли, поверх лохмотьев Дадли. Они всë ещё подходят ему. Ну, может быть, первый свитер, который он получил, стал немного короче. Точнее, его рукава стали короче, и доходят лишь до середины предплечий. Погода становится всё холоднее, и Гарри решает, что пора возвращаться на Тисовую улицу. Он хмурится на ходу. Сейчас только июль. Как правило, к этому времени месяца на улицах начинает запекаться даже асфальт. Не должно быть так холодно. Нерешительно пожав плечами, Гарри засовывает руки в карманы, чувствуя, как гладкое дерево его волшебной палочки перекатывается под его пальцами, и замечает, как его сердцебиение снова замедляется, даже когда волосы на затылке встают дыбом. А потом как будто кто-то засовывает в холодильник всю местность, или, может быть, только Гарри... мурашки покрывают его руки, а его дыхание туманится перед ним. Всё внезапно погружается во тьму, слабый свет звёзд над ним гаснет, и он замирает. Гарри оборачивается, и у него кровь стынет в жилах. Дементоры.