Вызов

Я сам задвинул засовы и закрыл все двери, оставляя темного там – в темноте. Дерево под пальцами было теплым; начерченные песни серебрились во мраке; стены камеры, каменного мешка, были прочны. И я поднялся по ступеням, прочь из холодной подземной тьмы. Темный остался. Ночь была мутной и белесой, и даже вверху, вдали от подземелья, не дышалось легче. Я обошел город, обновляя заклинания, и обошел места гибели светлых, и ничего не нашел. Жители смотрели на море водянистыми глазами. На берегу гнили водоросли. Мне казалось, что волны давно уже захлестнули берег, и мы смотрим через толщу воды, и тонем все глубже. Я больше не слышал темный монумент, и попытки ощутить то, что я ощутить не мог, и накатывающие головокружения, доводили все сильнее. На пепелище, оставшемся от отделения Контроля, тоже не было ничего интересного и, окончательно разозлившись, я пошел искать лодку. Утро получилось так себе. Порывистый ветер срывал с волн белую пену. Я понял, что переоценил силы, как только вышел за мыс – как только волна подхватила лодку, сделав её почти неуправляемой. Ничего не поделаешь, лодкой должны управлять двое, я был один. Но даже это не помогло до конца проснуться. Мой командир, господин Аллури… Я представлял темного в камере – замершего в темноте, ни шороха, ни дыхания, только его глаза поблескивают во мраке как две мертвые луны. Я не хотел, чтобы светлые говорили с ним, чтобы попали под его влияние, и поэтому запретил спускаться вниз. За день-другой без еды и воды ни один темный – к сожалению – не умирал. Я подозревал, что ему даже не повредит. Мой командир, господин Аллури. Темные маги могут влиять на разум. Пусть я светлый, и он взял меня под контроль всего лишь на короткое время – никто в одиночку не выстоит против тьмы. Но темный себя выдал. Он мог повлиять на мой разум в ключевой момент – а он себя выдал. По такому мелкому, незначащему поводу. И вместе со злостью я чувствовал безграничное удивление. Острова лежали вокруг, красивые и ладные – потому что господин Ожерелья сотворил их такими. Скалы, и сосны на скалах, прибой, и бездонные провалы, куда падали темные реки, глубинные водовороты, начавшие свой бег тогда, когда все началось. Большинство островов были безлюдны – нет источников пресной воды – потому что господин Ожерелья, создавая красивую картинку, забыл об этом. Солнце рассыпалось по волнам обжигающими блестками. Лодка карабкалась на очередную волну, а потом ухала вниз, от весла болели руки, и осыпающие меня соленые брызги не были такими уж веселыми. Берег то появлялся, то пропадал, и мне казалось, что он вовсе не приближается; морю было наплевать на мои стремления и идеалы, и вместо великой борьбы я, светлый Маро, боролся с течением. «Мой командир, господин Аллури. Должно быть, если я пропаду здесь, в синем безмятежном просторе, меня не найдут». Это была новая мысль, и даже неожиданная. Боковая волна неудачно ударила о борт, и в следующий миг вода была вокруг, бурлящая, полная острых скал, и меня швырнуло на камни, протащив по дну, и я рванулся вверх, успев глотнуть воздуха, и следующая волна накрыла снова... «Останется темный, запертый в темноте; на берегу останутся бесполезные светлые, потерявшие свет; но мир продолжится и без меня, потому что он всегда продолжается, и только моя история оборвется – и мои цели, и мои стремления пропадут впустую. Как оборванная на середине строка – пропадает, они все пропадают». «Наша жизнь мимолетна, – говорил Эмиль. – Мимолетный сон». Эмиль прошел всю войну и не получил ни царапинки. На берег я выполз. Не сразу, но выполз. Солнце едва пробивалось через тучи, и я рассмеялся от внезапного переживания собственной смертности. А потом я долго вылавливал из воды перевернутую лодку. Но, думаю, я не буду рассказывать об этом в докладе, а значит, это не заслуживает упоминания. Острова растаяли в ночи один за другим. Я разжег небольшой костерок, не видный с воды, чтобы высушить вещи. В горле еще першило от соленой воды. К темному монументу я, очевидно, не поплыву, и в темное поместье тоже. Идя неправильным путем, надо уметь останавливаться – и возвращаться назад. Кажется, это сказал господин Аллури во время обсуждения одной тактической операции. Но, как по мне, фраза заслуживала быть внесенной в светлый кодекс. Искры от костра поднимались к небу. Мне всегда казалось, что мои слова подобны этим искрам – они, конечно, погаснут во мраке, но перед этим осветят что-то. А потом я заметил на соседнем острове оранжевую точку. Я сразу погасил огонь, хотя его не было видно, и притаился, вглядываясь в ночь. Кто-то на соседнем острове жег костер; уже точно не Контроль, и едва ли рыбаки или светлые, и разумнее всего предположить, что это был враг. Я смотрел на пляшущий огонек всю ночь. Едва ли стоило выдавать, что рядом, на соседнем острове, находится светлый маг, и ощущение близкой опасности было простым и уютным. Так что к могиле командира Вейти я вышел утром, потому что всю ночь пялился на соседей. Командира Вейти похоронили в полосе прилива, чтобы не дать тьме, поселившейся в нем, укрепиться. Могилу завалили камнями, и воткнули в песок траурные флаги, и обвязали камни веревкой с двадцатью узлами и перламутровыми раковинами. Казалось, светлые были готовы выстроить для своего командира монумент, если бы им хватило духу вернуться. Но чем ближе я подходил, тем больше видел тревожных примет. Валуны мог потревожить шторм, и нарушить рисунок, и перевернуть ракушки, но… Могилу разрыли.

***

Обратно я вернулся благополучно. Да, я промахнулся мимо пристани, и мимо города, и мимо мыса, но причалил я хорошо. Почти умело. По крайней мере, лодка на этот раз не пыталась уплыть без меня, и когда я вытащил ее на берег, и высушил после очередного купания одежду, и вытряхнул песок из волос, я стал похож на соответствующего должности светлого. Переход через мыс не занял много времени. Зато сверху я мог увидеть необычайное – светлые вышли за стены и скорбно готовили лодку. Рядом топтался Нэацу, пытаясь что-то сказать, но как только он открывал рот, его перебивали. – Мы, светлые, не бросаем светлых, – с чувством вещала Хаихито. – Мы найдем его тело и похороним, как полагается. Бедный командир Маро! Я был готов, что они разочаруются – но светлые выглядели так, будто я что-то нарушил. Я посмотрел на свернутые траурные флаги, которые были единственным, что местное отделение готовило с отдачей и тщательностью, и сказал: – Есть новости. Если живых светлых еще можно было использовать, то мертвые светлые совсем не имели ценности. Но достать тело врага, чтобы поглумиться, было вполне в духе темных. Я не мог придумать ни единой омерзительной вещи, которая бы не была в их духе. Светлые слушали с возмущением, и мне было отрадно видеть, как меняется их настрой. Найти понятного противника, с которым можно бороться, дорого стоит. – А где магистр Юлао? – спросил Нэацу, когда мы возвращались в отделение. Посланник Контроля выглядел не до конца пришедшим в себя и был сосредоточен и мрачен. – В подвале. – А...– он явно искал подходящий ответ, – вы быстро. Пришел к тому же результату, что Эмиль? – А что случилось? – спросил Нэацу после паузы, которая казалась ему вежливой, до смешного напоминая своего куратора. Я приготовился слушать глас совести, требующей выпустить темного из подвала; может быть, он сможет меня убедить, и мне станет легче. Нэацу выслушал внимательно, кивая, и только уточнил: – И он еще жив после такого? И правда. Воспоминания о запертом в камере темном маге вернули головную боль. Прошло уже... почти трое суток; я не планировал такой длинный срок. – Но оставлять его в полной изоляции, после этих пяти лет, после того, что сделал Эмиль... Вы осознаете, насколько страшно для него именно это наказание? – Я знаю. Именно поэтому я это и сделал. Я отправился в подземелья сразу, как только вернулся. Моя печать осталась неповрежденной: сюда никто не спускался. И я остановился напротив двери, считая в голове слова. Я старался не вспоминать, старался выбросить из головы, но возвращался к нему снова и снова. Темный маг – не то, что возможно запереть и забыть. Магистр Юлао играл в свои иерархические игры, и если я хотел исполнять Задание, я должен был доступно очертить границы. Я не хотел становиться тюремщиком; я не хотел его дрессировать, вбивая правила, ломая под себя, пока он был слаб, и я мог это сделать. Я злился на темного за то, что он делал со мной. Ведь в нашем светлом будущем, не снова… я хотел оставить прошлое за спиной. Не окунаться снова во всю эту грязь. Но беспомощный заключенный – не то, что может поколебать мою светлую решимость. Я открыл дверь. Темный сидел у дальней стены, прямо как я представлял. Я заранее приготовил слова, но он даже не заметил моего появления. – Ты можешь идти, – сказал я совсем не то, что собирался, чувствуя, как мой голос напряженно звучит в тишине камеры. Темный не пошевелился. Я наклонился над ним, заглядывая в глаза, мутные, как у начавшего подгнивать трупа – они вовсе не походили на две луны. И неуверенно положил ладонь ему на плечо. Его сердце билось, сильными, медленными ударами, мучительными толчками перегоняя вязкую кровь. Я ощутил под ладонью напряженные мускулы, выкрученные судорогой, и потянул его на себя – все равно, что стараться сдвинуть скалу. Я сломал темного магистра? Я с трудом проглотил ком в горле и позвал: – Темный маг Юлао. Имя соскользнуло с языка и погасло эхом. Произнести его оказалось проще, чем я думал; но именно это точно что-то сломало. Темный наконец поддался – его тело расслабилось, подчиняясь, и я поднялся и потянул его за собой. Он шел следом спокойно, и только на верхней ступеньке поднял голову к небу, ловя на лице солнечный свет. Я привел его в свои комнаты, радуясь, что местные светлые сюда не заходят, и сразу принялся рыться по полкам, готовя укрепляющий отвар и то и дело оглядываясь, ожидая нападения, вспышки, чего-нибудь. Нарастающее смятение не сбивало; я только повторял очередную песню из сотен песен, как делал всегда. Придет светлая весна Но ничего не изменится Ничего не изменится Придет беззаботное лето И ничего не изменится Ничего никогда не изменится Придет осень Осенью все умирает Но измениться должно же? – Придет зима. Зимой только становится темней, – тихо продолжил темный, принимая чашку. Его глаза были как две дыры в никуда, как окна в брошенном доме, пустом, разрушенном, разбитом. Но магистр Юлао не выглядел сломленным. Только опустошенным. Я сел напротив и твердо сказал: – Давай заключим договор. Я долго думал над тем, что могу сказать – чтобы темный не мог извернуться и трактовать иначе. На каждое мое слово у темного найдется десять обоснований, почему я не прав. – Так вышло, что мы действуем вместе. Я готов следовать нашему Заданию, ты – я не знаю твоих мыслей, но мне остается предполагать, что ты тоже. А для этого необходимо доверие, – мой командир Аллури, я так надеюсь, что мой доклад навечно останется в глубинах архива, и потомки не узнают о беседах светлого Маро с темным магистром о доверии. – Ты темный маг. Ты сильнее всех нас, и я могу полагаться только на твою добрую волю. А подобные поступки... доверие... разрушают. – Я сделал это не для забавы. Иначе ты стал бы сопротивляться и смазал рисунок. Магистр Юлао сказал это так искренне, так ровно, словно не понимал, насколько сам себя закапывает. Я отогнал нахлынувшие эмоции, стараясь, чтобы ни одна не проявилась: – Если я запрещаю – ты исполняешь запрет. Даже если не понимаешь – ты исполняешь запрет. Я не стану терпеть неисполнение своих запретов. Темный молчал, смотря в чашку, и поворачивая ее так и эдак. Я считал про себя. На второй минуте мне показалось, что он издевается; на пятой – что он рассматривает чашку и жидкость, находя опору в ощущениях. На шестую минуту он сказал: – Хорошо. Не то, что я ожидал. Но давить на темного дальше было небезопасно, и я взял чайник, притворяясь, что крайне необходимо набрать воды именно сейчас. Победа как будто была за мной – я не чувствовал себя победившим, и передышка нужна была мне. Слова темного нагнали меня на пороге: – Сначала мне было смешно. Я думал, что вы где-то рядом, и я пытался с вами разговаривать. Потом меня начало это злить, и я попытался сломать заклинания – но ваши заклинания действительно хороши. Потом я понял, что это бесполезно. Он не ожидал, что я брошу его в камере и уеду? Что ему останется только ждать, не зная, когда я вернусь, и вернусь ли вовсе? В самом деле? В самом… – Светлый Маро, вы отдаете себе отчет, скольких людей вы подставите своей смертью? Я задвинул перегородку. В самом деле, я ждал момента, когда смогу нанести последний удар – это не только избавит мир от тьмы. Это решит столько противоречий. Когда я вернулся, магистр Юлао согнулся над очагом, впившись пальцами в предплечья. Так сильно, что на одежде проступали кровавые пятна. Я остановился в двух шагах – магистр Юлао был не в порядке, и он собирался пережить это в одиночестве. – Я представлял, как отправлю в камеру тебя, – вопреки всему, его лицо оставалось безучастным, а голос чист. – Как ты проводишь там дни, умоляя о прощении и теряя надежду. Искра за искрой. Это развлекало меня первое время. Едва ли он мог рассчитывать заполучить мою симпатию такими признаниями. Но будь он лживым притворщиком – прямо как я – работать с ним было бы сложнее. – А потом? – А потом развлекать перестало, – он выпрямился, и его руки безвольно соскользнули на колени. Его пальцы снова были окрашены красным, и я с трудом отвел глаза. – У меня есть условие. Два условия. Перед своими запретами вы меня выслушаете. Я кивнул. Темный не был бы темным, если бы не отвоевал себе пространство для маневра. Хоть я и представлял все его слова заранее, он был в своем праве. – И второе, – он усмехнулся; это выглядело, будто по белой маске прошла трещина. – Вы знаете, насколько для меня важно ощущать этот мир. Не думаю, что я смогу простить это снова. – У каждого есть то, от чего он отступать не станет, – я выдержал его взгляд. Конечно, это было лишь временное перемирие. Темный попробует продавить свою волю снова – но, хотя бы, не сейчас. Командир Аллури, мое Задание продолжается. Я пошел на огромные уступки, темный магистр думал, что пошел на гигантские уступки. Это определенно был не Путь Света, но мы куда-то двигались. Больные контролеры так и не переродились ни во что ужасное, и я перевел их наверх. Под слоями ткани оказались обычные человеческие тела – все, как обещал магистр Юлао – без следа изменений или порчи, и теперь люди досыпали в обычном целительном сне. За ними приглядывал Нэацу. – Они меня не били. Просто я сопротивлялся. Оказалось, они ездят в поместье не в первый раз, – пожал он плечами, поняв, что я разглядываю синяки на его лице. – Сначала я был в ярости – представлял, что напишу в докладе, чтобы их сняли – потом… мне кажется, я что-то слышал. Может быть, тогда я уже понимал, что что-то не так. Мне просто хотелось, чтобы меня выпустили. Так это бывает. Нэацу двигался, говорил, дышал – все как обычно. У меня было ощущение, что что-то в нем потерялось. – Все происходило так близко… Меня не назовешь невинным человеком, командир Маро. Но, когда видишь столько смертей, бессмысленных, глупых смертей, в тебе тоже что-то умирает. Не знаю, как справляются светлые. Плохо. Конечно, хорошо, мы справляемся. – …не в первый раз? – вдруг зацепился я за упоминание. – Я слышал про тайники в городе. Но раньше сходило с рук. А вот светлые в городе умирали. От того, что опасные вещи таскал в город наш любимый улыбчивый хороший Контроль. Я погасил приступ злости. Все это было бездоказательно и уже бесполезно. – У них был шанс, позови они сразу на помощь светлых? – Нэацу спросил это с болезненным интересом, как будто надеялся, что случившееся можно развернуть назад. –...немного времени у них было. Будь на месте командира Вейти кто-нибудь вроде командира Врат Юга, Райтемо, то давно вломился бы в отделение Контроля и устроил обыск на всех их складах – но командир Вейти оказался слишком вежлив и мягок. Контроль мог броситься за помощью в отделение светлых – но у местного Контроля были слишком плохие отношения с отделением светлых. Ряд мелочей, обычные споры, и ничего не изменишь. После того, как меня не удалось похоронить, светлые начали имитировать полезную деятельность с большим рвением – они вытащили во двор оружие и провожали меня повышенным вниманием, считая каждый мой жест исполненным смысла. А может быть, ждали, когда я наконец упаду бездыханным, следуя за остальными. – А где горожане хоронят мертвых? – я остановил Нотори, проходящего мимо раз в третий. Изучая город, я не заметил кладбищ – а, с учетом количества погибших, здесь должны быть не просто могилы до горизонта, а целые траншеи. – Их забирают могильщики и увозят на… чумной остров, что-то вроде того... – Местные изгои, – Хаихито прокралась незаметно, появившись за его спиной. – Калеки и разные уродцы с неизлечимыми болячками. Им оставляют еду и вещи за то, что они увозят трупы. Командир с ними разговаривал – горожане их не любят, но они совсем безобидны и никому не делают зла. Конечно. А вот мы и проверим. Остров, полный смерти – изменений, гниения и распада – должен быть для тьмы изысканным пиршеством. Ночь прошла спокойно – я всю ночь перебирал записи командира Вейти и не гасил лампу, и был уверен, что темный тоже не спал, хотя я и не знал, что он делал. Одно беспокоило меня все сильнее – темный уже несколько раз приближался ко мне вплотную. Я позволил тьме быть рядом – неподобающая беспечность; моя хваленая внимательность притупилась. Темные использовали подобные приемы в бою как временное оглушение противника; и если темный мог взять под контроль мой разум, мог и это. На этот раз я успел отследить его приближение – успел ощутить, что он стоит уже за спиной, и это мягкое, гнилое чувство правильности и спокойствия, и кисточку в его руках, прикосновение к коже… я ударил первым. Поднос упал, и чашки покатились по полу, расплескивая воду. Темный проводил их растерянным взглядом. – Я хотел извиниться, – сказал магистр Юлао. – Может быть, я не понимаю в точности, в чем моя вина, но я вижу, что принес тебе вред. Я принялся собирать осколки, заставляя сердце биться медленнее и пережидая унизительный отголосок страха. Есть некоторая граница между осторожностью и паникой от случайного жеста. Темный нашел в себе наглость пройти по складу и забрать самую лучшую одежду – ту, которую командир Вейти надевал на торжественные приемы, а может, не надевал вовсе, и темный щеголял в ней величественно и совершенно неуместно. Чашки он очевидно забрал там же, посчитав наши обычные слишком простенькими, а что было в них, я даже предполагать не смел. Сейчас оно все разлилось по полу и было всего лишь горячим. Мне хотелось многое сказать темному – и не хотелось вовсе. Я был готов обсуждать принципы светлых – но не себя. Любая информация пробивала в моей защите брешь; тем более, темный все равно ничего не поймет. Хотя он тем более не поймет, если я буду молчать. И репутации светлого командира Маро точно повредит, если за мной будет таскаться темный маг и ныть, что не понимает, на что я обиделся. – Контроль над разумом – одна из причин, почему темных ненавидели, – я тщательно отмерял слова, но скрыть эмоции не смог. Темному магистру они безразличны; это нормально; но не мог он не понимать? Не мог же? – Ты использовал на мне то, против чего мы боролись. Истинные светлые не срываются на крик, иначе бы я сорвался. – Некоторые из нас были откровенно плохи, – темный как будто тоже сдерживался. – Но обычно люди согласны быть сытыми, в безопасности, и чтобы кто-то решал сложные вопросы за них. Люди в этом городе – я уверен, они радостно вверят свои жизни в чьи угодно руки. Ненавидеть можно за причиненное зло – но просто так? Я хотел помочь. Я был вынужден – мои действия были оправданы, ведь ты даже меня не слушал… Его слова превратились в монотонный шум. Мне казалось, что все это, и «ты меня вынудил» и «что в этом плохого, докажи» я слышал не раз, и мне заранее становилось тошно. – ...я готов признать, что со светлыми поступали плохо; и именно это вас испортило, и вы перестали понимать правильный порядок вещей... – Я не соглашался. Темный остановился. Что бы он ни плел, это было слабым местом в его оправданиях. Я поднял поднос и сунул ему в руки, и высыпал сверху осколки: – Я знаю, что ты не считаешь меня за ровню; не уверен, что даже за человека; но, раз ставишь себя выше, думай, пожалуйста, как должно высшему: о последствиях. Тут меня запоздало догнало осознание, что магистр Юлао шел ко мне именно с этими чашками; шел извиняться; и от какой мучительной сцены я оказался избавлен благодаря паническому порыву. Свет вел меня. Темный опустил глаза. Он напоминал мне маятник – так же легко возвращал равновесие и продолжал движение по заданной траектории: – И что светлый Маро нашел в поместье, или же на монументе? Нет, – исправил он сам себя, – на месте гибели командира вашего отделения? Вы нашли там тьму, светлый Маро? Ему точно об этом никто не говорил. Это было несложно, но все же – как он сумел меня так точно просчитать? Рассказ темный выслушал безо всякого удивления. – …и я не слышал ни слова о сражениях здесь с темным Фуэми. Я вообще не слышал это имя. Светлые из отделения были не местными и тоже не слышали; в записях командира Вейти имени не было; горожане молча пучили на меня рыбьи глаза. Только магистр Юлао знал – и все, что стояло за ним: – Может быть, он хорошо спрятался.

***

Следующие похороны долго ждать не пришлось. Я наблюдал издалека, как горожане принесли на берег завернутое в мешковину тело и оставили вместе с двумя корзинами. Люди не плакали и не грустили – избавлялись от мешающей вещи. Командир Вейти оставил записи о городе, когда его перевели сюда четыре года назад. «Поселение мало затронуто войной, а местные жители трудолюбивы и равнодушны, и прежде всего следуют установленному порядку». Как по мне, Вьюнку срочно требовалась помощь: но таких городков, как Вьюнок, требующих срочной помощи, у нас было множество. Могильщики прибыли в сумерках. Два человека с закрытыми лицами забрали груз и отплыли; чумной остров ничем не отличался от остальных островов, и мы следили за ним весь следующий день. Я не хотел ждать долго. Я не был уверен, что светлые не передумают быть отважными; или враги не спохватятся и не сбегут, или не сотворят нечто паскудное и темное с телом светлого мага. Но я не видел в острове тьмы – точнее, я мог увидеть тьму везде, и в ущелье, глубоко рассекшем скалы, и в кривых деревьях, но не мог ощутить настоящую явную тьму, подобную той, которая была совсем рядом в облике магистра Юлао. – Мне нравится жемчуг, – темный магистр лежал прямо на земле, разглядывая на просвет крупное жемчужное зерно. Целый короб, наполненный отборными жемчужинами, и кораллами, и перламутровыми раковинами привез Контроль из темного поместья. – Я вижу в нем хорошую метафору. Что-то попадает в твой внутренний мир, мешающее, чуждое, заноза, от которой невозможно избавиться; и чтобы защитить себя, ты оборачиваешь это в слои понимания, слова оправданий, пока не начинаешь чувствовать родство, пока эта красивая, сияющая оболочка не становится прекрасной в твоих собственных глазах. Но в глубине это все еще воткнутая в тебя игла. Жемчужина светилась нежным внутренним светом, скользя между его пальцев, и это было одновременно отталкивающее и притягивающее зрелище. Я видел в метафорах темного нечто подозрительное, и неохотно поддержал разговор, чтобы перевести тему: – Не ожидал в темных такой чуткости к красоте. Такой сумасшедшей жажды жизни и внимания ко всем явлениям мира, которая была у магистра Юлао. Мне всегда казалось, что темные любят искусственно созданный мир и самих себя. – Я родился и вырос в темных поместьях, Туманное поместье, Поместье Холодной весны. Меня учили видеть сокрытое, и видеть, как слова обретают форму, а форма становится звуком, а звук росчерком кисти. Меня учили, что тьме принадлежит мир; нет смысла не любить то, что тебе принадлежит. У меня аж дыхание перехватило от знакомых названий. Магистр Юлао умолк, дожидаясь реакции. – Продолжай. Я внимательно слушаю. – Я знаю, что ты слушаешь. Доклад сам себя не придумает, – темный сказал это с открытой неприязнью. – В разговоре должны участвовать двое. Где ты родился? Кто твоя семья? Или тебя подкинули под дверь светлого отделения с мечом в зубах и умением разбирать по складам светлый кодекс? Темный берег. Луна на волнах прибоя, и лодка. Огни на темных холмах. Вспыхнувшие воспоминания были так ярки, что мне потребовалось время, чтобы ответить: – Ты угадал, многомудрый темный маг, так все и было. Светлые отделения существуют всего пять лет, но не суть. – Скажи правду, – устало попросил он. Когда я думал о прошлом, я вспоминал жемчужную луну над морем, и волны, и темные силуэты на песке. Я вспоминал лодку, и неловкие объятия, слезы и прощание, и чужой страх. Моя мать и сестры ныряли за жемчугом, мой отец и братья ловили рыбу, но чаще не было ни жемчуга, ни рыбы, а детей в семье было шесть – и шестой оказался светлым магом и должен был бежать. Светлых видели в холмах, но там же темные ищут их. Ты не должен попасть к темным живым – светлых запрещено укрывать; и если меня поймают и узнают, откуда я, то моей семье и моей деревне грозит казнь. Не возвращайся. Пожалуйста, не возвращайся. И я забыл берег, где для всех утонул в ту ночь, и море, и лодку. – …я искал их после войны: но деревни больше нет, и провинция тоже… поменялась. Я помнил огни на холмах – я так любил, когда они горят. Таких историй у светлых тысячи. Я рассказал это, отчасти надеясь, что темный магистр признает вину и ответственность темных за это. – Глупые существа, что тебя породили. Эгоистичные и жестокие, – сразу определил магистр Юлао. – Поведение неудивительно, впрочем… За тебя им бы заплатили столько, что они легко бы подняли остальное потомство. Я немного чувствовал вину за это. Мои попытки расспросить про господина Фуэми наталкивались на стену недоговорок; магистр Юлао только с усмешкой сказал, что его поместье было многолюдным и шумным подобно волнам, и что все проходит, подобно волнам и приливу; а потом отмахнулся широким жестом: – Не бойтесь, светлый Маро, вам ничего не грозит: я с ним справлюсь. И все. – Но, светлый Маро, разве мы идем не договариваться с темными и не возвращать их в мир? – в его словах проступала подначка. Я планировал захватить остров и допросить всех, кто там находится: это магистр Юлао первый упомянул темных и начал настраивать меня против, и чем дальше, тем сильнее я ощущал, что дело нечисто. Была это ловушка или очередная проверка – я все еще должен был следовать заданию, и я ответил: – У меня подозрение, что это снова недоговороспособные темные. Но я выслушаю их. Как обещал. И поэтому сумерки вновь таяли над водой; и море, обманчиво гладкое, разбегалось от лодки, и я поднимался вместе с темным по выбитым в скале ступеням. Хотя мне было любопытно поглядеть на его, очевидно, приятелей в естественной среде. Светлым я отдал иные, более разумные приказания. На вершине было два убогих длинных дома под соломенными крышами, лишенных красоты и изящества. Могильщики, те или другие, отдыхали у дверей с вязанками хвороста, и я сразу понял, о каком уродстве говорила Хаихито: их лица и руки были покрыты безобразными розовыми пятнами, а кожа, неестественно бледная, отслаивалась лоскутьями. Они не успели издать ни звука, когда их окружили светлые: но когда я задал вопросы, один открыл рот, показывая обрубок на месте языка. Внутри домишек была такая же убогость: но люк в полу никто даже не пытался скрыть. Лестница вела глубоко вниз – иногда мне казалось, что я слышу через камень гул волн – и заканчивалась рядом помещений. Здесь было холодно и сильно пахло какими-то зельями, благовониями, и едва заметно – душком разложения. Я закрыл шарфом рот и нос; магистр Юлао улыбнулся мне и вдохнул полной грудью. Под потолком висели лампы, но в подземелье, и из-за дыма из курильниц, они давали совсем мало света, а под лампами на столах лежали препарированные тела. Два человека переливали над верстаком жидкость из колбы в колбу; еще один мыл в раковине инструменты; они замерли, когда мы вошли. В них была тьма; тьма проступала на их лицах уродливыми стежками швов; они не были вооружены и сразу прижались к стене, когда раздался раздраженный голос: – Да пропустите их. Человек, склонившийся над дальним столом, распрямился, снимая белую повязку, и сказал: – Наконец-то. Я устал ждать, когда за мной придут. Господин Фуэми оказался сухощавым мужчиной с запавшими глазами и тусклым взглядом. Он снимал перчатки, не делая попыток напасть: темный маг Фуэми смотрел мне за спину, и на его лице проступал ужас.