Глава XXVII
30 июля 2024 г., 21:00
Див проснулся от того, что какие-то мерзкие насекомые заползли в кисточки на его ушах. Он дёрнул одним ухом, затем другим — не помогло. Провёл по ушам лапой. Копошение прекратилось, но возобновилось сразу. Пришлось открыть глаза.
Виноваты оказались вовсе не жуки.
— Холера, Север! Оставь в покое мои уши!
— Не ори, — спокойно ответил Северин, не убирая рук. — Это, кстати, моё ругательство. У тебя такие занятные кисточки.
— Это не повод, чтобы их теребить!
— По-моему, прекрасный повод.
— Север!
— Что?
— Убери руки!
В ответ Северин почесал ему макушку и снова вернулся к многострадальным кисточкам.
— Холера, ты уймёшься или нет?! У меня уши облезут!
— И вовсе нет. Зачем вообще тебе эти кисточки? Они, безусловно, очаровательны, но, по-моему, совершенно бесполезны.
Див глухо заворчал.
— Себе сначала отрасти, а потом рассуждай! С ними лучше отслеживаешь, откуда звук идёт!
— Не переживай. Я легонько.
Див тяжело вздохнул и смирился с судьбой, тем более, что прикосновения чутких пальцев к его ушам начали приносить удовольствие.
— Однако, — сказал Северин, взглянув на часы, — как ни прискорбно, твои уши придётся оставить. Пора готовить чай.
Среди немногих привычек, которые Северин вывез из Англии, значилась его горячая любовь к пятичасовому чаю.
— Сейчас три часа. Не рано?
— Я хотел попробовать испечь пирог. Ты же знаешь, мне не удаётся выпечка.
— Помочь?
— Был бы очень благодарен, — улыбнулся Северин и поцеловал Дива в щёку.
Следующие несколько минут Ворон злорадно наблюдал, как Северин отплёвывается от шерсти.
— Знаешь, — задумчиво сказал Крукович, аккуратно вытирая рот платком, — в твоей человеческой форме тоже есть свои плюсы.
— Да неужели? — саркастично протянул Ворон.
— Да, — серьёзно сообщил Северин. — Человеком ты значительно менее волосат. И усы не мешаются.
***
Пышный пирог, щедро начинённый клубничным вареньем, томился в духовке. Северин бросил на него последний пристальный взгляд, вздохнул, сел рядом с Дивом, который приподнялся, чтобы освободить ему место, и уложил царевича на свои колени. — Мне кажется, он не поднимается. — Всё с ним в порядке, — ответил Див, прикрывая глаза от удовольствия, когда длинные пальцы оказались в его волосах. — В половине пятого вытащишь из духовки и убедишься. — Как скажешь, — Северин наклонился, чтобы поцеловать его в лоб. — Дорогой, — произнёс он несколько минут спустя, — давай пригласим в субботу в гости Мирослава и Влада. Див, который блаженствовал на его коленях, удивлённо взглянул на него: — В гости? Зачем? — Они очень мне помогли. Привозили продукты, травы, даже диван на террасе поставили. И они сильно волнуются за тебя. Див закрыл глаза и скептически фыркнул. — Это правда, дорогой. — По-моему, приезжал только Орлов. — Я только Мирославу открывал дверь. Я, понимаешь ли, выглядел не самым лучшим образом, а Мирослав, он… более уравновешен, что ли. Див нахмурился. Конечно, выглядел Северин «не лучшим образом», Ворон ведь прекрасно помнил, каким был его несчастный возлюбленный, когда он очнулся. — Только не начинай, — поспешно сказал Северин. — Ты не в чём виноват. — Ну да, разве только в том, что, едва ты оставлял меня на минуту, тут же пытался уйти, чтобы свести счёты с жизнью… — Див! Ворон уткнулся в его живот. — Я ведь просил, — мягче сказал Северин, возвращая руку на его волосы. — Ты обезумел от боли и в смерти видел единственное избавление. Ты не виноват в своей болезни. Не всё в жизни можно контролировать, дорогой. — Мне кажется, это не самая хорошая идея, — сказал Див через несколько минут, меняя тему. Нельзя сказать, чтобы Северин совсем уж его не убедил… что-то в его словах было. Или очень не хотелось признавать себя монстром, способным в припадке безумия покалечить собственного возлюбленного. — Приглашать в гости. По-моему, я не настолько окреп, чтобы принимать визитёров. — Дорогой, ты спишь днём не более двух часов, — мягко возразил Северин, — а не с утра до вечера. Ты можешь самостоятельно перемещаться по квартире (Див сдержал печальный вздох: это, безусловно, отлично, но ему куда больше нравилось, когда его носили на руках. Хотя вряд ли Северину было легко его тащить…). Немного, но всё же. И потом, я всё продумал. Стол поставим к дивану, чтобы тебе было удобнее сидеть. И не будем затягивать ужин больше чем на два часа. Див согласился. В конце концов, не мешало бы выяснить, что с его контрактом; да, Мирослав привозит еду и лекарства, но это ничуть не помешает ему избавиться от больного вокалиста. И это разумно, ни один нормальный продюсер, тем более Орлов, не станет работать себе в убыток. Кроме того, Див с каждым днём чувствовал себя всё лучше и лучше. На следующий день он попросил Северина спуститься с ним во двор. Для полноценной прогулки сил ещё не было, зато они смогли просидеть на скамейке почти час. Див был счастлив. Деревья шелестели по-весеннему свежей листвой, в ветвях сновали синицы, воробьи и зяблики, ища пропитание своему ненасытному потомству. Со стороны реки доносился плеск волн и запах воды. С тех пор Северин каждый день стал выводить его на улицу. В пятницу они даже дошли до набережной, чтобы посмотреть на реку и Нескучный сад. Тогда-то Дива и осенило. Он повернулся к своему спутнику, который, слегка прикрыв оранжево-алые глаза, разглядывал противоположный берег, и спросил: — А как же университет? Ты разве не должен принимать сессию у студентов? Меньше всего Северин думал про работу и студентов. Тем более что ректор, отчаявшись дозвониться до нерадивого преподавателя, прислал ему гневное сообщение о том, что если он сей же час не явится в университет, его уволят. Сей же час прошёл более чем три недели назад, и Северин был уверен, что больше нигде не работает. Его вовсе не расстроил этот факт, однако Диву не нужно было знать, из-за чего студенты лишились надзора сурового Упыря Станиславовича. — Я уволился, дорогой, — удивлённо распахнув сердоликовые глаза, Северин взглянул на Ворона. — Разве я не говорил тебе? — Уволился? — поразился Див. — Но тебе же нравилось преподавать! — Нравилось? Посвящать юных балбесов в премудрости семиотики? Конечно же, нет, дорогой. — Но ты же… столько проработал преподавателем, ты даже нас с Владом учил вокалу… — Ну, дорогой, надо же мне было кем-то работать. Я взялся вас учить, потому что предложение Леонида показалось мне интересным. Но это вовсе не значит, что я одержим желанием сеять разумное, доброе и вечное. И, в конце концов, невелико удовольствие заниматься просвещением великовозрастных болванов. Я не о тебе, само собой. Мне просто надоело впустую тратить время и силы. Дива что-то царапнуло внутри. Голова начала кружиться, но он не обратил на это внимания. Северин всё так же умиротворённо любовался рекой и не заметил, что с Вороном что-то не так. Див очень не хотел об этом говорить. Не хотел, потому что предвидел, чтó повлечёт за собой его фраза. Не хотел, потому что светловолосый красавец-демон, стоящий рядом, выглядел таким расслабленным и счастливым… Но заноза внутри не была мелким недоразумением, про которое можно с лёгкостью забыть и не вспоминать. — Я тебе тоже надоел? Вопрос прозвучал едва слышно, но, конечно, Северин услышал, и Див снова видел, как с его застывшего лица сходит радостная безмятежность, словно смытая водой, и глаза стремительно гаснут. Северин сгорбился, будто его ударили, и медленно повернулся к Диву. Ворон ненавидел себя за страх, который явственно читался в тусклых карих глазах, но слова прозвучали, и забрать их назад было невозможно. — Д-див, ты… что?.. Как… я не понимаю… Na litość boską, почему… Разве я дал… повод… чтобы… Он закрыл лицо руками. Див не смотрел на него, потому что знал, что снова такого Северина — сломленного, испуганного, не понимающего, — не выдержит. — Иначе нет смысла ходить по гей-клубам. Северин опустил руки и пристально смотрел несколько секунд на реку. — Я тебе не изменял, — сказал он безжизненным голосом. — Северин, послушай, — Див взял его за руку. — Я не собираюсь ни в чём тебя обвинять. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты оставался со мной… если сам этого хочешь. Но должна же быть причина. Прежде у меня ни с кем не было отношений, и я легко могу сделать что-то не так или, наоборот, не сделать. Но, чтобы не ошибаться впредь, мне нужно знать, в чём была моя ошибка. Нет, зря, не надо было… Почти то же самое он уже говорил, и ни к чему это не привело. Див сжал холодную ладонь. — Северин, я никогда тебя не брошу. Я люблю тебя, слышишь? Но я очень плох в выражении своих чувств… зато великолепно умею их скрывать, и… и, должно быть, со стороны частенько выгляжу деревянным болваном. Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты из-за меня страдал. Ты поможешь мне научиться не причинять тебе боли? Северин молчал и не отводил взгляда от зеленовато-серых волн. Див сдался. — Прости. Я не должен был… вспоминать. Я люблю тебя, и на моё отношение к тебе это… не повлияет. И… не думай, пожалуйста, что я так говорю из-за того, что считаю себя обязанным. Вовсе нет. Я это понял во время гастролей, хотел поговорить с тобой, но… не успел. Прости, родной. Не будем больше вспоминать. — Нет! Северин выглядел, как человек, решившийся прыгнуть в пропасть. Див испуганно стиснул его руку. — Северин… — Нет, сердце моё. Я… не хочу, не хочу, чтобы ты по-прежнему считал, что я тебе изменял. Я не смог… никогда бы не смог, дорогой. Я постараюсь объяснить. Только тебе не надо ещё так долго стоять. Пойдём к скамейке… или ты хочешь домой? Сегодня нежарко, можно побыть на террасе… да? Пойдем, дорогой. Когда они вернулись домой, Северин помог Ворону переодеться, устроил его поудобнее на диване и принёс на террасу графин с освежающей мятной водой и два стакана. Притихший Див послушно ждал, когда он управится со всеми делами и ляжет рядом. Северин тяжело вздохнул. — Извини, дорогой, непросто будет говорить. Я привык к тому, что никого не интересуют мои чувства. И, в общем, другим совершенно не нужно было этого знать. — У тебя не было друзей? — Див удивился так, что не смог удержаться от вопроса, хотя собирался молчать, чтобы не сбивать Северина. — Ни одного, — улыбнулся Северин. Глаза его теперь напоминали карнеол. — Не сочувствуй мне, дорогой, я никогда в них не нуждался. Див, в общем и целом, его понимал: он тоже не искал друзей, они его находили сами. Северин вздохнул и помрачнел. — Я тебе не изменял. Мне бы такое и в голову не пришло. Я не вижу никого, кроме тебя, ни мужчин, ни женщин. Но… Он снова вздохнул. — Просто… просто я знаю, что не существует причин меня любить. Я неинтересен ни внутренне, ни, тем более, внешне. Да, дорогой, я помню, что ты полюбил меня не за красоту, — Северин слабо усмехнулся, — но проблема в том, что больше меня любить не за что. Див молчал и чувствовал себя всё большим идиотом. Что-то подсказывало ему, что Барс был прав. — Ты работал, много работал. Это понятно, твоя профессия не предполагает долгих выходных. Я мало тебя видел. И я… — он поджал губы и зажмурился. — Див, я не мог до конца поверить, что действительно тебе нужен. Ты прав, дорогой, со стороны ты действительно часто выглядишь… равнодушным. Я испугался, что ты остаёшься со мной только из жалости. Я пытался хоть как-то улучшить свою внешность, но помогало это мало. Я был в отчаянии, мне казалось, что скоро я надоем тебе, и ты… ты бросишь меня. Ведь рядом с тобой столько красивых мужчин! — горько воскликнул он. — И ты ни у кого не встретил бы отказа, я же видел… о, я видел, как на тебя смотрят! Ты с лёгкостью взял бы любого. Вот только Див ни на кого не смотрел. Как и для Северина, для него никого больше не существовало. — Этот смазливый блондин… твой тёзка… которому ты вправлял ногу, — говорил Северин зажмурившись, сквозь зубы. — Нет, я отлично знал, что ты по доброте своей не мог пройти мимо чужого несчастья, но этот блондин… Psia krew, да он тебе отдаться был готов прямо там! Северин помотал головой. — Я был уверен, что ты меня бросишь. Чуть раньше, чуть позже, но неизбежно. И я решил проверить, действительно ли настолько уродлив, что меня только жалеть можно, но никак не любить. Див сжал зубы. Перебивать Северина было нельзя, ему и без того непросто говорить. — Я купил одежду, подходящую для клуба. На мой взгляд, она меня не красила, но… — он снова вздохнул. — Когда я пришёл в «Лотос», оказалось… оказалось, что мной могут заинтересоваться… многие. Из-за меня даже дрались, — он криво усмехнулся. — Я ходил туда несколько раз — чтобы почувствовать себя желанным. «Конечно, ведь ты, тупоумная ледяная глыба, не мог показать, насколько он желанен тебе». — Но я и не думал тебе изменять, дорогой. Вовсе нет. И я… Я понял, что моя затея глупа. Меня желали многие, но не ты. И… кроме того, дорогой, если бы ты вот так вздумал ходить по злачным местам и позволял хватать себя за задницу, я бы… Див, я ведь готов любого убить, кто к тебе прикоснётся! Северин остановился на секунду и продолжил, снижая тон: — Я решил, что это был последний раз, когда я ходил в «Лотос». К несчастью, именно тогда ты меня там видел… Дурак, дурак, какой же идиот… Что стоило говорить «Люблю тебя» каждый раз, когда представлялась возможность, по любому пустяку? Что стоило чаще присылать сообщения, чаще звонить? Ведь нашёл бы время, если бы захотел! Что стоило ещё тогда перестать изображать скалу и смотреть на него так, как смотрю сейчас?.. Прав был Барс, сто, тысячу раз прав. Я думал, что мои поступки достаточно говорят о моей любви, но даже делал для него недостаточно. А ведь… стоило ему поверить, просто поверить, и, может быть, не пришлось бы две недели валяться в горячке и сходить с ума от боли. Он ведь говорил, что мне нужно отдохнуть. Он всегда замечал малейшее моё недомогание. А я ушёл, ревнивый кретин. Это моя вина. Только моя. — Почему ты мне сразу этого не сказал? — спросил Див, заранее зная ответ. — Ты не верил мне. И не поверил бы, что бы я ни сказал. Наверное, поверил бы — если бы Северин рассказал всё так, как сейчас. Но понять его сомнения было можно. Он бы рассказал, если бы не сомневался, что Див его любит и услышит. Болван, какой же болван… — Не надо, дорогой, — узкая ладонь коснулась его волос. — Прошу тебя. Холера, зачем только я… Див, ты ни в чём не виноват, слышишь? Это я, я виноват! — Нет, Северин. Подожди, родной, дай мне сказать. Виноваты оба. И ты прекрасно это знаешь. Северин всё так же обеспокоенно смотрел на него, положив ладонь ему на грудь. Див поцеловал его в лоб. — Я действительно болван. Я ведь был уверен, что дело снова исключительно в тебе, в твоём непредсказуемом характере. Хорошо, хватило ума обратиться к Снегову. Я хотел лишь восстановить события, но он рассказал не только о них. — Могу себе представить, чтó он тебе рассказал, — Северин невесело засмеялся. — Что я шлюха, на которой пробы ставить негде. — Нет, — мягко возразил Див. — Он сказал, что за тобой ухаживали многие. Только ты всегда уходил один. — Весьма… странно, — запнувшись, пробормотал Северин. — Он говорил, что, возможно, я мало уделяю тебе внимания. И я понял, что это на самом деле так. Сказать лишь тебе не успел. Северин не возражал. Он опустил густые золотистые ресницы и слушал, легонько теребя на груди Дива футболку. — Северин, я постараюсь открыться, — Див снова коснулся губами его лба. — Но я очень тебя прошу: если ты будешь сомневаться в моих чувствах, если я снова сделаю что-то не так или не сделаю того, что нужно, — скажи мне об этом, пожалуйста. — Хорошо, дорогой, — отозвался Северин. — Я постараюсь. Они поцеловались, и Див уткнулся лицом в его плечо. Этот разговор должен был состояться, иначе было нельзя, но легче не стало. Див сказал, что виноваты оба… но ведь это совсем не так. Северин виноват в том, что ничего не сказал? А что он должен был сказать? «Див, ты меня не так смотришь»? «Подарки не даришь»? Отличные претензии, особенно первая. Что Северин должен был делать? Ведь он кричал о помощи — это помешательство на собственной внешности, тревожный, ищущий взгляд — «ты ещё со мной? Ты остаёшься со мной?» — готовность сделать всё, что ни попросишь. Он даже язвить почти перестал! А Див, идиот, ничего не понял и не дал себе труда задуматься… Легко сказать — виноваты оба. Но ведь виноват, по сути, только он. Северин оказался в безвыходном положении. И решение нашёл логичное согласно ситуации, в которой оказался. Хоть и… да, полностью в своём духе — дикое, но правильное. Интересно, что было бы, если бы Див не увидел его у «Лотоса»? Северин и дальше изображал бы идеального, соответственно своим представлениям, партнёра? Срывался в истерики всё чаще и чаще? И дело бы закончилось глубокой депрессией и, возможно, психиатрической лечебницей. Может, тогда бы Див всё-таки что-то понял?! — Я люблю тебя, — прошептал Ворон. — Я тоже тебя люблю, сердце моё. Северин, видимо, сообразил, что его царевич опять занимается самобичеванием — о, он был куда внимательнее к своему любимому! — и сделал всё, чтобы его успокоить: начал легонько его поглаживать, перебирать волосы и увёл разговор в сторону. — Дорогой, я хотел спросить… — Конечно, спрашивай. — Ты действительно прекрасно умеешь скрывать свои чувства. Ты скрытен по натуре, или на тебя повлияло окружение? Диву поневоле пришлось перестать мучиться угрызениями совести. — И так, и так, — ответил он. — Душой нараспашку я никогда не был. И окружение сыграло роль. Я долго жил один, мне не особенно требовалось показывать эмоции, а когда требовалось, это было, скорее, маской. Ну… проще говоря, если мне в моём лесу встречался лев и начинал претендовать на мою землю, следовало прийти в бешенство и показать, насколько я разозлён. В бешенство я, понятно, не приходил. От меня требовалось оскалить клыки и поднять дыбом шерсть, после чего мы кружили друг возле друга, как два идиота, с рычанием, шипением и воплями. Таков порядок. Чем опаснее хищник, тем меньше он стремится затевать драку — слишком велик риск покалечиться. После выражения взаимного недовольства противник или уходил восвояси, или — гораздо реже, — навязывал бой. Но настоящей ярости я никогда при этом не испытывал. А потом я учился у Драконов и там окончательно перестал проявлять чувства. Рука в его волосах замерла. — Драконов?.. — Атроксов, — поправился Див, сообразив, что в Верхнем Пределе никто, кроме самих Крылатых, Драконов Драконами не называл. — Атроксов?! Ты учился у атроксов?! Див не видел в этом факте ничего удивительного. — Да. В военном училище. Северин сел. — Ты хочешь сказать, — с расстановкой произнёс он, — что жил и учился у самого жестокого, воинственного и обособленного племени Запределья? — Да, — подтвердил Див, по-прежнему не понимая. — Правда, Драконы не жестокие и не особенно воинственные. Они лишь защищают свои земли от эльфов и тёмных тварей. Северин сжал пальцами переносицу и закрыл глаза. — Разве это проблема? — забеспокоился Див, приподнимаясь на локте. — Нет. Конечно же, нет, дорогой. Ты просто не представляешь, насколько странно это звучит. — Не вижу здесь ничего странного. — Разумеется, дорогой, — улыбнулся Северин и снова лёг, обнимая Ворона. — Для тебя это естественно. Только ты всё же неправ, отказываясь писать мемуары. Как ты попал к атроксам? Див рассказал про Аская. — …Он научил меня их языку, обычаям и дал весьма неплохое, как выяснилось в училище, образование. И началам медицины меня тоже учил он. И он же сказал, что мне нельзя на этом останавливаться, и отвёз меня в столичное училище. — И ты… — Я проучился там семь лет. — Скажи, дорогой, — Северин слегка замялся, — никого не смущала твоя… внешность? Ведь ты довольно сильно отличаешься от… Драконов. Див задумался на мгновение. — Ты знаешь, я не могу сказать, что смущала именно моя внешность. Если ты отлично справляешься со своим делом, Драконам наплевать, как ты выглядишь. Я не был ни эльфом, ни, тем более, человеком, но я — оборотень. Не скажу, что во втором корпусе меня приняли с распростёртыми объятиями, но я пробыл там недолго, всего полгода. В первом корпусе было проще. Северин недоумевающе смотрел на него: — Прости, я, кажется, не совсем понимаю. Корпуса — это аналог здешних школьных классов? — Нет. Ты ведь знаешь, что Крылатые подразделяются на три касты? Первые две — бескрылые, в них входят земледельцы, купцы, ремесленники и так называемые всадники. Они различаются внешне: крестьяне невысокого роста и крепко сбитые, их женщины слегка полноваты. Торговцы более высокие и стройные. Самые высокие и худощавые — Крылатые, те, которых в народе и называют Драконами. Они — воины высшего порядка, жрецы, маги и врачи. Правитель, само собой, тоже из этой касты. В военном училище учат будущих всадников — это Второй корпус, — и крылатых воинов, — соответственно, Первый. У бескрылых программа более лёгкая. Сначала меня определили именно к ним, крыльев ведь у меня быть не могло. Однако там мне было слишком просто, и начальство всё же решило перевести меня к Крылатым. Кстати, Аскай настаивал, чтобы меня сразу взяли в Первый корпус, но его не послушали. — Дорогой, но ведь ты отличался от Крылатых ещё сильнее, чем от бескрылых?.. — Во-первых, не сразу, — улыбнулся Див. — Крылья прорезаются у мальчиков в возрасте девяти лет. Во-вторых, именно среди Крылатых особенно ценится умение держать лицо при любых обстоятельствах. Я это умел прекрасно, а мои однокашники не менее прекрасно умели делать вид, что меня в упор не замечают. Так что мы неплохо поладили. Позже, когда выяснилось, что я соображаю, фехтую и езжу верхом не хуже их, они меня приняли. К тому же, параллельно я учился у целителей, а попасть к ним трудно, и это добавило мне очков. — Знаешь, — помолчав, добавил Див, — это был один из самых счастливых периодов в моей жизни. У меня появился названый брат — среди Драконов такое родство приравнивается к кровному, — и настоящий друг. Но одновременно с этим я разучился проявлять даже тень своих чувств. Я почти не ощущаю эту маску. В случаях, когда обычные люди недоумевают, расстраиваются, обижаются, у меня лишь сильнее каменеет лицо. И, наверное, это может сбивать с толку… — Погоди, — сказал Северин. — Значит, тогда… когда ты сбежал из моей квартиры, едва тебе стало чуть лучше, и я устроил тебе разнос, ты… не насмехался надо мной? Див изумлённо распахнул глаза: — Нет, разумеется! Я никогда над тобой не насмехался. И тогда я был порядком обескуражен. Никак не мог понять, что сделал не так. — Повёл себя, как идиот, — неожиданно огрызнулся Северин, и брови Дива подскочили от удивления. — Всё, забыли, — Северин без всякого перехода прижал его к своей груди. — Забыли, дорогой. Очевидно, мы с тобой много наломали дров. Див сильнее сжал его в объятиях. — Очень надеюсь, что больше этого не повторится.
