Memory of the Lost

«Кома третьей степени» — когда-то Сяо не особо понимал, что обозначает этот термин, да и вообще не думал, что кома бывает разной. Как позже рассказал ему господин Ли, есть тридцать видов и четыре стадии комы. Самый большой процент пробуждения — если это кома первой степени. Шанс выйти из комы второй и третьей степени примерно одинаков. Роль играет множество факторов, и, к сожалению, никаких гарантий нет. Выйти из комы четвертой степени практически невозможно. Обычно, спустя три года комы, врачи говорят, что пациент не очнётся никогда, хотя науке известны факты, когда люди приходили в себя и спустя двадцать лет. С того дня, как Венти был доставлен в больницу, прошло уже почти пять лет. Сяо нашел работу, ведь не хочет отключать брата от аппаратов жизнеобеспечения. Юноша работает практически без выходных, на износ, потому что не может по-другому. Он должен сделать всё, чтобы Венти очнулся. Ему двадцать два года, но он выглядит старше. Он устал, выгорел и готов опустить руки, но каждый день, приходя в палату, он улыбается. — Врачи говорят, что люди в коме ничего не слышат… что это просто миф, потому что родственникам легче жить и верить, что пациент хоть как-то воспринимает их слова. Но, говорят, что ты всё чувствуешь… — Сяо берет Венти за руку и гладит по предплечью. — К людям в коме нужно прикасаться… доктор сказал, что ты можешь чувствовать моё тепло… пусть и не слышишь моих слов, но хотя бы так ты будешь ощущать, что не один… Синьора ни разу не показалась в больнице. Она, кажется, забыла о существовании своих сыновей. Единственные новости, которые Сяо удалось найти — это информация о том, что Розалина Лоефальтер покинула страну. В первый же год к близнецам было приковано всеобщее внимание. Правда о том, что мальчики живы, что Розалина обманывала и пиарилась всплыла, благодаря главврачу и господину Ли. Но Сяо на это было всё равно. Он так и не дал ни одного комментария, по большей части из-за того, что морально и физически устал. Если бы не финансовая поддержка благотворительного фонда и мистера Чжун Ли, то парню пришлось бы найти ещё несколько работ и буквально разрываться между ними, лишь бы иметь возможность оплатить комфортное содержание Венти. «Ты спускаешь свою жизнь в трубу» — эту фразу он слышал уже столько раз, что сбился со счета. В двадцать два года у него нет никого, кроме лежащего в коме брата и одного доброго врача, который когда-то спас ему жизнь. У него нет перспектив на будущее, нет никаких планов и мечт, есть только одно — желание, чтобы Венти открыл глаза. Кому четвертой степени называют запредельной. Когда Сяо сообщили, что Венти впал в ещё более глубокое состояние, чем был, руки невольно опустились. Всё, что он делал, все усилия и старания — всё оборачивается прахом. — Мне очень жаль, но Ваш брат не выйдет из комы, — проговаривает медсестра, в который раз измеряя показатели. — Вы тратите свою жизнь зря. — Он очнётся… он обязательно очнётся… — у Сяо один ответ на все слова и вопросы, связанные с близнецом. Сначала он злился, спорил, говорил не лезть не в своё дело, но потом… устал. Больше нет сил и желания что-либо утверждать. Для себя он продолжает верить и надеяться, хоть и чувствует отчаяние и безнадёгу, а мнение других его не волнует. Недавно по телевизору он видел зооморфа — лиса-фенека, который получал какую-то премию за победу в чём-то, связанном с миром моды и модельного бизнеса. Сяо не особо вникал, но когда на счет больницы была перевела крупная сумма от человека с именем Тигнари, он сразу же понял, что это и есть тот самый друг Венти, которого тот когда-то хотел пригласить на Новый год домой. Приятно понимать, что ты не единственный, кто верит. Пусть сам фенек ни разу не пришел, что и неудивительно с его занятым графиком, но от него стала приходить постоянная финансовая помощь. — Ты обязательно придешь в себя, — тихо шепчет Сяо, проводя ладонью по бледной щеке близнеца. — А я дождусь. Я обещаю тебе… я дождусь. Он больше не верит в чудеса, не верит в Бога, хотя был бы готов уверовать во что угодно, продать свою душу и тело, лишь бы Венти открыл глаза. На каждый праздник у него одно желание, на падающие звёзды и бумажных журавликов… в его голове есть только одна мысль — «нужно больше работать», его душа горит лишь одним желанием — «чтобы Венти пришел в себя». Сколько раз он уже слышал от врачей и медсестер, что должен подписать согласие на отключение брата от аппаратов жизнеобеспечения и жить дальше? Наверное, сбился со счёта. Год… два… три… пять… Сяо уже почти тридцать, но он продолжает существовать, а не жить. Единственное место, где он улыбается — палата брата. Раз в месяц он навещает Скарамуччу, всё ещё благодарит друга за помощь и заботу, всё ещё чувствует вину за его смерть… ненавидит себя. Но ещё больше он ненавидит свою мать. В голове никак не получается найти ответ на вопрос «за что?»… сколько бы ни пытался — всё напрасно. Как так получилось, что подросток, подающий надежды, тот, кому предсказывали великое будущее в мире шоу-бизнеса лежит в коме уже почти десять лет…? «Мама… за что…?» — хочется найти её и спросить, но он не может. Сил едва ли хватает, чтобы дойти от работы до больницы. Кажется, на этот вопрос он никогда не найдет ответ. — Кхе-кхе… — откашлявшись, Сяо поворачивает голову на лежащего на кровати в больничной палате близнеца. — И всё-таки… не обошлось, аха… я снова заболел. Кажется, мой иммунитет сдаёт позиции… но это ничего. Уверен, я посплю, и мне станет легче… а ты… ты уже так долго спишь… когда ты проснешься, то, надеюсь, будешь чувствовать себя хорошо… О, помнишь, когда-то ты приползал ко мне в кровать… Хех… забирался под одеяло и закидывал на меня ногу… это было так уютно… Сяо кладёт уставшую голову на живот Венти, протягивает руку, принимаясь поглаживать брата по медленно вздымающейся груди. — У тебя что-то булькает, — с легкой усмешкой комментирует, вслушиваясь в любые звуки. Ему важно их слышать. Важно понимать, что Венти жив. — А ещё я чувствую, как бьется твое сердце… Он гладит близнеца по груди сквозь хлопковую больничную рубаху. Закрывает тяжелые веки и вздыхает. Чувствует, как сильно горят собственные щеки, как быстро бьется сердце, как тяжело становится дышать. — Если мы правда согрешили… я готов был бы согрешить ещё… лишь бы быть с тобой рядом, Венти… Хочется спать. Он так давно не засыпал вот так в обнимку с Венти, что сейчас чувствует спокойствие и облегчение. Надежду, что проснётся, а близнец будет смотреть на него и улыбаться… Как обычно. . . . Но он не проснется. . . . Этой ночью он сгорел от температуры. Из-за переработки его иммунитет сильно ослаб и, казалось бы обычная простуда, стала последней каплей. Лишь на утро медсестра обнаружит уже остывшее тело Сяо, который так мирно уснул, лёжа головой на животе брата. А Венти… будет отключен от аппарата жизнеобеспечения, так и не придя в сознание после десятилетней комы, так и не узнав, что Сяо жив, так и не почувствовав себя любимым, так и поведав миру свою историю о том, как мама силой затолкала его в бордель, как сорвалась и избила, как он начал пить, потому что его заставляли ложиться под клиентов, как подсел на наркотики и как несколько раз пытался покончить с собой.

*****

Посреди широкой и зеленой долины ветров раскинулось большое высокое дерево с густой кроной. Здесь, в толстых и извилистых корнях, сидит юный на вид бард. Ветер раздувает его зеленый плащ, подхватывает тихое и ангельское пение этим чистым и невесомым голосом. Его глаза закрыты, а голова поднята к небу. Он растворяется в мелодии, и может показаться, словно он где-то не здесь, если б не одно «но». И это «но» лежит головой на его коленях. Бард перебирает тёмно-зеленые волосы с бирюзовыми прядями, ловко вплетает в них белые сесилии, даже не открывая глаз. Адепт Ли Юэ, Алатус, лежит на его мягких и тёплых бёдрах, с интересом и смущением наблюдая за «обычным бардом». — Ехе, — певец опускает голову, будто бы чувствует на себе пристальный взгляд янтарных глаз. — … — Алатус сразу же отворачивается, чувствуя, как щеки вспыхивают от стыда. — О, мой милый друг смутился? — он ехидно улыбается, получая истинное наслаждение от того, как же адепт стыдится своих чувств. — Н-нет… — взгляд Алатуса хаотично пробегает по лицу Архонта. Тот улыбается, и сердце адепта вновь пропускает удар. Но ведь так нельзя. Им запрещено любить друг друга. В этом мире, подобные им существа не имеют права на чувства и любовь, ведь это нарушает порядок. Они должны просто существовать, выполняя поставленные им задачи. Алатус — сражаться с остатками павших Архонтов, Барбатос — медленно сходить с ума и умирать от эрозии, не мешая Небесному порядку и Селестии. Любые отклонения от правил для них караются жестоким наказанием. По крайней мере, так говорят. Архонт наклоняет голову и неожиданно и легко накрывает уста адепта мягким невесомым поцелуем. — Хе-хе. — … — щеки Алатуса вспыхивают с новой силой. Он резко поднимается, отрывая голову от колен Барбатоса и смотрит в бирюзовые глаза. Так растеряно и слегка испугано. — Я слышу, как бьется твое сердце, — тихо проговаривает Архонт. — Я… я люблю Вас… — сегодня он не впервые говорит эту фразу, и каждый раз в ответ он получает только лёгкое «ехе» и милую улыбку. Барбатос кладёт ладони на плечи Алатуса и тянет его на себя. Архонт опускается спиной на землю меж кривых корней, комкая под собой зеленый плащ. Адепт упирается коленом ему между ног, нависает над ним, смотря с любовью, нежностью и осторожностью, ведь боится прикасаться, считает себя слишком грязным и порочным. — Если влюбленные совершат тяжкий грех, то в следующей жизни они переродятся близнецами… — Барбатос кладёт ладонь на щеку адепта. — Если это произойдет… ты меня вспомнишь, Алатус…? — Я… я не знаю… — он наклоняется ближе, замирая в миллиметрах от губ Архонта. — Но я уверен, что даже если не вспомню… я полюблю Вас снова… и снова и снова… и я готов пройти хоть все круги Ада… лишь бы иметь возможность видеть Вас… чувствовать… любить… — Да… я тоже.

*****

— Поздравляем, у Вас два замечательных мальчика! — дверь в её палату распахнулась, и на пороге показался врач. Она ничего не помнит, потому что потеряла сознание ещё в начале родов, но, кажется, всё прошло хорошо. Она растерянно хлопает ресницами, вопросительно смотрит на доктора, но совсем не может выдавить из себя ни слова. — Да-да, — врач отвечает на немой вопрос. — С мальчиками всё хорошо. Ей приносят детей, кладут на грудь, она обнимает и улыбается. У старшего глаза зеленые, у младшего — янтарные. Она смотрит на старшего: — Венти… — тихо шепчет и поворачивает голову на младшего. — Сяо…