Рассвет, уходящий в ночь

      Мирослав снял небольшой коттедж неподалёку от Симеиза. Див наверняка обозвал бы его «хоромами», но, с точки зрения Истомина, дом был невелик, очень прост и мало подходил скандально известной фигуре бомонда.       Влад вышел из машины, обозрел бежевое невзрачное двухэтажное строение, окружённое малюсеньким садом, и сразу увидел Орлова. Тот сидел в увитой виноградом беседке и задумчиво созерцал лежащий на столе телефон. Ничего, кроме джинсовых шорт и белых кед, на нём не было.       — Здорово! — Влад плюхнулся напротив и протянул Мирославу руку. Тот кивнул, не отрывая взгляд от телефона, и не глядя подал руку в ответ.       — Я тут обнаружил страшную вещь. До дня рождения Дива, оказывается, две недели всего осталось! У нас двадцать седьмого концерт, а на следующий день Див уже именинник. А я вообще не знаю, что ему дарить.       — Я тоже, — буркнул Мирослав, оторвался наконец от телефона, открыл две запотевшие бутылки пива и протянул одну гостю.       — Просто, понимаешь, — Влад схватил бутылку, жадно приложился к ней и продолжил: — Будь он нормальным пацаном, ваще без проблем было бы…       — Б**дь, Истомин! — Мирослав с таким грохотом стукнул бутылкой о стол, что Влад вздрогнул. — Ты зае*ал уже! То, что Див спит с мужиком, не делает его ненормальным! Что ж до твоей тупой башки это никак не дойдёт!       — Да я ж не об этом вообще! — заорал Влад в ответ. — Я ж только хотел сказать, что он не пьёт! А то можно было бы пару бутылок вискаря купить такого, хорошего, и всё, проблем нет…       — А, ну да, он же трезвенник, — Мирослав откинулся на спинку скамейки. — Но чай он пьёт…       — Ага, — уныло согласился Влад. — Только его эти травки всякие куда лучше покупных, он же их сам собирает и сушит…       — Рискну. Куплю ему зелёный чай. В крайнем случае, может, Витольду споит… хотя Витольд, по-моему, больше по кофе. А Див, кстати, кофе не пьёт?       — Не-а. Ни разу не видел.       Мирослав хмыкнул.       — До отвращения правильный образ жизни. Как его только в шоу-бизнес занесло…       — Случайно! — живо откликнулся Влад. — В центре зашёл обсушиться и попал на кастинг. Ну, Лёня его и взял.       Мирослав наградил его долгим взглядом.       — Да я сам не поверил, когда он рассказал, — охотно делился Влад. — Лёнька же что-то исключительное искал, да ещё с Витольдом на пару, а тот браковал всех, кого видел. Собственно, он и Дива забраковал, но Лёнька к тому времени охренел уже второго солиста искать и на своём настоял. Вот так как-то.       — Неужели от Леонида есть какая-то польза, — пробормотал Орлов.       — Интересно, что Диву этот его подарит, — задумчиво произнёс Влад, потягивая пиво.       Мирослав выложил на стол деревянную коробку.       — Это чего? — удивился Влад.       — То, что мне надо будет отдать Витольду в городе. Подарок Диву, очевидно. Обещал отрезать мне голову, если с посылкой что-то случится. Курьеру, похоже, пообещал то же самое, потому что он только что кровью расписаться за доставку не попросил.       — А почему тебе-то её притащили? Он на их адрес не мог, что ли, заказать?       — Чтобы Див увидел?       — А, блин, я как-то не подумал…

***

      Северин мог со спокойной душой вызвать курьера на дом. Див никогда не отмечал свой день рождения. У атроксов в этот день было принято одаривать Видара и не более. С традицией отмечать дни рождения Ворон познакомился только в лицее, и его она не коснулась. Он и предположить не мог, что кто-то захочет его поздравить.       Поэтому неудивительно, что двадцать восьмое августа для него было самым обычным днём. Волновала совершенно другая вещь, и Див обрадовался, когда Северину понадобилось в город к Скворцову — тот примчался специально из Москвы, потому что ему удалось урвать во Франции несколько вещей, которые «Льдинка непременно должен увидеть, да и вам мальчики, есть кое-что на примерку». Кроме того, у него появилось несколько идей относительно макияжа, и Крукович идеально подходил в качестве модели.       Когда Витольд был в душе, Див позвонил Владу и договорился о встрече.       В городе Ворон расстался с Северином у дома, где снимал апартаменты Скворцов, и пообещал вернуться позже — Кит из своей цепкой хватки не выпустит, а Див ещё хотел купить на рынке дыни и виноград.       Однако после рынка Ворон поехал к Киту не сразу.       В кафе недалеко от своего дома его ждал Влад.       Они крепко пожали друг другу руки, и Див сел на пластиковый стул напротив Истомина.       — Заказывать ничего не будешь? Шашлык здесь — ух! — Влад вернулся к своей порции.       Дива никогда не прельщало есть в подобных заведениях, которыми изобиловал Крым. Он покосился на пластиковую тарелку и одноразовый стакан с колой и покачал головой.       — Дело есть.       — Да я уж понял. Вряд ли ты по мне соскучился, скучать-то тебе некогда.       — Ты можешь песню сыграть на гитаре? Я только текст знаю и мелодию.       Влад с любопытством посмотрел на него:       — Ну да, без проблем. А что за песня?       — Не знаю названия. Я её слышал всего один раз.       — Ну давай попробуем. Тебе горит?       — Хотел на концерте её спеть. В конце. Под твой аккомпанемент.       — А, ну лады, пойдём ко мне.

***

      Концерт, по мнению Дива, не был поводом для волнений за его здоровье. Они с Владом просмотрели программу, никого из них она не обеспокоила, но её неожиданно потребовал Крукович и уставился в неё так, словно изучал уголовное дело. Ворон только-только начал немного отходить от впечатления, которое на него произвёл белокурый неземной красавец с чётко очерченными острыми скулами и подчёркнутыми серебряными тенями яркими глазами. Он незаметно выдохнул и сообразил наконец, что тащить с собой к Скворцову Влада было неосмотрительно. Диву в голову не пришло предупредить товарища о том, что у Скворцова они найдут не только самого хозяина дома, но и вредного поляка заодно. И уж тем более он и представить не мог, во что может превратить талантливый стилист-визажист такую превосходную модель, какой неожиданно оказался Северин. Даже привычный Див был ошарашен, что говорить о бедном Владе, которого в скромной квартире встретил то ли демон, то ли ангел, то ли и то, и другое вместе. Витольд был настолько доволен произведённым эффектом, что ничего (к счастью) не сказал и лишь наградил ошеломлённого Истомина издевательским взглядом.       Сейчас Влад развалился в кресле, хватая воздух ртом, словно рыба, а Северин, сведя выгоревшие добела брови, хмуро изучал программу.       — Надеюсь, ты не будешь скакать, как горный козёл, — сказал он, бросив мрачный взгляд поверх листов на Врановича.       У Дива восстановилась только способность ясно говорить, а не ясно соображать, и поэтому он ответил:       — Я ведь уже не хромаю, нога давным-давно не болит. И жара спадёт к тому же, концерт в девять вечера.       — Кто будет гранатовый сок? — поинтересовался Кит. — Владя, ты обязательно должен его попробовать! Это такой великолепный вкус, что словами описать просто невозможно!       — При чём тут жара?! Ты хромал вчера, что, уже не помнишь? Я тебе сколько раз говорил не лезть в самое пекло в горы?       — Я не хромал. Я оступился. Один раз. Даже равновесия не потерял.       — Я эту байку слышал от тебя раз сто!       — Четыре.       — Холера, да какая разница! Ты оступился, потому что у тебя подвернулась левая нога! Левая, я не слепой, kurwa mać!       — Я оступился, потому что из-под ноги камень вылетел, только и всего.       — Так, я сок сделал всем! Владя, твой. Дивик, Льдинка… Льдинка! Мальчики, будет вам ругаться! Всегда можно прийти к компромиссу!       Витольд косо посмотрел из-под длинной чёлки на Кита, который устроился на узеньком клочке дивана, каким-то чудом не заваленном кучей одежды и, блаженно щуря глаза, потягивал через трубочку гранатовый сок со льдом.       — Правда? — ядовито поинтересовался Крукович. — И какой же компромисс ты видишь в этом случае? Я, к слову, не вижу никакого.       — Див оступился и потом немножко хромал, — радостно объявил Скворцов.       — Он не оступался!       — Я не хромал! Холера, Север, так трудно заметить?       — Вообще не трудно, дорогой! Именно поэтому я всё прекрасно видел!       — Ты видел то, чего нет?       — Я видел то, что есть! Ты хромал!       — Видар свидетель! Ты кого пытаешься убедить?! Себя или меня?!       — Из нас двоих только ты не способен признать очевидное!       — Из нас двоих только ты способен сделать очевидным то, чего не было вообще!       — Вот! Я же тебе сразу сказал! У тебя проблемы с принятием! Ты никак не можешь принять то, что ты хромал!       — Я не хромал!..       Кит обескураженно посмотрел на Влада. Истомин мужественно проморгался, одним глотком опустошил стакан наполовину и встал.       — Пошли воздухом подышим. Сами разберутся.       На лице Кита отразилось недоверие.       — Каким воздухом, Владик? Плюс тридцать шесть в тени. Здесь хотя бы кондиционер.       — Ага, и два озабоченных придурка. У меня голова сейчас взорвётся.       — Ну ладно… — Кит с сожалением поднялся на ноги. — Только недалеко! А то, знаешь, милые бранятся — только тешатся. А у меня с мужиками… а, да какие сейчас мужики, те, которые мужики, все заняты, — он оглянулся на растрёпанного Витольда, который бешено жестикулировал и орал, и Дива, который стоял неподвижно, но растрёпан был чуть ли не сильнее своей пассии. — Я ж от зависти умру, если они здесь мириться начнут.       Однако, когда они вернулись через полчаса, никто не мирился. Див невозмутимо сидел на узком подоконнике и смотрел в окно, полностью увитое виноградом. Насупившийся Крукович ковырялся в стопках одежды и напустился на Скворцова, едва тот заглянул в комнату:       — Где тебя носит, холера? Что тут ещё надо примерить? Давай быстрее! Мне осточертел уже этот город!        — Аааа! — Кит радостно бросился к одежде. — Тут классная тема, мальчики! Последний писк! Еле отхватил!       Примерка, однако, затянулась. Влад был доволен настолько, что даже забыл о белокуром демоне и крутился перед ростовым зеркалом, рассматривая себя со всех сторон. Дива не интересовали наряды, для него было главное, чтобы они не сковывали движений и не подвели в ответственный момент. Нынешний комплект оказался удобным, поэтому Ворон тоже не возражал.       Но у Витольда было своё мнение.       Он обозрел возлюбленного, которого радостный Кит крутил во все стороны, сглотнул, посмотрел зачем-то на потолок и поинтересовался:       — Никита, ты собираешься их в этом выпустить на сцену?       — Конечно! Я ведь говорил тебе, Льдинка! Главный тренд этого лета!       — Так почему бы тебе, холера, не выпустить их просто голыми?! Какой прок от этих тряпок, что ты на них нацеплял? Что в них, что без них — никакой разницы!       — Ой, нет-нет, ты не прав. — Кит поправил Диву ремень на брюках, отчего Витольд сцепил зубы и судорожно вздохнул. — Видишь ли, обнажённое тело, безусловно, красиво, но зачастую не выглядит так эротично, как тело, правильно одетое. Вот, например, в нашем случае у ребят просто потрясные торсы, которые грех прятать. Но мы не будем выпускать их на сцену полуголыми, как это любят делать многие стилисты нынешних звёзд. По моему скромному мнению, это ничто иное, как моветон. Но вот эта воздушная структура ткани, которая ко всем своим достоинствам абсолютно натуральна и очень удобна…       — Wsadź sobie tę swoją prelekcję w dupę, Никита. Чем удобна, kurwa? Яйцами светить? Мне плевать на Истомина, ему светить нечем, кроме зубов, но будь так добр, не делай из Дива дорогую шлюху!       — Но, Льдинка, он же совершенно не выглядит так, как ты сказал, — удивился Скворцов. — Эротично — безусловно, но ни в коем случае не распущенно! Эротичность и пошлость — это же диаметрально разные вещи! И здесь от пошлости нет ровным счётом ничего!       — Я же тебе сказал, что не нуждаюсь в твоей лекции! Я не позволю Диву выступать голым!       — Он не голый! Эта особенная структура ткани… — Jasna cholera, ты что, не понимаешь, что взял эту, kurwa, ткань из сказки про голого короля?!       — Я не понимаю твоих незаслуженных обвинений в мой адрес! Ты разве сам не видишь, насколько хорошо на Диве смотрится этот ансамбль?       — Он всё прекрасно видит, — вмешался Ворон, — потому и ругается…       Витольд резко повернулся к нему.       — Дорогой мой, — начал он тоном, не предвещающим ничего хорошего.       — Минуту, Север. Кит, я бы посмотрел всё-таки вон те джинсы. Они, по-моему, тонкие.       — И рваные, — заметил Истомин.       — Я в курсе. Сейчас сойдёт, не в шортах же выступать.       — А чем тебе этот прикид не нравится? — удивился Влад. — Мне вот вообще отлично! Реально материал клёвый, тонкий и даже холодит как будто. И, главное, всю мускулатуру видно!       — В твоём случае это недостаток, а не достоинство, — проворчал Витольд. — Задницу твою тоже прекрасно видно.       — Я своей задницы не стесняюсь! — гордо провозгласил Влад, тщательно не смотря в сторону белобрысой заразы.       — А зря. Я видал куда лучше.       — Только не надо обливать друг друга соком, — сказал Див, застёгивая джинсы. — Комнату потом отмывать придётся.       — Дорогой, позволь поинтересоваться, ты что, считаешь нас детсадовцами?       — У меня есть на это основания. Влад, прекрати пялиться на Витольда, ты меня раздражаешь. Влад!       — А, чего? — встрепенулся Истомин.       — Ничего! Хватит таращиться на моего парня.       — Ничего я не таращусь! — возмутился Влад, отходя подальше и от Круковича, и от Дива.       Ворон посмотрел на него очень выразительно и многообещающе.       — Я не виноват! — запаниковал Влад. — Див, ну, блин, ты сам не видишь! Пусть уже умоется, а то перед ним или на колени падать хочется, или трахать… Ааааа, всё!       И он стремительно вылетел за дверь.       Див, который стоял в одних джинсах, посмотрел на Северина. Северин посмотрел на него.       Див призвал на помощь всё своё самообладание.       — Скажу, что я склонен с ним согласиться.       Северин сглотнул.       — Пойду-ка я, пожалуй, правда умоюсь, — сказал он внезапно охрипшим голосом. — Всё равно от такой жары макияж потечёт.       Кит, который до того настолько ушёл в поиски подходящего Диву верха, что небольшое происшествие даже не заметил, пробормотал:       — Он водостойкий. Возьми гидрофильное масло сначала — только наноси на сухую кожу, — потом пенку… Дивик, котик, давай мы не будем изобретать велосипед. Тебе чёрный идёт, а если сделать вот так… да, отлично. Ты брал с собой что-то на руки?       — Только кольца.       — Ага, супер. Браслеты я подберу, хорошо бы ещё что-нибудь на шею… Так, ладно, подумаю. Владь, давай-ка верх мы оставим, а вместо брюк — вот эти джинсы… Владь! Владя! Да куда он делся!       — Вышел проветриться, — сказал Витольд. — Я его приведу.       — Приведу его я, — возразил Див, — а ты пока умойся. Иначе или у Влада случится сердечный приступ, или я ему всё-таки врежу, а выступать завтра одному мне не хочется.       Истомина долго искать не пришлось — он стоял на углу дома и жадно глотал из банки газировку. Вернуться он согласился только тогда, когда Див поклялся, что к тому времени, как они придут, Витольд непременно умоется. После этого Истомин был благополучно водворён к Скворцову, безропотно согласился сменить брюки на джинсы, и троица наконец покинула гостеприимного Кита.       Скомканно попрощавшись, Влад рванул к своему арендованному «крузеру» и мгновенно скрылся в облаке пыли. Северин проводил его насмешливым взглядом.       — Знаешь, дорогой, — вкрадчиво сказал он Диву, — вообще-то я хотел оставить макияж до тех пор, пока мы не вернёмся домой. Кажется, он тебя впечатлил.       — А я подумываю взять у Кита тот полупрозрачный комплект. Насколько я мог судить, он тоже не оставил тебя… равнодушным.       Северин раздражённо фыркнул, закатил глаза, подхватил Дива под локоть и повёл к машине.       — Твоя воля, дорогой. Но давай договоримся, что носить ты его будешь исключительно дома!

***

      Для концерта была арендована открытая площадка на берегу моря, и зрителей набилось битком. Мирослав пробрался за ограждение, бросил взгляд на суровых охранников правопорядка, сдерживающих толпу, и подошёл к Витольду, который с явным беспокойством смотрел на ещё пустую сцену.       — Привет, — сказал он, протягивая ему руку.       Витольд, который никогда ни с кем не здоровался таким образом, посмотрел на протянутую ладонь. Мирослав первым подавал руку только тем, кто был ему симпатичен, и немного растерялся. Он уже хотел убирать руку, но Витольд наконец протянул свою узкую кисть.       — И тебе не хворать.       — Как ты думаешь, Диву действительно можно выступать? Полтора часа всё-таки. Я предупредил Влада, чтобы они сворачивали программу, если что. Диву, как я понимаю, говорить бесполезно.       — Естественно, он же любого осла переупрямит.       — Мне не то чтобы не нравится его состояние — он выглядит намного лучше, чем в Москве, — но, кажется, он прихрамывает.       Витольд слегка оживился.       — Так скажи ему об этом. Ты его отец всё-таки.       Мирослав презрительно фыркнул.             — Отец, да… Правильнее было бы сказать, что я человек, который трахал его мамашу.       — Он не считает биологическую мать своей родной матерью.       Мирослав быстро взглянул на него, но Витольд всё так же созерцал сцену.       — Рад слышать. Та ещё похотливая дрянь…       Он немного помолчал и добавил:       — Про хромоту я ему всё-таки сказал.       — И что? — поинтересовался Крукович, успешно держа равнодушную мину.       — Я мало знаю польский, но, кажется, он предложил мне засунуть свои советы себе в задницу. А потом добавил по-русски, что способен сам о себе позаботиться и мои фантазии на этот счёт его не интересует.       Витольд закусил губу, скрывая улыбку. Грохнула музыка. Концерт начался.

***

      Див согласился на концерт из-за того, что чувствовал себя обязанным Мирославу (чтó бы Северин ни говорил). Орлов был превосходным продюсером, это признавали все, но вместе с тем очень жёстким и не стеснялся играть грязно. От него трудно было ждать сентиментальных поступков, и поэтому его отношение удивляло. Див не испытывал к нему ровно никаких сыновьих чувств (точно так же, как не испытывал их к биологической матери), и ему до сих пор было странно. Тем не менее, он решил, что может хотя бы оправдать доверие Орлова.       Однако сейчас Див вдруг понял, что соскучился по сцене. Его тронула искренняя радость музыкантов, которые наперебой обнимали его, жали ему руки и с непритворным беспокойством спрашивали, в самом ли деле он хорошо себя чувствует. Зрители, которые прежде воспринимались безликой толпой, встретили его такими овациями, что они с Владом минут пять не могли начать концерт.       Див и подумать не мог, что за него будут по-настоящему переживать совершенно незнакомые люди, которые знают только его голос и вживую никогда с ним не встречались.       И теперь он пел именно для них — для них, а не для того, чтобы позволить себе уйти от реальности. Для них — и для стройного блондина в первом ряду, который так тревожно вглядывался в малейшее выражение его лица, в малейшее движение.       Для того, без кого ничего этого бы не было.       Полтора часа пролетели, как одно мгновение. Ворон никогда не волновался перед выступлениями — даже тогда, когда впервые вышел на сцену, — но вдруг ощутил, как тревожный холодок скрутил внутренности. Он ничем не выдал своего волнения, повернулся к Владу и слегка кивнул.       Влад подмигнул в ответ и взял первые аккорды.       Эти короткие звуки растянулись в целую вечность. Северин недоумённо нахмурился — он не понимал, что это за песня, которой не было в программе. Див смотрел в ясные сердоликовые глаза — и вдруг мир заволокло мутной пеленой, а к горлу подступили слёзы.       Можно ли выразить в незамысловатой песне ту благодарность, ту любовь, которые он испытывал? Хочется сказать так много — но как мало слов для этого придумано…       Ворону никогда не хватало слов.       Держи свою погибель при себе. Не отпущу, и ты не отпускай. Нет времени противиться судьбе, Нет времени опять тебя искать. Держи…

***

      За свою бытность продюсером Мирослав повидал многих вокалистов. Скандальных, алчных, тщеславных, иногда талантливых, чаще – нет. Но никогда он ещё не был так рад тому, что из двух десятков исполнителей выбрал именно «Крылья».       Вранович превосходно умел играть на публику. В нём погиб великий актёр – Мирославу повезло видеть его вне сцены, и, не знай он того, никогда не заподозрил бы в холодном, надменном аристократе популярного певца, который с лёгкостью собирает стадионы. Возможно, даже если бы Див не был его сыном, Орлов не стал бы разрывать с ним контракт после того, как он тяжело заболел.       Однако, когда Влад сыграл первые аккорды незнакомого трека, стало ясно, что завершается концерт чем-то в высшей степени необычным. Мирослав никогда не считал себя чувствительным человеком, у него не было манеры заливаться слезами над особенно трогательными местами книги (в те давние времена, когда он ещё читал романы и прочую дребедень), его не трогали наполненные душераздирающими чувствами композиции (профессиональная деформация, никуда не денешься), но сейчас внутри что-то переворачивалось, ломалось и срасталось заново.       Было двое нас в одном погребе, Под одной землёй…       Держи свою погибель при себе, Не отпущу, и ты не отпускай! Нет времени противиться судьбе, Нет времени опять тебя искать!       Держи свою погибель при себе, Иглу на дне Кощеева яйца! Раздвоенный язык не может петь, Но может душу выпить из певца! Держи, держи… Держи!       Мирослав на мгновение перестал дышать. Под оглушительное молчание зрителей, в котором слышен был лишь негромкий шелест волн, он прикрыл глаза. Когда он открыл их, зрение заволокла мутная пелена.       Грянули рукоплескания, крики «Браво!!», морской берег потонул в овациях.       Мирослав поморгал и взглянул на сцену. Див стоял неподвижно, прямой и тонкий, и смотрел в зал.       Орлов вспомнил о Круковиче, повернулся к нему и оцепенел вторично.       Он привык видеть Витольда язвительным, едким, насмешливым, сдержанным до того, что его порой сложно было воспринимать живым человеком. Даже вымотанный бессменными дежурствами у постели больного, обросший, грязный, измученный, он сохранял прямую осанку и надменное выражение лица.       Однако сейчас тот же самый Витольд выглядел так, словно вот-вот лишится чувств. Брови его изумлённо поднялись, рот был приоткрыт, по щекам бежали слёзы. Он уставился неверящим взглядом на сцену и, похоже, сам не осознавал, что плачет.       Мирослав позвал его – безуспешно, – и растерянно посмотрел на сына.       Див не сводил глаз с Витольда. Брови его были нахмурены, тело напряглось, и Орлов понял, что ещё секунда – и он прыгнет в зал.       Мирослав схватил Витольда и потащил его за сцену. Через мгновение там оказался Див. Он сгрёб Витольда в охапку, не стесняясь толпящегося рядом народа, целовал его мокрые щёки и спрашивал: «Ты что, родной? Что случилось? Север, что?»       Витольд судорожно вздохнул, быстро вытер щёки ладонью и наконец посмотрел на Дива. – Всё… всё в порядке, дорогой, – ответил он дрогнувшим голосом и вдруг светло улыбнулся сквозь слёзы. – Я от счастья… князь мой, царевич, я…       Он уткнулся лицом в шею Дива, и тот ещё крепче прижал его к себе, успокаивающе гладя по волосам.       Витольд поднял голову и слегка отстранился.       – Иди, дорогой, – сказал он, улыбаясь и безуспешно пытаясь сдержать слёзы. – Со мной всё хорошо. Правда. Иди на сцену, тебя ждут. Я побуду здесь.       Мирослав очнулся, схватил бутылку воды и подал Круковичу.       Див прожёг Орлова острым предостерегающим взглядом и в несколько прыжков оказался рядом с Истоминым, который остервенело махал ему уже пару минут.       Витольд проводил его взглядом и сделал несколько глотков.       – Спасибо, – хриплым от слёз голосом сказал он.       – На здоровье.       Наступило молчание. Витольд маленькими глотками пил воду, смотрел на сцену, где «Крылья», в ворохе разноцветных букетов и восторженных девчонок, раздавали автографы, но, кажется, ничего не видел и глубоко ушёл в себя. Мирослав меньше всего собирался ему мешать, поэтому стоял рядом, посматривал на дежурно улыбающихся вокалистов и боролся с желанием поджечь сигарету.       Концерт прошёл более чем удачно, Див, похоже, прекрасно себя чувствовал и действительно не хромал, хотя бы насчёт этого можно было успокоиться.       Мирослав незаметно вздохнул и поджал губы. К несчастью, ему было о чём тревожиться помимо здоровья сына.