Вызов

«И тогда я увидел, насколько хрупок наш мир; насколько легок, смертен и мимолетен. Я видел Изменения, и я видел финал: всему, что существует, суждено пасть. Мы лишь роса, которая исчезает с первыми лучами солнца. Я смотрел на вас, мой командир, и видел вашу смерть. Я прикоснулся к цветущему дереву – лепестки опали; я коснулся цветка – он увял. Все, к чему я прикасался, рассыпалось. Что я мог сделать, мой командир, скажите мне, как я мог спасти, скажите? И тогда я увидел тьму». Я коротко вздохнул и сложил письмо. «Вы, наверное, обвиняете меня в малодушии, когда я отправляю письма вот так. Раньше я ждал вашего ответа. Не ждать проще». Однажды Эмиль увидел тьму и не смог перестать смотреть. А мне не следовало читать его письма, но я не мог не читать. На моей карте до опорного пункта Вьюнок – Вьюнок-Вьюнок, полевая трава, известная точка на наших полевых схемах – шла железнодорожная ветка. На деле ветку разобрали и не собрали обратно. Можно было добраться по морю, но в городе, Пестрой лодке, никто не согласился нас везти и никто не согласился продать лодку. Местное отделение держало здесь дежурных: две недели назад дежурные собрали вещи и уплыли и больше не возвращались, так что, постояв у закрытой двери, я решил, что пойти посуху и нагрянуть внезапно – неплохая идея. Ворота захлопнулись, как только мы вышли. В спину долго смотрели натянутые луки. На лодке пришлось бы огибать мыс, а мы шли поверх. Мелкие лазурные цветы рассыпались по камням, словно небо просыпалось на землю; я остановился на самой высокой точке, и море раскрылось перед нами. – Мы называли этот мыс – «Смотри», – синее море таяло в синей дымке, и в синей дымке курились синие острова. Острова Ожерелья. От них пахло дождем; я потянулся к ним, ощущая, как меня касается влажный теплый ветер, а на языке оседает соленый привкус, и вдруг понял неуместность собственных слов. Безглазая белая маска поворачивалась навстречу ветру, как будто могла что-то видеть. Магистр Юлао не снимал маску после Белых стен. Обычно мне приходилось просить, чтобы он ее носил, но теперь темный словно прятался за ней. – Я чувствую дыхание каждого острова, – темный протянул к ним руку, словно мог коснуться. В его голосе слышалась горькая ирония. – Прекрасные жемчужины Ожерелья. Даже если ты убьешь меня в конце пути, я смогу пройти по нашей земле напоследок. Мне кажется, он что-то подозревает. – Бери карту, выбирай, – я представил, как темный указывает то на одну провинцию, то на другую, чтобы под прикрытием задания покататься по стране, пожалел о щедром предложении, но все равно весело продолжил: – Как настоящие путешественники, мы обязаны побывать у подножия Облачной. – Ты прав. Она всегда затянута облаками и заранее избавит меня от напрасных попыток. Настроение в последние дни у него было примечательно мрачным. Про свое спасение темный не напоминал, но мне казалось, что он замыслил недоброе. Прямо перед нами отвесная скала обрывалась в пропасть, а в пропасти бились волны, и кипели водовороты, осыпая камни сверкающими брызгами. Я смотрел вниз, пока не закружилась голова. – Ты, магистр… разве тебе, магистру, хотелось бы осесть на клочке земли и больше никогда его не покидать? Поговаривали, что темные магистры настолько врастают в свою землю, что не могут ее покинуть. – Всему положенное время, – сказал магистр Юлао слова, в которых заученности было больше, чем убежденности. – Время собирать камни, время строить из них свой замок. Что за дело до конца жизни мотаться по дорогам как опавший листок, который гонит ветер. Да, светлый Маро? Светлый Маро, да. Моей землей станет та, где будет моя могила. Я не был проницателен как куратор Илени, но магистр Юлао был слишком подвижен и беспокоен для хорошего магистра. – Твой господин Аллури успокоился. Встал на землю, распростер свою власть и правит. И ты успокоишься тоже. Мой господин Аллури был вынужден бросить полевую работу, потому его жизнь слишком ценна для Знамени. Ценнее прочих. Мне, командиру низшего звена, не грозила такая пугающая участь, и я рассмеялся в ответ: – В таком случае – ты никогда не успокоишься. Наверное, я выглядел слишком устойчиво для пыли, которую ветер гонит по дорогам. Темный магистр Юлао считал, что у меня есть большой крепкий дом, которого у меня никогда не было; я же считал, что темный магистр Юлао, которому природой магистра предписано встать на землю и больше ее не покидать, никогда не остановится. Забавно. Впрочем, мне не нужно было разубеждать темного магистра в его предназначении. Как и ему не было смысла убеждать светлого Маро, что светлый Маро неправильно живет. Мир был хорош. И только на дальних островах, портя безмятежность, виднелись темные черточки монументов. Тьма всегда все портила. Я встал на краю, спиной к пропасти, и безмятежно распахнул руки: – Знаешь, почему твой наставник не стал магистром? Магистр Юлао сохранил гордую невозмутимость, но все равно чуть подался ко мне. Уверен, он не раз задавал себе этот вопрос: – И почему же? Нога соскользнула, и я резко ощутил всю глубину пропасти, и торчащие внизу скалы, в последний миг удерживая равновесие. И недоуменно уставился на впившиеся в мой локоть пальцы. Потом на магистра Юлао. На несколько ударов сердца мы замерли друг против друга; потом я стряхнул его руку и отошел подальше, потом, на всякий случай, еще подальше, и широко улыбнулся: – Ему не хотелось. Мотивы господина Эмори я не знал, но на возмущение темного стоило посмотреть. Путь к городу был безрадостен. Насыпь и все еще сохранившиеся следы от шпал напоминали о том, что мы могли бы сделать, но не сделали. Над выгоревшими холмами поднимались башни облаков; сильно парило. Из травы поднялась стая ворон, открыв выбеленный костяк. И дальше у дороги я заметил кости, и еще, и еще. Люди пытались уйти из Вьюнка, но у нас не так просто откуда-либо сбежать. Магистр Юлао не проявил к останкам ни малейшего интереса. Магистр Юлао шел позади, мрачно, и тьма нависала над ним давящим облаком, таким явным, что мне становилось не по себе от того, что я поворачиваюсь к нему спиной. Вопрос требовалось решать. Чтобы ни говорил куратор Илени, светлые не были столь уже косными: я перебрал разные варианты, которые, по моему мнению, польстили бы темному магу, и сказал: – А тебе следует гордиться, – от жажды голос охрип: тем лучше, это выглядело, будто я издеваюсь сам над собой. – Что светлого мага, командира отряда, ты используешь для своей пользы. То, что вам, темным стоило бы желать. Темный промолчал. Но его молчание как-то изменилось, и я явственно ощутил, что ответный комментарий был нелестным. Солнце палило немилосердно. Назойливый монотонный стрекот кузнечиков вползал в уши, сливаясь в голове с привычным звоном. Я плел знаки из белой пряжи, задорого купленной в Пестрой лодке, знаки Благополучия и Процветания, и подвешивал к рюкзаку. Пряжи хватало на несколько сотен, и мне все равно требовалось чем-то заняться. – То есть, светлый Маро, – трава зашелестела под стремительными шагами, и темный оказался рядом, и сказал таким же вкрадчивым, шелестящим голосом: – А вы почему не гордитесь, что я вас спасаю? …Темный магистр Юлао всегда находил к чему во мне придраться. На насыпи, к несчастью, хватало место для двоих. Он наблюдал за моими движениями, и уловив это, я сразу начал сбиваться. Темный напоказ отвернулся, обводя взглядом холмы. – Смерть живет и в солнечном полдне; даже сквозь глазницы черепа прорастают полевые цветы, – и все-таки его голос теперь звучал спокойнее. – Это, конечно же, тьма. Но это напоминает мне вас. Меня называли разными словами, и описания темных всегда были красочны, и никогда не могли оскорбить – тем более, сорняк был слабым словом. Я отбросил непонятное тревожное чувство и, повинуясь мимолетному любопытству, спросил: – А как ощущается моя магия? Мне всегда хотелось узнать; я мог спросить у любого светлого, и любой светлый ответит, но мне всегда было слишком неловко, чтобы найти подходящий момент. Собеседник будто задумался: – Какие бы слова подобрать… Я помогу. Ослепительная, сияющая, ошеломительная, грандиозная? – Прохладненько, – сказал темный. Обидненько. Рядом со Вьюнком начались поля. На полях никто не работал, и они зарастали сорняками, и за уровнем воды никто не следил. Защитные вышитые ленты валялись на земле. Я смотрел на город с насыпи, и молчащее поселение лежало передо мной, закрытое на все ставни и двери, и если бы не редкие люди, вяло копошащиеся на участках, его можно было счесть вымершим. Оживление замечалось только на пристани – там грузили лодку. Открытые ворота поскрипывали на одной петле. Я старался быть спокойным, но взгляд то и дело цеплялся за поваленный штакетник; отбитую черепицу; рваные сети, лежащие на берегу дырявые лодки, все эти признаки разрухи и неустроенности, и красные метки, красные метки умерших в домах повсюду. Город пропитывал запах дыма и гниющих водорослей. И ни следа светлых. Ни знака светлых. Громкие голоса с пристани неестественно отдавались в тишине. Я надеялся увидеть своих, но гомонили контролеры, которые из-за жары сняли свою контролерскую форму, оставшись в простых рубахах. Мое появление заставило их обрубить разговоры: но в следующий миг Нэацу поставил наполненную рыбой корзину и радостно воскликнул: – Командир Маро! Я в самом деле был рад его видеть. Нэацу должен был попасть во Вьюнок на несколько дней раньше меня. Он, как будто, был в порядке, возвращая мне ощущение нормальности. – Где светлые? Я не ожидал многого от Контроля, но еще ни разу контролеры не ухмылялись настолько гнусно. – Они…– на лице Нэацу мелькнула растерянность. Такого рыскающего взгляда я у него тоже не видел. – В вашем отделении погиб командир, светлый Маро. Командир Вейти. Должно быть, они скорбят. Отвратительное ощущение накрыло с головой. Стены отделения Вьюнка были высоки. Отделение Вьюнка было похоже на крепость посреди утлых лачуг. Я расшиб кулак, пока колотил дверь, борясь с желанием ее выбить, и когда ощутил, что меня разглядывают, чуть не выбил. Мне стало чуть полегче, когда я увидел, что впустили меня светлые; они были вооружены, но даже не спросили, кто я, и только что-то промямлили в спину. В отделении Вьюнка шла уборка. Наружу вытащили матрасы и одеяла; на веревках сушились верхние накидки; несколько светлых чинили одежду. Кто-то ремонтировал настил, кто-то копался в маленьком огороде, над кухней вился дымок, в общем, отделение жило прекрасной мирной жизнью, если позабыть, что творилось за стенами. При моем появлении все сразу побросали дела, провожая меня взглядами; я встал у главного здания, ощущая нарастающее напряжение, и резко представился: – Командир Маро, посланник господина Аллури. Где ваш командир? И снова никто даже не поднялся, чтобы принять верительные грамоты. Голову сжало подступающей болью: теперь у меня был опыт, я был готов бегать по двору и ловить темных, и отбиваться от светлых, и даже к страшному, что здешнее отделение отвернулось от света и валяется на траве в дымину пьяное. Но они молчали, и это было хуже всего. Когда затянувшееся молчание стало совсем неприличным, одна из женщин нехотя сказала: – Он умер. – Где его заместители? Кто-то, кого я не успел заметить, издал истеричный придушенный смешок: – Они умерли. – Где… – я понял, что повышаю голос, и постарался взять себя в руки. – Почему вы не в городе? Они молчали. Нет, так дело не пойдет. Каждый отводил глаза, ожидая, что ответит сосед; я понял, что начиняю закипать, и что обращаться ко всем значило ни к кому, и обратился к светлой, что заговорила первой: – Как твое имя? – Я Хаихито. За стенами, – она откинула со лба черные волосы и продолжила подшивать рукава: – смерть и бродят злые звери и злые люди и Тьма. Все верно, только Тьма уже здесь бродит. – Вы оставили людей города без защиты, – светлый на настиле продолжал бить по доскам молотком, и каждый удар отдавался прямо в голове, и я рявкнул: – Ты! Когда твое дежурство? Удары остановились; а потом светлый швырнул молоток и встал, складывая руки на груди, и объявил: – Я Нотори, это во-первых. Во-вторых, почему мы должны? Меня заметили. …что? – Мы за них рискуем собой – а они что делают для нас? Они нас защищали? Они продавали нас темным, эти простые люди. Они боролись за нашу свободу? Оказалось, это мы боролись за их свободу. Тьма все ближе. Наш командир умер – для чего? Остальные умерли – для чего? А мы? – Нас запрут здесь, как двадцать четвертое отделение, и мы все здесь умрем! Я быстро повернулся, но определить, кто из разозленных паникующих людей выкрикнул это. – Почему мы всем должны? – Нотори покраснел от гнева и на каждое слово взмахивал руками: – За что мы всем обязаны? В чем мы виноваты? Мы воевали, чтобы жить счастливо. Мы тоже хотим жить! – Мы же светлые, – промурлыкала Хаихито и перекусила нить. – Нас будут спасать последними. Все жизни ценны, а наши нет. Все достойны жить, а мы нет. Теперь они вскочили с мест и заговорили разом. И слушая гневные крики, испуганные крики, ненавидящие, я ощущал все большую растерянность. Это был саботаж. Бунт. Целое светлое отделение сложило руки и отказалось выполнять свои обязанности. Выполнять приказы. Следовать нашей миссии. Миссию нашего Знамени они поставили под сомнение и нашли неверной. Но как же… …будущее? Темный за спиной засмеялся, и вместе с холодом, продравшим все тело, я резко пришел в себя. – …понятно, кто Знамени дороже! – от крика Нотори все примолкли, осознав, что переступают грань, и я приказал: – Тихо. Они подчинились. Но общее оцепенение уже прошло, и теперь они переглядывались и даже ухмылялись. Они чувствовали свою вину, и потому готовы были огрызаться: они ждали, что я буду обвинять, и я мог, они ждали, что я буду угрожать, и я мог, хотя репутации светлого отделения повредит еще больше, если я стану силой вытаскивать людей за стены, а они цепляться за косяк, орать и упираться. И они все еще были перепуганной заведенной толпой, желающей хоть на кого-то выплеснуть свое отчаяние и страх. И я заговорил, тщательно следя за голосом: – Первое, что я хочу вам сказать – я сочувствую вашей потере. Я сочувствую вам, что ваш командир погиб, – я видел, что злость на их лицах чуть ослабла: кажется, мне удалось сбить накал. Хорошо. – И я благодарю вас за вашу службу. Магистр Юлао смеяться перестал. – Вы верно служили Знамени много лет. Вы были светом на этой земле, вы откинули Тьму назад, вы сражались с могущественным многократно превосходящим врагом, вы не позволяли ему запустить клыки в тех, кто безоружен и слаб, вы служили щитом и надеждой, пока вам хватало сил. Знамени Сефи вы важнее, – я сделал паузу, позволяя драматичности момента сыграть во всей полноте; а еще потому, что охрип. – Следующий поезд через Пеструю лодку идет через десять дней. Кто хочет, может остаться, кто хочет уехать – тот может уехать. Я посланник господина Аллури, и я выпишу вам разрешения. Вы можете перевестись в другие отделения или покинуть Знамя, если таково будет ваше желание. Я обещаю, что вас за это не осудят. – А если мы все уйдем? – громко спросила Хаихито. – Кто будет работать? Хороший вопрос. Если бы сейчас кто-то работал. – Я, – лаконично ответил я. – И пока Знамя не пришлет замену, я обращусь за помощью в Контроль. Упоминание Контроля отрезвило их разом. Кажется, у нас появилась самая устойчивая ценность. Я не ожидал, что мои слова растрогают их немедленно – но ведь Контроль, кто будет терпеть Контроль? – но светлым отделения хотя бы перехотелось бросаться на стены и выкрикивать обвинения. Оставалось дать им время. – Где я могу остановиться? – Где хотите, – Хаихито неловко махнула рукавом на главное здание: – У нас половина отделения свободна. – У вас восемь дней. Пусть каждый придет и сообщит мне решение. Я буду ждать. Главный павильон весь оказался свободен. Тут жил командир и его помощники, но я выбрал гостевые покои, держа в уме, что все двери открыты, и я все равно пороюсь в его документах. Отделение Вьюнка считалось сильным. Здесь даже пытались изучать Изменения, вызванные тьмой. Но за последний год из тридцати человек осталось десять, а теперь погиб и командир. Командиры отделений иногда погибали – особенно если ходили на задания вместе с остальными – но обычно находился кто-то способный и инициативный, кто занимал их место. Здесь не нашлось. Я сдвинул перегородки и устало выдохнул. Ощущение, что я грузил шпалы, а не сказал несколько слов. – И что это было? Я непроизвольно отступил к стене, когда темный придвинулся вплотную. Белая маска почти касалась моего лица; я почти чувствовал щекой ее гладкую поверхность. – Блистательный командир Маро не смог заставить светлое отделение себя слушать? – слова шуршали и шипели за белым фарфором как змеи. – Может быть, командиру Маро стоило попросить у каждого прощения? Бесполезные, выбравшие неподчинение людишки, и командир Маро выбрал их пожалеть? Я добрый. Я даже бесполезного неподчиняющегося темного мага жалею. – А я блистательный? Очень приятно. – Светлый Маро должен был расправиться с теми, кто начал орать первым, – магистра Юлао трясло так, будто это было что-то личное. Он сгреб мою накидку в кулак; я чувствовал, что он хочет вцепиться в меня и трясти, и кричать в лицо. – Припугнуть толпу. Я разглядывал его пальцы, мнущие ткань, и грустил. Если я постираю мою накидку, сумеет ли она это забыть? – Ты должен был привести их к повиновению; нож к горлу, твердая рука, публично казнить, заставить валяться в ногах, умоляя о… Темный магистр Юлао был возмущен. Был в бешенстве, прямо скажем. Я слушал его сладкие фантазии о том, как следует поступить со светлыми светлого отделения, пропуская все мимо ушей и дожидаясь, когда они закончатся. Фантазии становились все более изощренными и не заканчивались долго, и тогда я сказал: – Не хочу. Темный задохнулся от злобы. – Если они боятся даже выйти за порог. Если они не хотят защищать этот город. Если цели, которые нам дает светлый кодекс, для них настолько ничего не значат – я не стану их принуждать. – Даже в ущерб… твоему великому Знамени? – Я, командир Маро, вместе с сотнями других, создал Знамя Сефи. Таким, каким я хочу его видеть. И мы здесь добровольцы, а не рабы. Магистр Юлао бессильно уронил руки вдоль тела: – Ты надеешься, что они проникнутся твоими словами. И не уйдут. А если все уйдут? – Тогда во тьму этих светлых и это отделение. Значит, этот город не заслужил защиты. Значит, мое Знамя не заслужило верности. Значит, я плохой командир. Закономерно? – Непростительно, – еле слышно прошептал он. – Ну прости меня, – я прошел мимо и рухнул на постель, закидывая руки за голову. – Хотя можешь и не прощать. Я ждал, но никто не пришел. Снаружи, за бумажными стенами, светлые развели костер и собрались вокруг. Я тешил себя надеждой, что они сомневаются, но не мог сомкнуть глаз. Мы обязаны защищать страну, потому что мы скинули старую власть и стали новой властью. Мы обязаны, потому что Знамени Сефи платят за наши обязанности. Но светлые из обычного отделения мало получали от этой власти, и плата, и наши урезанные пайки, были несопоставимы с риском. Это темных растили особенными. Светлые были обычными людьми и, может быть, то, что мы на себя взвалили, не по силам обычным людям. Может быть, мы получили вовсе не ту свободу, за которую боролись. Я понимал светлых Вьюнка, и поэтому мне было их жаль. Их заменят. В Знамени достаточно хороших светлых, которые будут защищать город от чистого сердца. Но у нас не хватает рук – разве справедливо, что на хороших храбрых светлых будет падать двойная нагрузка? Настоящие достойные светлые будут надрываться и погибать первыми. Командир Маро, разве неправильно пожертвовать этими, никудышными?.. Я перевернулся на другой бок и зажмурился. Подголовник для сна в отделении Вьюнка был необычайно жестким. Возможно, я мог подобрать другие слова. Возможно, я мог надавить на гордость или чувство долга. Возможно, темный маг был прав. Как командир отряда, я видел, что у каждого случается момент слабости. И в этот момент человека достаточно поддержать, а не добивать, как предлагал темный. Но во время войны я мог сказать, что нам некуда отступать; пообещать, что война закончится. Когда закончится то, что происходило сейчас, я не знал. И мало тех, кому я обещал, дожили.

***

Проснулся я полностью разбитым. Воздух содрогался от гула; низкий звук струился по пустым улицам, пронизывая город. Шум, похожий, на грохот волн во время шторма; но это гудел темный монумент. Я пытался закрыть уши, но шум легко проникал в голову. В отделении ничего не поменялось: вчера матрасы и одеяла не убрали под навес, а ночью пошел дождь, так что светлые раскладывали их на просушку заново. Кто-то выпалывал на огородике невидимые сорняки, кто-то сметал с дорожки невидимые пылинки. Завтрак был готов, но у повара был такой мрачный вид, что еда вызвала у меня серьезные подозрения. Нотори выковыривал из досок лишние гвозди. Хаихито сидела на прежнем месте и распарывала зашитые наглухо во вчерашнем запале рукава. Я устроился между ними и спросил: – Как погиб ваш командир? Они оба говорили слишком складно для рядовых магов. Обращаясь к ним, я показывал, что не настроен враждебно; что не оставляю их в стороне; а еще именно они были зачинщикам, и поэтому им отвечать. Я знал, что люди на грани слома прежде всего хотят быть выслушанными. Даже если тебе в лицо будут кричать обвинения – тем лучше. Крик и плач лучше, чем молчание. – Мы зачищали остатки темного поместья в соседней провинции, когда еще не объявили карантин, – Хаихито пропорола ткань и скомкала накидку. Ее пальцы беспокойно бегали по ткани, словно не зная, чем себя занять. – Командир Вейти вогнал в руку занозу. Всего лишь занозу. Мы сделали остановку на острове, у него пошла пена изо рта, и… мы похоронили его там, в песке. У него вместо крови текла морская вода. А его первый заместитель осматривала обломки монумента в море во время отлива, угодила в яму и захлебнулась. А его второй заместитель несколько дней жаловался на головную боль, а потом разбил голову в припадке. А его третий заместитель обходила поля, устанавливая защитные знаки, потеряла сознание от жары и умерла. Цепь смертей от мелких, незначащих причин – я видел в этом почерк Тьмы, тем более опасной, что враг был невидим. – Мы не боимся, – Нотори в самом деле пытался оправдаться. – Но мы не понимаем, с кем сражаться. Я приказал им составить подробный доклад. Никто не помешал мне, когда я шел к выходу, но светлые провожали меня так, будто выйти из отделения было большой ошибкой. Улица, на которой стояло светлое отделение, была вся в красных метках. Ветер доносил прогорклый запах дыма. Если бы только заставить темный монумент замолчать: невыносимо. – На островах было поместье Фуэми, господина Волн. Он был старшим учеником господина Эмори; он мог содрать с человека кожу, начертить со внутренней стороны песни и надеть кожу обратно, и человек все еще оставался жив, – с удовольствием сказал магистр Юлао. Понятно. С этими темными мы тоже сотрудничать не будем. Город разлагался на солнце, как выброшенная на берег медуза. Я не поставил его выше светлых. – Ты сказал им столько похвал. – Отделение проработало пять лет. Не думаю, что они совсем не заслуживают хорошего слова. Едва ли их кто-то хоть раз благодарил. – А я понял вас, светлый Маро, – сказал темный, и его тон выдавал, что понял он плохое. – Светлый Маро считает, что его светлое знамя должно быть идеальным. И все, что не соответствует идеалу, он готов выкинуть прочь. Наказывают тех, кого желают исправить: но светлый Маро безжалостен. С глаз долой. Все ради цели… Нашел понятное тьме объяснение? Всю ночь не спал? Какой молодец. Может быть, отчасти он был прав. Контроль, по причудливой контрольской судьбе, занимал поместье бывшего темного главы города. Я постучал в ворота, и мне никто не открыл. Так. В городе я тоже не видел контролеров. Должно быть, в такой утренний час они еще спали. Но закрытые двери начали меня серьезно бесить. Я занес руку и остановил, не коснувшись досок. Над стенами поднимались яркие крыши из синей черепицы, а внутри было тихо. Внутри отделения пряталась Тьма. Пряталась внутри, как Тьма внутри почки, Тьма внутри нераспустившегося цветка, пряталась в скорлупе из дверей из стен, и я видел ее в изломе веток, и в блеске изогнутых крыш, и в бледном, душном небе. День был жаркий, но я ощутил охвативший тело липкий холод. – «…стук в дверь», – магистр Юлао провел пальцем по доскам, лениво, словно нехотя, играясь своей силой. – «Но кто же ответит?» Я не слышал, как упали засовы, но между тяжелыми створками показалась щель. Внутри отделения было спокойно. Синие дома утопали в зелени, а под верандой главного павильона валялась брошенная сандалия. Всего одна. Я достал меч. В напряженной, звенящей тишине я вдруг услышал приглушенные звуки ударов; и неразборчивые крики, которые показались мне знакомыми. Звуки доносились из бокового павильона. В павильоне был склад, и люк в полу, который был закрыт тяжелым коробом, а короб подпрыгивал, потому что то, что было внизу, в погребе, билось изо всех сил. Я сдвинул короб в сторону и взялся за кольцо. Из погреба пахнуло холодом; и стоящий внизу Нэацу сощурился от яркого света и облегченно выдохнул: – Командир Маро! Я подал ему руку, помогая подняться. Отмечая и осипший голос, и ссадины на лице, и костяшки, сбитые в кровь. Нэацу перевалился через край, мелко дрожа от холода, и сразу вцепился в мою одежду. – Я должен... Должен вам сказать... Они плывут в темное поместье. Я пытался... Нет. Контроль не мог. Контроль не мог быть настолько нагло, безбрежно беспечен. – Я пригрозил, что сообщу вам… – Нэацу коснулся широкой царапины на скуле и передернулся, оглядываясь на погреб. – Мне казалось, я был там вечность. За что? Нэацу уникально не везло. Я ни разу не слышал, чтобы Контроль избивал своих и запирал в погребе. Контроль никогда не был настолько жесток – по крайней мере, чтобы закрыть в погребе и забыть. Нэацу должны были выпустить. Если было, кому. Я знал, что уже поздно, когда вылетел наружу, когда двинулся сразу к главному павильону – главный павильон был большим и красивым, так почему не он. Когда открывал незапертые двери. Они все были здесь. Нэацу сунулся вперед, и темный с готовностью его пропустил. И закрыл лицо, сгибаясь в истерических всхлипах. Я аккуратно взял его за плечи, отводя в сторону. И сказал, твердо глядя в глаза, подернутые мутной пленкой: – Где могут быть вещи, которые они привезли из поместья? Он ткнул дрожащей рукой в боковые двери. Я знал, что увижу, но все равно застонал от лежащих на полу тюков и брошенных описей. Я видел вчера их лодку. Что может быть плохого, чтобы проникнуть в заброшенное темное поместье, когда светлые заперлись за стенами и больше не мешают? Что может быть плохого, чтобы спасти красивые хорошие вещи, которые злые светлые по злобности и скудомыслию хотят уничтожить? А потом они вернулись, и принесли в свое уютное и беззаботное отделение смерть. На столе стояла открытая шкатулка; я зацепился за неё взглядом и сразу отвел глаза. И едва сдержал грубые слова, когда тьма схватила меня железными когтями, разворачивая к стене, и прижала к лицу ледяную ладонь, закрывая глаза. – Я не смотрю, – мне удалось сказать это ровно, даже ощущая на себе омерзительное прикосновение; даже кипя от возмущения, потому что с командирами Знамени Сефи так не обращаются. Но темный убрал руки прежде, чем я ему врезал: – Хорошо, светлый Маро. Казалось, происходящее его забавляет. В главном зале еще тлели непогашенные лампы. Сюда принесли первых заболевших – они лежали на соломенных тюфяках, и им пытались помочь; рядом стояли плошки с водой и лекарствами. Остальные свалились там, где были, в проходах. Они умирали в страданиях, и помочь было некому. Я прошел мимо мертвецов, отмечая изможденные лица, и оплывшие бесформенные тела, и блестящую перламутром кожу. Если господин Волн – мастер изменений человеческого тела, в его подарке нет ничего удивительного. Я не мог цинично не думать, что шкатулка – это даже хорошо; это не темная тварь, которая пойдет в город убивать, и не проклятие, которое поползет дальше. Экспедиция вернулась ночью; к утру, скорее всего, все было кончено. – Они были живы, – Нэацу притих: его лицо было абсолютно пустым. – Вчера были живы. Как же так, светлый Маро? Нэацу из Контроля ни разу по-настоящему не сталкивался с тьмой. А Контроль никогда не терял отделение разом. Тьма может убивать медленно, а может очень быстро. Сквозь переливающуюся патину тьмы я вдруг ощутил нечто болезненное и острое; живое. Женщина-контролер лежала у выхода на веранду – из последних сил она пыталась выползти наружу – на досках остались царапины, а под ее ногти забились щепки, и ее кожа сочилась влагой и была готова стечь с костей и прилипнуть к моим рукам. Я с новой надеждой прислушался, и уловил еще один отклик. Двое из Контроля живы. Свет. – Вчера днем они дежурили, – Нэацу не сопротивлялся, когда я заставил его помочь перенести выживших в другую комнату. Его голос был по-прежнему мертвым. Ночью дневные дежурные отсыпались. Первыми погибли те, кто был в поместье; следом – те, кто сбежался посмотреть трофеи; а этих просто зацепило тьмой. Мужчина и женщина – скорее юноша и девушка, из какой-нибудь безопасной столицы, после каких-нибудь бесполезных курсов, приехавшие прямо от папы с мамой на далекий юг, чтобы здесь глупо и бессмысленно сгинуть. От вливания светлой магии им становилось хуже: они корчились в судорогах и хватали ртом воздух, и меня не оставляло ощущение, что я лишь растягиваю агонию. Надо было вызывать помощь из светлого отделения. Там врачи; там лекарства; там защитные амулеты и песни; поместье тоже надо зачистить. Нэацу – Нэацу был бесполезен – я перевел взгляд на темного, и тот сразу откликнулся, словно ожидал момента. – Я присмотрю за ними, – он склонился над больными, проводя над ними ладонью, и тем как будто стало легче. – Не бойтесь. Я приложу все старания. …все равно надо было что-то решать. Весть о гибели Контроля светлых шокировала почти так же, как Нэацу. Я даже не заметил злорадства – по-моему, они не верили, пока не увидели сами. Для сборов потребовалось больше времени, чем я ожидал, но светлые не пытались бунтовать. Прямые четкие приказы действовали на них гипнотизирующе. Магистр Юлао сидел у постели больного. Это было бы трогательно – если бы он не раскрашивал лицо полуживого человека кисточкой. Жирные красные полосы пауком охватывали голову и спускались человеку на грудь. – Светлый Маро, – казалось, если снять с темного маску, под ней окажется только смеющаяся тьма. – О, светлый Маро. Вы оставили этих людей на мою милость, и я решил, что вы не против, если я использую любые методы. Больные контролеры были завернуты в белые полотнища, с ног до головы. Я в несколько шагов оказался рядом, чтобы сорвать ткань хотя бы с лица, дать им дышать, но остановился. Они уже не двигались – широко открытые рты закрывали бинты, натекшие лужицы краски жирно поблескивали. – Светлый Маро, сперва они должны вызреть! – вопреки укору, магистр Юлао мне не препятствовал. Я остановился, так и не коснувшись ткани – чувствуя кончиками пальцев пульсирующую под белизной тьму. Человеческие сердца внутри коконов ровно и уверенно бились. Кисточка прикасалась к ткани нежно, почти бережно, со всей теплотой, которую темный магистр мог бы выразить: – Если бы я стал магистром, это был бы знак моего поместья, – он завершил движение, любуясь. «Чистота». Он выбрал для себя знак «Чистоты». Он дыма благовоний кружилась голова. Я постарался сдержать тошноту и хрипло сказал: – Долго придумывал? Контролеры напоминали безжизненных раскрашенных кукол. Едва ли во время ритуала темный магистр проявил к ним хоть каплю милосердия. Мне хотелось выйти наружу, вдохнуть чистый воздух, но я заставлял себя остаться. В комнату попытались вломиться светлые, судя по взглядам, резко начавшие что-то понимать, какие именно эксперты заменят светлых, если светлые будут плохо себя вести, но я взмахами рук заставил их выйти. – Ты превратил бедняг в своих слуг, чтобы защитить от проклятия? – Они будут жить. Они даже останутся людьми, – темный поднялся и легко пожал плечами: – Я могу управлять тем, что принадлежит мне, и я счел, что у нас нет другого выхода. Ведь человеческие жизни стоят своей цены… так, светлый Маро? Полагаю, именно мне придется увидеть, как отреагируют контролеры, когда очнутся и узнают, что они теперь слуги темного поместья. Если они не будут рады, то даже не знаю, зачем это все. Беготни вокруг отделения Контроля вышло столько, что даже местные выползли на шум. Ожили, я бы даже сказал, и все наконец занялись делом – зеваки лезли и глазели, светлые отгоняли зевак. Больных контролеров перенесли в наше отделение, потому что их все равно некуда было девать. В подземельях отделения Вьюнка не оказалось ни пленников, ни закруток – всего лишь несколько очень хорошо экранированных помещений. Я проверил камеры сам, и проверил прочность дверей и засовов, убеждаясь, что тьма не сумеет вырваться, пойди ритуал не так. Командир Вейти был талантливым магом и увлеченным исследователем. Еще одна потеря. В череде бесконечных невосполнимых потерь. Солнце опускалось в грозовые облака, и вечер оставался тяжелым и душным. Нэацу набирал воду в кувшин, не замечая, что вода льется через край. Над стенами еще поднимался дым. Всегда мечтал пожечь отделения Контроля. Но праздник есть, а ощущения праздника нет. – Хозяева земли владеют своими подданными, – магистр Юлао растирал в тушечнице алую тушь, пачкая пальцы и, казалось, желая погрузиться в нее целиком. Темный лучился ликующим довольством: прошлые неудачи были забыты, а темные вещи он, очевидно, забрал у Контроля, пока я не видел. – Владеют их душами и телами, жизнями и судьбами… Руки темного, окрашенные в красный, вызывали отчетливый приступ неприязни. – Чтобы насылать в наказание мор? – Чтобы защищать! – темный вытер тушь полотенцем и небрежно кинул его в сторону, выдавая привычку человека из поместья со слугами, и взял кисть. Полотенце я забрал. Сжигать его придется в специальной железной жаровне. – То есть ты можешь вылечить людей, – конечно, я не пошел бы на такое; но мысль, внезапно вспыхнувшая, захватила сознание. Кисточка остановилась. – Я больше не магистр. У меня нет поместья. И у меня совсем нет власти, – «все было отнято у меня» звучало за его словами. – Я могу приложить все силы для одного человека… На этот раз я успел уловить его движение краем глаза – но все равно внутренне вздрогнул, когда увидел белую маску прямо перед собой, и чуть не врезался затылком в стену. Алая капля на кончике кисти гипнотизирующе блестела, и мне не сразу хватило слов: – Ты смеешься? – А, светлый Маро, – кажется, он что-то понял, и это на самом деле его рассмешило: – Вас напугали темные поместья? Я не получу над вами власть и не смогу вами повелевать. Я не собираюсь владеть этими людьми – они мне не нужны, я использовал их для тренировки, и вы, в любом случае, не такой, как они. Его голос звучал успокаивающе; убаюкивающе; и чем дальше, тем с большим нажимом. – Это хорошая тушь, которая хранилась в золотом шелке, и это просто отметка, которая оградит вас от влияния господина Волн. Темные господа не могут забрать чужое. Здесь опасно, и это разумная мера. Мы говорили с вами, светлый Маро, о принятии помощи. Это было так возмутительно, что вызывало не злость, а нервный смех. Даже не учитывая сомнительную подоплеку ритуала, я бы не согласился; то ли наивность, то ли наглость темного не знали меры. – Я светлый командир. Мне твои темные ритуалы… Нет. – Светлые командиры мрут здесь даже чаще, чем в других местах. Я поморщился и отодвинул тушечницу, чтобы пройти мимо. – Светлый Маро. В самом деле, вам следовало признать мою правоту. Это не было больно. Это не было даже неприятно. Я ощущал лишь усталость, огромную, безбрежную усталость, не позволяющую пошевелиться, и неведомое раньше спокойствие. Больше не надо было сражаться; не надо было мчаться куда-то, не надо было быть светлым Маро; достаточно закрыть глаза, и позволить тьме... Это не страшно. Совсем не больно. Не будет последствий… Исчез шум темного монумента, отделенный темной глубиной, исчез вечный запах гари от спаленных домов и погребальных костров, исчезла головная боль, исчезли страхи и сожаления, исчезла выматывающая необходимость постоянно идти вперед. Мне было все равно – мне никогда еще не было так хорошо от того, что мне все равно. И только что-то внутри царапалось, кричало, надрывая голос, и билось, мучительно заставляя очнуться. Я видел белую маску – если бы это было человеческое лицо, если бы я видел эмоции, я бы смог зацепиться – но взгляд соскальзывал с безучастных линий. Я ощущал, как чужие пальцы изучающе скользят по лицу, как обхватывают затылок, поворачивая голову и удерживая; я чувствовал влажное прикосновение кисти, и даже привкус туши, когда линии дошли до подбородка. Все равно. Просто закрыть глаза. А потом чужая воля исчезла. Я прижал кулак к груди, задыхаясь от отвращения к себе. Весь мир был душным и отвратительно-блеклым, а внутри копошился клубок склизких червей, и мне было так тускло, так гнусно и мерзко, как будто светлый кодекс разорвали и сожгли у меня на глазах. Хотелось вывернуться наизнанку. Я чувствовал себя запятнанным. Линии на лице мешали, и я провел по ним ладонью, с отупелым равнодушием разглядывая разводы. Темный дергано пошевелился, словно бы ощущая неуверенность. И тогда я ударил. Со всей магией и яростью. Он действительно этого не ожидал; по крайней мере, он упал на колени, оглушенный, обхватывая голову руками, и я сделал знак светлым и приказал: – Взять его. Итоги дня: светлые разложились морально, Контроль физически, а темный магистр Юлао совсем потерял берега.