И настала зима

Не то чтобы он не верил Салиму или в него, но все же удивился, когда на следующий день вернулся именно он, а не кто-то из стражников — узнавать, где это Лоуман запропастился. — Пока все неплохо. Лежи в кровати, в тепле. Уснешь — хорошо, но если понимаешь, что не выйдет, спускайся почаще, делай и пей горячий отвар, — постучал он пальцем по принесенной баночке, подвинул затем другой пузырек с темной жидкостью. — Это — если начнется сильный кашель. Помимо аниса и лакричника там нашатырный спирт, так что аккуратней. Прими, только если все станет сильно хуже и не больше ложки. А сейчас — это. — От придвинутой кружки шел белый пар и пахло тем же, чем из банки. Джейсону было немного забавно слушать все наставления, в которых были явно не только докторские предписания, но и беспокойство, само наличие которого и то, что оно было направлено на него, приятно согревало. Салим ушел обратно, возвращаясь к лазаретам и не таким удачливым больным, как только удостоверился, что все было в относительном порядке, оставив его наедине с одиночеством и травянисто-пряным запахом, просачивающимся из банки. Тот мало походил на обычные отвары из бедных трав, одним ароматом вея чем-то, если и бывшим когда-то знакомым, то успевшим позабыться, сладковатым и согревающим. Пускай сейчас без многого приходилось обходиться, как Колчек подозревал, врачам — в том числе, много чего стало доступным обычным людям. В Лондоне можно было выменять себе спирта с патокой и опиумом от кашля, но таких-вот лекарств, чтобы пахло пряно и приятно, достать было невозможно. Как и представить, что не одного, а никакого ребенка не придется слать на тяжелые работы, что уж говорить о серьезных науках. Пускай порядок, принятый в городе сейчас, чем-то походил на те же работные дома, где за обязательную работу платили крышей над головой и едой, это не было так плохо, как в столице. Даже если не думать о том, что дело было в выживании. Уснуть, как говорил Салим, не удалось. Лежать на месте, пытаясь затеряться в дреме и постоянно подтирать нос, который вскоре наверняка начнет саднить от такого, быстро надоело. Джейсон не так уж плохо чувствовал себя, чтобы быть не в силах подняться с постели. В отличие от его вынужденного отстранения от жизни после операции, в этот раз дом не казался пустым. Эванс чинила какую-то одежду, сидя в детской спальне на пару с мужчиной-охотником, развлекавшим младших мальчишку и девчонку рассказами. Парень постарше где-то гулял сам по себе, о нем так, как о младших, не волновались. Остальные были на работах. Заметив его, мужчина оживился, кивая сменить на посту сказочника. Самому идти куда-то надо было, а может, просто продохнуть от присмотра. По видимости, мальчонке, преданно смотрящему на охотника, рассказы о вылетах и стрелянных зверях были интересней тех, что могла поведать та же Эванс. Джейсон, честно, сомневался, что со своим горлом сможет что-то внятное не то что сочинить, но выговорить. Хотя… вариант, чем увлечь ребенка, все же нашелся. Досталась откуда-то потрепанная, но живая бечевка. Джейсон, хоть и не умел по-понтовски, как любили в свободное время боцманы, заплетать концы швартовочных тросов, но помнил еще, как вязать разные узлы. Так он, с паром исходящей кружкой на краю стола и бёчевкой в руке, и остался во внезапной компании, отмахнувшись от беспокойства о его здоровии Эванс. К обеду его компания исчезла, отправившись на улицу. Потом он уже не видел из комнаты, но определенно слышал, что вернулись они скоро. Гулять на улице в нынешнее время было не лучшей затеей. Сейчас это, наверное, ощущалось как самый холодный день, какой у них только был с момента прибытия на север, даже с учетом купола тепла от генератора. Что уж будет дальше. На какое-то время он все же задремал. Когда проснулся, в комнате ничего не изменилось и никого не прибавилось, а значит, до ночи еще было далековато. Или врачи вновь были загружены больными. Одно из двух. Выйдя к лестнице, от углядел на пролет ниже Эванс. — Мистер Лоуман! — воскликнула чуть громче нужного она, заметив его тоже. — Я только была у вас, хотела позвать посидеть с нами на кухне. Подумала, вы спите… — Да, я… Салим оставил мне лекарства. У себя, — нашелся с отговоркой Джейсон. Эванс подняла брови в легком удивлении, но вроде приняла объяснение. — Понятно. Так вы спуститесь? Время уже к ужину, а вам не стоит забывать про еду. — Да, хорошо, — вежливо приподнял уголки губ он. В принципе, провести так размеренно день было неплохо. В городе не происходило никаких громких событий навроде ограбления складов или бунтов, и насчет того, что оставил напарников на смене вдвоем, совесть молчала. Вечером неожиданно ожидаемо нагрянула Маргарет, решившая, видно, таким образом, тихо, но неотвратимо, переселиться с концами. Думая об этом, Джейсон уже не был так против. Дети спали все вместе в комнате побольше, да и он мог бы… уступить комнату, и так ночуя там скорее по ошибке, чем из правила. Другое дело, как объяснять это соседям. Впрочем, дни становились холоднее. Еще немного, и никто не удивится особо, если вернутся времена, когда все спали вповалку, бок к боку, лишь бы согреться. И, помимо решаемого вопроса со свободным местом, здесь было, кому присмотреть за детьми и поделиться женскими премудростями. Теперь, когда незнакомцем уже никто никому не был, это походило на малую дружную коммуну, где при случае можно было обратиться с просьбой и положиться на других. Правда, и тут с оговорками. Вернувшись к ночи, после внимательного осмотра Салим твердо сказал: — Еще один день. — И Джейсон послушно согласился. Следующий день повторился в точь, как предыдущий, за исключением слишком уж незначительных мелочей и того, что к концу дня ему поведали о том, что за дом от них намереваются устроить что-то навроде срочного сбора для ближайших жителей. Предчувствуя очередные проблемы, Колчек нахмурился. Иначе зачем было бы собирать людей на ночь глядя, да еще так обособленно? Проблема действительно была. Не обрушившаяся еще на их головы, но неумолимо надвигающаяся. Капитан уже знал, теперь взялись просвещать их. Не для того, чтобы держать в курсе, скорее, чтобы попытаться найти заблаговременное решение, если хоть кто-то сможет что-то предложить. В похожем на все прочие дома на первом этаже собралось порядочно людей. Как минимум, домов пять, правда, с вычетом детей, большего числа женщин и некоторых мужчин. Проблема касалась в первую очередь шахтеров и инженеров. — Холодно. Воздух, который в штольни закачивается, не успевает попросту прогреваться, — повествовал среди всех вышедший в центр кухни, на место подвинутого стола, один из их городских ученых, являющийся недалеким соседом. — Людям — ладно еще. А вот гидравлика. Еще немного — и замерзнет напрочь. — А если попроще? Что будет от той гидравлики? — донеслось ему со стороны. — Если попроще? — невесело хмыкнул тот. — Подпорки перестанут работать. Шахта начнет обрушаться. Нижние уровни засыплет, а если нет — так туннели, и дотуда будет просто не добраться. Все основные месторождения останутся без доступа. Что от этого будет, надо пояснять? — малость издевательски кинул он, щуря подведенные усталыми морщинами глаза. — Не надо. Сам разумею, — хмуро буркнул мужик, если и обидевшись, то несильно. — И что мы? Уголь-то есть у нас. Хватит, может, до конца Бури? — не слишком уверенно предположил другой. — С таким холодом… Больно много угля идет, — задумчиво обронил еще кто-то. — Станем экономить — не замерзнем наживую, так без ног-рук точно поостаемся. Слово вновь взял усталый инженер: — Так оно все так. Вот мы и думаем заменить критические подпорки новыми. С холодом они справляться лучше вряд ли будут, но отсрочат. Таким образом можно будет удерживать туннели от обрушения, пока не предусмотрим другую опору. Только… Времени нет устанавливать вспомогательную крепь, чтоб вынимать и ставить стойки без риска. Придется менять, как есть, надеясь на поддержку соседних стоек. — Так, если говорите, подмерзают, а менять надо основные подпорки, людей же… засыпать живьем может. Инженер кивнул. — Опасно. Но другой вариант — потеря угля. — Он сжал губы и вздохнул. — Потребуется человек по десять на шахту, чтобы справиться в срок и поддерживать бесперебойную работу. — И для этого нас собрали? Чтоб сказать: «готовы будьте помирать»?.. — приглушенно, но слышно прозвучал пораженный голос. Ему никто не ответил. Все ненадолго смолкли, если и переговариваясь, то вполголоса, между собой. Джейсон, стоя почти у входного косяка, скрестив руки на груди, рассеянно уставился в точку на стене, видную между чужих плеч. Находиться здесь было неуютно. Да и кому было б уютно от подобных новостей. На шаг вперед вдруг выступил пришедший помимо прочих с их дома Эндрюс. — Так что, нужно что-то особое знать, чтоб подпорки эти ваши ставить? Если нет, то опасно, нет — что с того? — Что значит «что»?! — тут же откликнулись ему. — Будто многие помирать стремятся! Захотел, так сам иди, а не говорит тут другим! — И пойду, — жестко отчеканил мужчина. — Собирать станут добровольцев, и я первым буду. Там ведь нужно заменить старые подпорки, так? Для этого дела сойдет и обычный рабочий. Ладно, в стороне пусть остаются инженеры и доктора, — махнул он рукой, попеременно указывая на выступавшего инженера и несколько знакомых себе лиц в толпе, не забывая ткнуть себе за спину. Джейсон невольно расправил пошире плечи, будто стараясь прикрыть стоящего позади Салима. — Не их дело. Но простые люди. Я знаю, у многих есть семьи, дети. Вам страшно рисковать, оставлять их без присмотра. Но подумайте, что будет с ними же, если все, как один, останутся на месте. Сколько ваши дети проживут без угля? — Какие благородные слова! — неожиданно прозвучало позади. Многие обернулись на женский голос. Эванс встретила сконцентрировавшееся внимание и взгляд одного конкретного человека, не отступившись. Наоборот, встала прямее. — Слишком уж громкие как для того, кто не боится чужих жен без мужей оставлять. Хочешь мученика из себя сделать, сгинув под завалом? Так пожалуйста! А тех, кто жить хочет, оставь в покое. Эндрюс, смотрящий на ту, принял безэмоциональное выражение лица, где все же можно было разглядеть каплю не то недовольства, не то и вовсе пренебрежения, и глянул жестко. — Миссис Эванс. Раз снова заговорили об этом, мне жаль вашего мужа. Мне жаль, что так вышло. Считайте меня виноватым, смотрите как на убогого. Ваше право. Но я сделал то, что было дóлжно. Свою работу. На этом я все сказал. Сейчас — это другая ситуация. О которой думать надо отдельно от каких-то обид. И, уж позвольте, думать не вам. — После этих слов он показательно отвернулся от женщины, смотря мимо той и обращаясь к основному собранию. — Подумайте над тем, чем грозит обрушение уровней, о том, что инженер сказал. И решите. — Его взгляд вскользь прошел по собравшимся, делая круг, останавливаясь попеременно на знакомых — на сослуживцах из стражи, соседях, на Колчеке. Джейсон встретил этот взгляд и покрепче сжал зубы. Если правда было нужно… «Его ребенком» была Маргарет. О Маргарет было, кому позаботиться, кроме него. Мисс Кендал здорово справлялась с оравой на девять или десять голов. Эванс. Салим… Салим, стоящий позади, положил руку на его плечо, едва ощутимо сжимая, и с небольшой паузой продвинулся ближе, вперед. Джейсон успел удивленно мазнуть по нему краем глаза, прежде чем тот вдруг заговорил, до того и не намереваясь вступать в обсуждения. — Жизни тридцати человек — это слишком много, — уверенно обратился Осман к Эндрюсу. — Много для чего? Для спасения остальных сотен? — хмуро отозвался тот, но куда более сдержанней по сравнению с диалогом между ним и Эванс. Осман спокойно выдержал все еще тяжелый взгляд. — Много для ситуации, когда можно обойтись и без подобной жертвы. Земля здесь плохая и мерзлая, но залежи угля лежат не настолько глубоко. Подал голос один из толпы, связанный, по всей видимости, с обсуждаемым, в отличие от большинства, напрямую: — Иначе бы в шахтах не было верхних уровней вовсе, да. Но вы, может, не до конца понимаете: этого не будет достаточно для генератора. Наверху — меньше четверти всего… — Нет, это вы не понимаете, — перебил заговорившего другой мужчина, стоявший все время с первым инженером, но молчавший, в отличие от того. — Он говорит не о шахтах, так ведь? — быстро обернулся он к Осману и обратно, произнося уже погромче и убежденнее в собственных же словах: — Не ручная добыча. Гидромеханизация. — Навряд ли Салим говорил о чем-то конкретном, но его слова явно натолкнули другого на мысль, которую тот, уже не обращая внимания на Османа, поспешил озвучить: — Пустить и вскрыть водой и давлением месторождения. Устроить отбойники с вымыванием угля на поверхность, не спуская людей под землю. Мы можем это рассчитать! Потребуется гораздо больше рабочих на один угледобытчик, чем на одну шахту, добыча будет не такой быстрой, кому-то придется работать под ветром, здания не дадут такой защиты от холода, как нижние уровни под землей. Но у нас есть люди. И разве оно не стоит того, когда иной вариант — это вполне реальные смерти людей? — глянул он на своего товарища-оратора. — Вы же говорили, что проблема в воде. А тут снова на воде все работать должно. Померзнет так же, нет? — метко заметили со стороны. Загоревшийся инженер сжал губы и потупил взгляд. — Да, возможно, но… — Можем попробовать, по крайней мере, — подал голос первый инженер, звуча, впрочем, не так убежденно, как до того — коллега, предложивший идею. — Но вода действительно может замерзнуть. Мы не можем быть хоть сколько-то уверены, что задуманное получится. — Получается, придется выбирать. Либо отправлять людей, либо нет. — Но можно же построить этот ваш угледобытчик и посмотреть, станет работать, нет? — Балда ты. Сказано ж, холодней становится. Сегодня заработает, завтра перестанет. — Тогда, если одно, другое… пусть Капитан решает. С последним согласились почти единогласно. Все это слишком уж походило на тыкание пальцем в небо. Если в других домах в это время происходили подобные собрания, на тех люди в конце концов должны были придти к такому же выводу. Перебдеть и наверняка погубить десяток-другой живых людей или понадеяться на лучшее и рисковать обречь весь город. И снова вершить судьбы всех должен был Капитан. После импровизированного собрания, как вернулись к себе, Джейсон, отвлечась от шума людей снаружи и внутри — в голове, поймал на себе тяжелый взгляд Салима. — Что?.. Ты сказать что-то хочешь? Салим сухо хмыкнул, смотря все также и разглядывая его лицо, будто впервые видел. — Я бы хотел сказать тебе: «не вздумай идти». Но не могу. — Джейсон поднял одну бровь. — Ты вольный человек. И вполне можешь сам решать, что тебе делать и как поступать нужно. Не мне тебе запрещать. Но… я хотел бы. Так сказать. Джейсон поднял уже обе брови и натужно усмехнулся. — Тогда, я считаю, ты так и сказал. Спасибо, что беспокоишься. Салим, не разделяя его веселости, прикрыл глаза и длинно выдохнул. — Джейсон, — резко рубанул он одним словом. — Конечно, я беспокоюсь. И мне от этого не смешно. Представь, что кто-нибудь из твоих близких стоял бы на твоих глазах на краю пропасти и задумчиво смотрел вниз. Вот-такое у меня сейчас чувство, — дергано взмахнул ладонью и тыкнул в него пальцем Салим. У Джейсона с губ сошла улыбка и вытянулось лицо. Представить, а?.. Салим закрыл ладонью и растер свое лицо. — Забудь. Не представляй, — слышно упавшим тоном поспешно обронил османец. — Прости. — Салим… — Джейсон, — оборвал его Салим, вновь взглянув на него. Уже несоизмеримо, по-знакомому мягче. — Пожалуйста. Если будут звать добровольцев, не вздумай идти. Ты нужен. И мне, и Маргарет. И с тем, что Салим буквально сказал это против своих только озвученных убеждений о том, что каждый волен решать и делать, что сам считает нужным, говорило уже о многом. Салим ведь не был тем, кто бросается, не раздумывая, словами и противоречит сам себе. На это многое можно было сказать. Салим в ответ мог бы сам сказать не меньше. Но оба замолчали. Джейсон, опустив глаза, вздохнул и потянулся взять чужую руку. — Не обещай, просто… Если снова об этом заговорят и ты задумаешься, подумай о себе немного эгоистичней. — Салим ощутимо провел по его пальцам. — Для Маргарет ты родной человек. Не важно, что кровь другая. — Эндрюс ведь прав, — неожиданно вклинился Джейсон. — Если не пойдет никто… Что с этими родными будет? Если побоимся… Если из-за этого погибнут все, не только кто пойдет. Салим вздохнул и качнулся, укладывая голову на его плечо. Одна рука легла на спину, приобнимая, пока другая осталась переплетена пальцами с чужой. — Тогда пойду я вместо тебя. Джейсон дернулся, попытавшись повернуть голову на Салима, но смог увидеть только затылок краем глаза. Салим же вновь большим пальцем погладил руку. — Нет, — нахмурившись, резко и беспокойно бросил Джейсон. — Почему нет? Замену тех подпорок сможет выполнить любой человек, — со слышимой ненормально легкой веселостью и мстительностью припомнил чужие слова Салим. А после добавил: — Маргарет будет больнее потерять тебя, а не какого-то смутно знакомого человека. Джейсон замотал головой. — Нет, ты… — Почему нет, Джейсон? — уверенно потребовал Салим, не давая отстраниться, покрепче удерживая его за спиной и не переставая неуместно бережно проводить пальцем по руке. Джейсон скривил губы, сводя брови и молча стискивая зубы. Любые возражения с точки зрения Салима были бессмысленны. Должен был кто-то пойти? Вот человек. Ни один из них не смыслил в шахтерском деле. Каждый был здоровым — относительно — мужчиной. Уж точно не считать практически сгинувшую простуду. И Салим выигрывал. Выигрывал потому только, что своей пропажей причинил бы действительную боль меньшему количеству людей. Пойти же вдвоем… Джейсон о таком даже помыслить не мог, ни на миг не забывая о Маргарет. Джейсон говорил «нет» потому же, почему и Салим. Рисковать другим было куда как страшнее, чем собой. Это было… куда больнее. Теперь он и правда это представил. Колчек не мог ни отказаться от своих слов, ни согласиться на подобную смену себя. Ни требовать от Салима не идти. Он буквально разрывался. Салим зашевелился. Пару раз мягко хлопнув Джейсона ладонью по спине, он, как ни в чем не бывало, отнял голову с плеча и приложился губами к щеке в кратком поцелуе, прежде чем отстраниться. Джейсон молча проводил его глазами. Что, черт возьми, он мог сказать?. — Ты будто и не поправлялся, — протянул Патрик, стоило пересечься на вышке. — Нет, выглядишь лучше, но у тебя будто… — неопределенно взмахнул рукой, показывая на всего Колчека, мужчина. Джейсон волком глянул на него, кое-как сводя свое резкое недовольство до обычной хмурости, но голос подчинить так и не сумел. — Лучше бы этим шахтам продолжить работать, как прежде, — едва не рыкнул он. Патрик вздернул брови. Видно по глазам, что хотя спросить, но понятливо не обронил больше ни одного слова ни на счет его внешнего вида, ни по поводу шахт. Джейсон же малодушно надеялся, что Капитан прикажет покинуть шахты, что инженеры извернутся и умудрятся устроить угольные добытчики, что найдутся добровольцы без них — что угодно! — и проблема будет решена так, что ничего, никого терять не придется. Им. Это случилось в обед. По городу разнесся трубный сигнал, оповещающий обычно в утро и вечер о начале и конце работ. Джейсон, контролируемо вздохнув, сжал лежащую на поручне ограждения руку и уставился в одну точку, пока звучал созыв. До земли было не так далеко, и за мельтешащим снегом, создающим белую пелену, видны были и улицы, и темные фигуры людей. Он остался стоять. И надеялся, что Салим оставался в лазарете, привязанный намертво к своим больным. В городе без малого семь сотен человек. Среди семиста найдется тридцать добровольцев, кто готов будет рискнуть, кого не удержат в стороне. Джейсон с гадким неприятием к самому себе пожелал: пожалуйста. Вечером он сидел на кухне, дожидаясь одного человека. Бледно улыбнувшись, провел по макушке Маргарет, забывая заправить за уши выбившиеся прядки, и, перебив какой-то рассказ, в который не смог вслушаться, попросил ее сегодня побыть наверху, с ее маленькой новой подругой и миссис Эванс. Маргарет помялась, хмуро и обиженно зыркая на «дядю», пока резко не вздохнула и не исчезла наверху. Джейсон остался, где был. Встретил лицом к лицу пару человек, хлебая уже какую кружку не обычного отвара, а простой горячей воды, пока не дождался. Салим, если удивился, ничем это не показал и молча сел напротив. Приглушенно сквозь стены, с улицы донесся знакомый звук. Любые работы на сегодня уже были закончены, и тот разносился повторением дневному. Джейсон выпустил воздух через зубы и взглянул на Салима. Пересекся глазами. Тот смотрел внимательно, ища ясно что — желание шагнуть за порог. Смотрел так, как высматривают не бегущего по полю на тебя, а убегающего в сторону человека, которому из винтовки нужно прострелить голень, именно ногу и никак не бедро, чтобы случайно не убить. Смотрел так, будто готов был метнуться вслед, как бы глупо не выглядело, если Джейсон решит выскочить из дома прямо так, не запахнув верхней одежды. Колчек поднялся с места и замедленно сделал навстречу первый шаг. Дальше уже быстрее подошел, крепко и грубовато хватая за руки, заставляя встать и пойти за собой. Приблизившись к выходной двери, он сильней вцепился в чужую руку и, как только смог, сразу свернул к лестнице, спеша утянуть Салима наверх. Дошел так до самой комнаты Салима и только после того, как они оба оказались внутри, отпустил. Осман чуть отошел и встал напротив. Салим выжидательно смотрел. Ждал, что Колчек сделает. Что решит. Что придется решать ему. Джейсон неосознанно ступил ближе к двери и сразу уверенней встал перед ней, спиной к выходу, таким образом закрывая. — Никто никуда не идет, — процедил он, импульсивно сжимая и разжимая кулаки. Салим простоял на прежнем месте долгие секунды, не прерывая зрительного контакта. Затем спиной медленно ступил на один шаг назад. Когда Джейсон никуда не двинулся, он неспеша отошел к самой кровати и опустился на нее. Может, смотри Джейсон только на общий вид, он бы и поверил, что Салим расслабился. Но ноги — напряженные, готовые в миг поднять с места — и мало поменявшиеся глаза, не отпускающие тебя ни на секунду. Джейсон сжал единожды зубы, шумно выдохнул и быстро подошел к Осману, тяжело садясь рядом. Он сцепил руки в замок, оперевшись на ноги и уставился вниз. Салим наконец потерял в своем очевидном напряжении. Спустя недолгое время его руки накрыла ладонь, мягко сжимая поверх. Придвинувшийся ближе Салим вдруг вздохнул и ткнулся переносицей ему в шею, не нежничая и сильнее упираясь. Джейсон, прикрыв глаза, не чувствовал чужое дыхание поверх одежды, но чувствовал тяжесть. Просидели они так с минуту, может, две, а может, и больше. Джейсон открыл глаза и чуть повернул голову, переводя взгляд с греющихся под ладонью рук на чужие ноги. По шее запоздало пробежала мелкая дрожь. Все еще хмурясь, он повернулся окончательно, одной рукой отводя чужую, другой хватая за лицо и резко впиваясь в губы. Раскрылся рот, двинулся язык, зубы неаккуратно впечатались в губу. Неумело, порывисто. Вышло грубо. Рука с лица скользнула под затылок, пальцы сжались, ногтями царапая черные волосы и кожу. Салим все же завалился от давления назад, не отпустившего Джейсона потянуло следом. Он успел лишь дергано вцепиться в чужой бок свободной рукой. Не дав себе задуматься, Джейсон вновь поцеловал. Также порывисто, сильно. Только этот раз он заметил, что Салим ему отвечал. Подхватывая, подыгрывая. Стоило помедлить мгновенье, Салим уже перехватил, поведя. Лицо обхватили обе чужие ладони. Настойчиво в рот скользнул язык, пересекаясь, переплетаясь, и дальше… По плечам, в голову ударил жар, схлынул и вернулся волной. Левая рука дернулась с бока, сжала поверх чужую ногу. Больно внезапно он понял, что оказался совсем вплотную, лежа на чужой груди, между чужих бедер. Джейсон вздохнул носом, отрываясь и пряча лицо, уткнувшись в постель выше ключицы и плеча Салима. Резко и судорожно вздохнул второй раз. Прозвучало как-то жалко, похоже не бесслезный всхлип. Но это было другое, жалким он себя не чувствовал. Он чувствовал себя горящим не огнем, но бьющим приливно жаром, и в то же время — каким-то поганым человеком. Вздохнув третий раз, уже куда спокойней, он попытался объясниться: — Это неправильно. Будто я убегаю, когда должен… Всего минуты назад прозвучал сигнал. И кто-то ведь пошел. Кто-то выслушал, отправился тем самым добровольцем в холодные шахты, пока многие оставшиеся сидели в своих домах. К его опущенной голове боком, щекой прислонилась чужая. На спине лежали, прикрывая, ладони. — Что, если из-за этого… Его задумчивый голос осек Салим: — Докторов в городе уже достаточно. Я могу… Джейсон на первом же слове поглубже вдохнул и быстро выдохнул. — Заткнись. — Его руки, обхватывающие за плечо и бок, сами сжались сильней. Зло — на себя за правду, за корысть в словах, выдал: — Не хочу, чтобы опять кто-то умирал из моих. В городе сотни людей кроме нас. Если никого не найдется, шахтам все равно не дадут пропасть. Вес одной руки на спине едва уловимо ослаб, а потом вернулся, когда Салим сильнее обхватил его, делая это больше похожим на объятие. Джейсон, поджав губы, ткнулся носом в мягкую кожу на шее. Никто никуда так и не пошел. Салим чуть грустно и с каким-то сожалением поглядывал на него, но извиняться не стал бы. Джейсон же чувствовал одновременно и спокойствие от того, что добровольцев из них не вышло, и недовольство собой. Пристыженность, вину даже, может, перед всеми безликими со-горожанами. Салим, глядя на него, в один момент взял за руку, настойчиво сжимая. — Ты прав, кроме тебя найдутся люди. Шахты будут работать, угроза уйдет. Но ты все равно беспокоен… Почему? Думаешь, кто-то может быть лучше тебя, чтобы жить? — Джейсон собрался было ответить, но Салиму хватило и короткой заминки с его стороны, чтобы углядеть за недовольством от такого предположения действительную неуверенность. — Если так, то чем они лучше, чтобы ты так стремился заменить кого-то из них?.. Ничем, — резко вставил Салим, как только добился полного внимания, оборвав во второй раз и заставляя закрыть приоткрытый рот. Непохоже на обычного себя словно впечатывая свои слова на место начавшего было обретать очертания ответа. — Они ничем не лучше, они ничем не хуже. И ты им не должен. Скажи себе: «они чужие», и успокойся. Джейсон поднял растерянный взгляд на Салима. — Говорить так нехорошо. Плохо. Но скажи, — настойчиво повторил Осман. — Это… поможет, поверь. «А ты знаешь, да? Насколько хорошо ты знаешь, если говоришь так убежденно, как много раз ты думал, что кто-то может быть чем-то лучше?.. И почему…» — подумал про себя Джейсон. Вариантов было не слишком много. Салим поджал мягко губы и пропустил в глаза грусть, возвращаясь к прежнему себе. — Ты всего лишь человек, Джейсон. Ни больше, ни меньше. Люди порой плохие, порой хорошие. Ты обещал мне, что останешься рядом, что бы ни случилось, и ты выполнил обещание. Так побудь немного эгоистичным человеком и не считай, что поступил неправильно. Считай, что просто держал слово. И он доверился. Повторил чужие слова и безжалостно вытолкнул прочь беспокойные мысли. Забыть, не думать, отвернуться прочь. Неправильно. Но гораздо легче. Только бы Салим перестал смотреть так остро и внимательно. Как после оказалось, к вечеру потребовалось еще по пять человек. Пятнадцать человек в помощь и заменой погибшим. Вот к чему был второй горн. Днем собралось нужное количество добровольцев. Из отпущенных с работ или не имеющих тех вовсе. Были среди тех разведчики, неделями бороздившие мертвые снега за пределами города, люди, спасенные перед Бурей, да и прочие… И одиночки, и пошедшие за спиной у семьи. И ради, и вопреки. Те самые критические опоры были заменены. Кто-то выжил. Кто-то — нет. Где-то все равно произошел обвал. Может, потому что не успели, может, из-за только убранных опор. Джейсон на секунду представил, вслушавшись в разговоры — как это было? Камни? Обрушились стены, потолок, заваливая под собой? Давя или размозжив ударом… И быстро выкинул прочь. Эти люди были без малого героями, давшими всем оставшимся шанс, без сомнений. Но за лучшее было, правда, не каяться внутри, что избежал подобной судьбы, а заниматься своим делом, таким образом, малой деталью, поддерживая в чем-то город, который спасали те бедняги. Критические опоры были заменены. Но нужно было то же сделать и для прочих. Избежав общего обрушения, обезопасить полностью туннели и поддерживать и далее работу шахты своевременной заменой рабочих подпорок, если вновь промерзнут, разобрать локальные завалы, где кто-то погиб. Поэтому добровольцев не возвращали из шахт, поэтому в вечер звали новых людей. И ни первым, ни вторым никто не мог сказать, что угрозы больше нет. Пока не спадали и лишь усиливались холода, исчезнуть она не могла. И новая группа… Либо так, либо бросить шахты, ради которых уже погибло несколько человек. Вот какой был выбор. — Эндрюс ушел вечером добровольцем, — сказал ему утром Клинт, хмурый отираясь на кухне. Может, потому что Колчек был тоже стражником. Может, потому что сам Клинт был самым близким к понятию «приятеля» для Эндрюса в их доме и хотел поделиться хоть с кем-то. Джейсон с прохладцей глянул на того. Внутри на эту новость не откликнулись какие-то особые эмоции, только что-то по-глухому невнятное. Потому ли, что отгораживание так помогало? Или потому, что Эндрюс? Да только тот тоже был человеком. Как верно он сказал, выполнявшим свою работу. Вот отправь надзирателям Джейсон какого-нибудь выловленного на улицах дебошира и умри тот в камере — что бы? И передал бы он перед этим получше следить за ним тюремным стражам, скажи ему кто-то о какой-то угрозе, или понадеялся на других?.. Джейсон смурно поморщился. — Ясно, — малость запоздало откликнулся он. Внутри было лишь равнодушие. Чужие, повторил Джейсон. Не об Эндрюсе ему переживать. В груди резко сжалось, развернулось что-то сухо-гадкое, располосованное и собранное в комок, и вновь пропало. Вновь стало глухо и почти пусто. Улицы пустели. Город казался немым без людей, теперь все больше скрывающихся по домам. Чем дальше заходил день, тем чаще Джейсон, да и не только он, надо полагать, ловил себя на мысли, что не было нужды стоять все это время в дозоре. Мороз резал наживую. Даже утепленная больше прежнего одежда мало помогала. Снег почти закрывал белой пеленой все вокруг, и сколько-нибудь вдаль смотреть вообще не было смысла. Еще немного, и это превратится в плотную метель. Еще немного, и он влетит с площадки под защиту тонких стен, чтобы голыми руками приложиться к печи. Когда это уже закончится? Насколько плохо все еще станет?.. Два дня и намного, наконец разобравшись, заявили исследователи, которые все это время, без спущенного маяка и с боем дорываясь до подъемников наверх котлована, пытались получить хоть какие-то новые данные, отличные от примерных расчетов, когда шторм был еще на горизонте, и составить по ним прогноз дальше, чем на завтрашний день. Оставалась пара дней. Но перед концом — ад. Какие слова на деле подбирали инженеры, объявляя об этом Капитану и своим близким, мало кто знал. Все вокруг просто твердили, что в конце их не защитит ничего. Джейсон не знал, правда или нет. Все, что он чувствовал — холод. Просыпаясь утром в одежде, в обнимку, под одеялами — зябкость, на посту — лютующую стужу. Мертвую, стылую. «Намного» — это насколько? Так, чтоб действительно Ад опустился на них?.. С каждым часом близился последний день, нарастало беспокойство. Уже и в доме изо рта вырывался пар. Опять забастовали рабочие. Кухня, вдруг — сторожевой пост. Как уговаривать было своих задержаться хоть на день, хоть несколько часов потратить на бессмысленное взирание свысока на пустой город, а не возле своих семей?.. Как заставлять, когда и у тех под рукой были ружья?. Если до этого был снегопад с косым ветром, в котором без защиты все глаза бы засыпало, в последнее утро наверняка было намного хуже. Джейсон думал об этом, сидя на кухне и щурясь от густо идущего пара. Настолько горячим варево в миске не было, так казалось лишь со стороны из-за окружающего холода. Счел за лучшее не соваться в столовую по морозу, а довольствоваться завтраком дома не он один. Тем более, что уж Джейсон знал, что никого в той столовой из рабочих теперь не было. Внизу сидели Маргарет, Салим, Клинт, женщина охотника. Джейсон, уставившись на сонно и зябко хохлящуюся «племянницу», опустил руку в карман пальто и положил на стол возле нее свои защитные очки. Хотя бы, честно, он предпочел, чтобы та вовсе оставалась дома. Так было бы куда благоразумней. Детские дома-школы давно не работали, многие дети оставались при родителях… Но Салим сказал, чтобы сегодня Джейсон ее отпустил. Даже не зная точно, зачем это… Джейсон верил. Маргарет воззрилась на очки с оживившим ее интересом. Джейсон, словив ее взгляд, улыбнулся и заговорщески подмигнул. Он собирался уйти сразу, как доест. По обыденности — чуть раньше прочих. Но, стоило подняться, его окликнул Салим: — Джейсон, погоди. Поднимешься со мной на пару минут? — и сам встал из-за стола. Наверху, приведя в свою комнату, Салим вложил ему в руки очки, уже свои. Те самые, которые были на нем еще во время перехода и которым втихую завидовал Джейсон, хватаясь за чужое, незнакомое плечо. Джейсон поднял вопросительный взгляд, и без того подозревая, что ему ответят на закономерный вопрос. — Погоди еще, — сказал Салим. Снял быстро пальто и потянул с себя самую верхнюю из надетых кофт. Поверх рук Джейсону легла чужая одежда. — Твоя кофта? — тупо спросил Джейсон. — Надень поверх своих. Лишней не будет, — отозвался Осман, почти незаметно поводя плечами и спеша вернуть на место пальто. В груди, среди гудения какого-то тонкого предчувствия на тихой ноте, шевельнулось. — А ты что? Тебе же тоже идти придется. — Я явно проведу на улице меньше времени, чем ты. И лазареты, к тому же, сейчас самое теплое место, что можно найти в городе. Жарче только у самого генератора. Пожалуйста. Надень. Мне будет спокойнее. Вот-так просто. И очки, и кофту. Джейсон беззвучно шевельнул губами, глядя на вещи в своих руках. Сжал кофту, вдохнул, едва не шмыгнув носом, оглянулся назад, через полуоткрытую дверь, которую подпирал плечом, в коридор, и шагнул внутрь, проследив, чтоб та плотно прикрылась за ним. В пару стремительных шагов он приблизился к Салиму, зажав локтем одежку, поднял руки до его лица, собираясь заключить в ладони, и под тянущее, жмущееся и трепещущее в груди чувство прижался к губам на две долгие секунды. — Люблю тебя, — шепнул он, едва отстранившись и смотря на те же губы — не в глаза. Так поспешно, будто боясь передумать и удержать слова при себе — в который раз. Салим наклонился ближе, к его уху, и произнес так же тихо, с слышащейся в голосе мягкой улыбкой: — И я, Джейсон. Правда. — Сразу же бегло целуя в щеку. — Будь осторожен. Джейсон, зажмурившись на краткий миг и переждав всполошившуюся внутри маленькую бурю, замедленно отступил, буквально сияя глазами и безуспешно стараясь сдержать подрагивающие губы, так и норовящие растянуться в широкой, откровенной улыбке. И все же он улыбнулся, тихо хмыкнув, и, смутившись непонятно чего, потупился, послушно скидывая в сторону пальто, чтобы натянуть еще и чужую кофту поверх своих. Прежде, чем выйти из комнаты, он все же глянул на Салима, неуверенно ища не понять чего. Салим ему тепло улыбнулся. — Встретимся скоро, Джейсон. Он вернул улыбку. Не менее теплую и искрящуюся сочащимся в каждом жесте громко заговорившем от откровенности чувством. Пускай это было фантомным ощущением, но Джейсону казалось, что с чужой одеждой на его плечи легло и чужое тепло. Губы все улыбались, кажется, на нижней аж лопнула сухая кожа. Хорошо, под балаклавой этого было не заметить, иначе б его точно спросили. Не о кровящей трещине, конечно, но о неуместной улыбке. Джейсон чувствовал себя влюбленным как никогда. В вышках смысла уже не было. Незачем было подниматься на верхотуру, где нечего и некого было высматривать. На работу вышли только врачи, спешащие сменить коллег в лазаретах, да стражники, часть из которых и то пооставалась по домам. Было это с разрешения Капитана или самоволием из страха — никто заставлять их выходить не собирался. На улице находиться было тяжело, и это даже не была ночь, когда должен был придти тот самый «ад». Оставшейся страже было поручено спустить с постов и укрыть оружие, пройти по улицам, удостовериться в порядке, в закрытых дверях, в наличии запасенных пайков и топлива в каждом доме. Кто-то наверняка должен был остаться при Капитане, при генераторе. Он надеялся, что только казалось, что становилось холоднее. Надеялся, что в лазаретах правда было куда лучше. Через часы, когда ряды домов не раз сменились чередой улиц и стало уже невмоготу переживать бьющий ветер и лед, кто-то из старших, кто почти с начала всего находился на службе еще добровольцем, сказал: — Идите домой. Если у вас есть хоть один близкий человек, проведите это время с ним. Если нет… Есть несколько домов с детьми-сиротами. Лично я собираюсь остаться при них. Если кто хочет, то со мной. Остальным — да хранит нас в эту ночь Бог. Сквозь белую мглу, едва ориентируясь на темные силуэты домов и покачиваясь от переменчивых порывов, он находит дорогу к своему дому. Дверь, открывшись, едва не врезается под порывом в стену. Внутрь дома заметает снега, где-то что-то стучит. Джейсон с силой дергая и, борясь со стихией, закрывает дверь за собой. Только в коридоре он понимает из-за ставшего приглушенным шума, насколько громко за стенами завывает ветер. Гораздо громче, рьянее, чем еще по утру. Он пересекается с охотником, кивает встревоженно выглянувшей на звук и прошедший по дому ветер Эванс. Оба так или иначе обеспокоены, как иначе. Один, ежась, поводит плечами, другая, бледнее обычного, бросает взгляды на вход и спешит уйти обратно, к детям. Джейсон вытряхивает с одежды, наверное, хорошую горку снега, прибавляя к ничерта не подтаявшей от других возвратившихся людей. Поверх шарфа и выглядывавшего из-под того края балаклавы, обмотки на штанах и голенищах и кое-где — шапке, наморозило целую плотную корку. Лицо, руки и ноги горели. Мелко подрагивая, Джейсон, каким-то чудом не проливая воду, достал себе кипятка, и, не обращая внимания на боль, стал греть о горячий бок кружки гудящие кисти. Обжог губы и язык, но продолжил мелкими глотками заливать в себя воду. По захолодевшему горлу прошла теплая волна, вставая контрастом до сих пор холодной вверху глотке. То, что наглотался воздуха, и не удивительно. — Отогреться хочешь — нужно пожарче печку разжечь. Я только собирался. Поможешь перенести все дерево к кухне? Или, — поглядев на него и на его бледный вид подольше, нахмурившись, вздыхает охотник, — чтобы не ждать печки, завернись в одеяло. Поверх одежды прямо, я думаю. И так на ночь все вниз, сюда снесем, поближе к огню да трубам, нечего бояться запачкать. Друг твой тоже греться пошел к себе. Джейсон резко выдыхает, цепче вглядываясь в чужое лицо. — Он вернулся? — Недавно совсем. Наверху должен быть. Джейсон поспешно заливает в себя остатки успевшей за секунды остыть воды и направляется к лестнице. И правда. Салим оказывается на месте. Джейсон удивленно поднимает брови, улыбается и тут же теряет улыбку. — Уже? Но ты… А Маргарет? Тоже здесь? — незаметно для себя же подлетая вблизь, спешит спросить он у поднявшегося навстречу Салима. — Она в порядке, — первым делом заверяет его Салим, ловя и успокаивающе, мягко поглаживая по руке. А затем улыбается с легкой грустью. — Те, кто работает на ночных сменах, пришли раньше. Сговорились между собой, раз остаются в ночь, когда все станет худо… Хоть отпустить раньше к семьям остальных. — Видя некоторое замешательство на чужом лице, напоминает: — В лазаретах — самое теплое сейчас место. Теплее, чем в домах. Если мы… не выстоим, — жестко сведя брови, через силу подбирает он слово, — если кто и сможет, то оставшиеся там. Джейсон кивает, задумчиво опуская глаза, но вздрагивает от неожиданности, когда Салим резко поднимает руку и сжимает его плечо, настойчиво поглаживая пальцем. — Насчет Маргарет. У Энн ночная смена. Она взяла с собой дочь помогать. Я спросил, могу ли отослать к ней Маргарет. Джейсон, метнувшийся взглядом вверх, поспешно вдыхает и сглатывает. — И что она? — Согласилась, конечно, — с долей тяжести вздыхает Салим. — Маргарет сейчас в лазаретах. С твоей девочкой все будет хорошо, — заверяя, произносит он с закрытыми глазами. Голос только подводит, вздрагивая вдруг на последнем. Джейсон, не зная точно, отчего это, собирает в свои чужие руки и сжимает ощутимей. Шепчет: — Спасибо. — Долги между близкими, Джейсон, — напоминает, все еще не глядя, но слабо улыбнувшись, Салим. — И все равно. Все, о чем я только мог попросить… Это Маргарет. И ты… Ты… Спасибо, Салим. — Пожалуйста, Джейсон, — шепчет тот в ответ. — И извини. Что не сказал заранее. Я не знал, выйдет ли, а вышло так, что вы даже… — он болезненно хмурится. — Пустое, — обрывает Джейсон. — Нечего из этого делать трагедию. Ей же спокойнее будет, а завтра увидимся. Да и важней прощаний то, что Мег останется в самом безопасном месте в самый беспокойный час. — Осталось переждать вечер и ночь. Думаешь, утром уже все закончится, как говорят? — Не знаю, Джейсон, — честно отвечает Салим. — Но я надеюсь. За стенами лютует ветер, будто и не город снаружи, а голые скалы. Вслушиваться в это страшно. Будь они в одиночку, это давило бы еще сильнее. И греться в одиночку было бы сложнее. А так — не только одеяло, но и живое тепло. И остался еще вечер и ночь… Джейсон, обняв одной рукой, неосторожно утыкается лицом в открытый участок кожи, и Салим, вздрогнув, тянется потрогать его нос и щеки. Джейсон фыркает и отводит мягко руки — отогреется еще. Сам закрывает глаза и прислоняется к чужому лбу. Носом касается сбоку чужого. Неспеша наклоняется чуть и касается губ. Осторожно-осторожно. Чужие-то не в пример теплей своих, мерзлых. Салим подается немного навстречу, и Джейсон приоткрывает робко рот. Салим готов терпеть, дать попросту время, тихонько хмыкая ему в щеку, горячей ладонью трогая холодный подбородок и шею и лишь подыгрывая, изредка мельком пробегая языком, мягко прикусывая зубами внутри краешек губы, этим смущая еще сильнее. Поверхностные касания сменяются более долгими, стоит приникнуть ближе. Так медленно и осторожно. Поцелуй тянется, становится глубже. И ведь это действительно приятно. В груди ответно тянет, дыхание рвется, а в животе тяжелеет и горячеет изнутри. Щеки пылают. Он чувствует то, что уже давно не ощущал, позабыл с наступлением Зимы. Ему бы действительно хотелось… Он клонится в бок, поворачивается и тянет, не размыкая обхвативших за спиной рук, укладывая в этот раз Салима на себя. Тот, опустив его на спину, отрывается, чтоб взглянуть. — Последний день… Салим?.. — не зная, отчего, шепчет Джейсон, едва шевеля теплыми губами и смотря прямиком на другого мужчину — глаза в глаза — своими, шальными. Стыд и жаркий трепет от желания равно смешиваются стойкой краской на щеках, вырываются с прерывистым, поверхностным дыханием и трепетом ресниц от прищура, чтоб не отрывать взгляда от близко наклоненного чужого лица. Салим смотрит мягко. Черно смотрит. В темных глазах лучше всего видно это — лучше чем в любых серых-карих. Как будто сама жаркая ночь смотрит в ответ глазами мужчины. Джейсон тихо улыбается и ловит мягкий от неспешности поцелуй, обнимая руками за шею и плечи, Грудью чувствуя тяжелеющую твердость чужой, горячим внутри бедром, боком — Салима. Медленно сильней сжимает кулак с попавшейся одеждой, ногтями несильно скребет, поднимаясь к затылку, и — ближе, ближе. Жарче — внутри, между. До бьющего пульса — сильней и горячей. — Люблю… Ты не хочешь, Салим? — Hal 'ant muta'akid… — начинает было сбивчиво тот, быстро прерывается, опомнившись. — Ты… — Если не знаешь, научу. Нестрашно, если не все… и не сразу же… Мы все еще не спешим, так? — жарко шепчет Джейсон, чувствуя, что, против поцелуев, в этом явно стоит впереди. И «все еще не спешим»… Но что, если день правда окажется последним? От подобной мысли он сильней прижимает к себе склонившегося Салима. — 'Iidha kunt turidu ya. Habibi, — все же тихо, на ухо произносит тот в ответ. То, что это — согласие, и гадать не приходится. Салим сразу, с горячим шепотом, губами и языком зажимает мочку уха, переходя после под челюсть и крепко прижимаясь под самый изгиб. Джейсон издает негромкий невнятный звук, вдыхает поглубже и кусает губы, но все равно не может убрать улыбку. В таком положении - неуместную, сказал бы Колчек лет десять раньше. А сейчашний Джейсон щурится счастливо, ероша пальцами жесткие волосы, ежится, когда ладонь трогает бок, но от холода, а не от неприятия, и отпечатывает эту улыбку на чужом виске. Потому что с Салимом — уместную вполне.

***

Чужим жаром даже можно согреться. Ненадолго. Потому что после холод быстро возвращается, пробираясь под кое-как запахнутую одежду, бесцеремонно сгоняя негу и заставляя кутаться сильней. Сначала находит дрожь, но резко прекращается и сменяется каким-то оцепенением. Хочется прижаться ближе к единственному теплу, и уже без всякого другого желания и смущения. Салим бегло целует в щеку и поднимается. Джейсон шикает, втягивая воздух через зубы, потому что его сразу же заливает холод. Салим, сам вздрагивая попеременно и фыркая, чтоб согреть почувствовавший непрогретый воздух нос, настойчиво тянет за руку. — Идем, нужно идти вниз. Там теплее. Спеша, он сдирает в охапку покрывало, одеяло. Джейсон кивает и идет первей, чтобы и из своей комнаты унести все то же. Там, внизу, по коридору, трубы, там уже горит печка. Небольшая, кухонная. На полу — матрасы, одеяла — все, что можно было теплого найти, чтоб не сидеть на холодных половицах и укрыться с головой. Среди собравшихся уже все. Нет только Эндрюса. Который день с того вечера. Вблизи к теплу возвращается дрожь, и лучше становится ненамного. — Усаживайтесь ближе, — говорит кто-то. Кто-то наливает воды. От кружки несет и травой, и пряным, и спиртом. Джейсон, не смотря, уверен, что кивает Клинту, выпивает пару глотков залпом. Передергивается, кратко фыркает, но сглатывает и протягивает дальше, Салиму. Тот пьет куда умелее. Остается дотянуть вечер и пережить ночь. Но много времени не проходит. Через шум снаружи слышится, что во входную дверь скребется или стучится что-то помимо ветра. Сидящие ближе всех переглядываются, обрывается пара тихих, едва родившихся разговоров. Расположившийся ближе к выходу Салим поднимается, за ним — Джейсон. Тот уже спешит открыть подпертую дверь и под ударивший порыв грубо из-за быстроты втаскивает внутрь невысокую фигурку. Джейсон, под свет разглядевший пришедшего, чуть не мерзнет на месте, но быстро приходит в себя, скорей дергаясь навстречу. — Маргарет! — выдыхает он и касается плеч пытающейся стянуть защитные очки девчонки. — Бог ты мой! — охает выглянувшая из кухни Эванс и зовет: — Сюда, быстрее. Джейсон, и так подхватив Маргарет на руки, доносит ее, усаживая у самой печки. Протяни руку — и достанешь огонь. Вновь дает о себе знать шрам. Но жалости он к себе не испытывает уж точно. Сзади на еще заснеженные плечи накидывают одеяло. Джейсон перехватывает края и накрывает Маргарет с головой, запахивая спереди. Садится сам на колени, просовывая руки под одеяло и осторожно стирая забытый снег, одновременно надеясь чуть отогреть собой. — Мег, — зовет он так мягко, как может, — откуда ты тут? Ты же в лазаретах, миссис Дезмонд помогать должна была. Опять появляется дымящая кружка. Спирта куда меньше, Джейсон удостоверяется, и всовывает в малые ладошки, помогая поднять к лицу. Не дает опустить, пока та не пустеет полностью. — Ты в порядке? Ноги-руки чувствуешь? Нос не отваливается? — спрашивает он вновь, обнимая покрепче одной рукой и прижимая поближе. И, вспомнив о первых днях, начиная другой рукой расстегивать свое пальто, игнорируя мороз. Маргарет кивает, потом мотает головой, робко улыбаясь. — И откуда ты тут взялась… — тяжко вздыхает он, повторяясь. Справившийся с дверью и появившийся Салим первым делом молча укладывает на них обоих еще одно одеяло и опускается по другую сторону, начиная расстегивать уже одежду Маргарет. Та мычит кратко. Шмыгает носом и выдавливает из себя: — Да… Я знаю. Но понимаю тоже. Слышу, не глухая. Ты меня там оставить хотел, а сам — тут. А если ты как папа!.. А я… и опять никого… Джейсон шумно втягивает воздух через зубы, усаживает ближе, укрывая еще и полами своей одежды, прижимает к себе «племянницу». Напрягает руки, но проводит по спине без лишней силы. Вздыхает резко еще раз. — Дуреха, — выдавливает он через сжатые челюсти, хотя ох как хочется обозвать чем покрепче. Маргарет робко возится и обидчиво бормочет: — Не дура я. — Помолчи. — И она послушно затихает. Салим приникает с другого бока, тоже силясь помочь отогреть. Тихо касается его руки на девчоночьей спине и сжимает поверх, ничего не говоря, просто глядя поверх замершей и начавшей подрагивать детской фигуры. Джейсон отвечает напряженным взглядом и страдальчески сведенными бровями. Он зол, конечно. На Маргарет. На произошедшее. Конечно, зол! А кто бы на его месте не был?! Но хватает сил придержать эту злость при себе, не выплескивать на ребенка. Пусть и хочется, пусть и заслуженно. Но сейчас определенно не то время, чтобы потакать подобному. «За что мне такая беда?» — пытается высказать Джейсон одними глазами. Руку, скрытую под одеялами, осторожно сжимают и поглаживают. Салим посылает ему тихую, грустную улыбку. — Отругаешь потом, — тихо говорит он. Маргарет между ними вновь шмыгает носом и жмется сильнее. — Обратно не отправите? — хватает у нее духу спросить. Джейсон поджимает губы, вздыхает и несильно треплет ее по плечу. — Да куда тебя отправлять сейчас? Сиди, раз пришла. — Раздражение из голоса убрать не удается. Но Маргарет все равно тихонько, облегченно вздыхает. Он больше не знает, что сказать. Все еще слишком зол и недоволен, а беспокойство ненамного, но утихло. Маргарет тоже молчит. Остается надеяться, что понимает, что серьезно провинилась и перед ними, и перед собой. Только б не заболела серьезно, не успела застудиться настолько и надышаться, гоняет в своей голове Колчек. Когда она немного отогревается, они перемещаются подальше от печки, садясь примерно с остальными жителями дома наравне. Открытые лица почти сразу чувствуют изменившуюся не в лучшую сторону температуру. Остаются они почти также, как устроились втроем до этого. Джейсон, опустив голову на чужую, склоненную и опущенную на руки, поглубже в образовавшееся укрытие, застынув, смотрит на рыжеватый огонь в прорезях печной дверцы. Притихшая и немного пригревшаяся Маргарет тоже голоса не подает. Тишину у них нарушает Салим. — Маргарет, — вдруг зовет он, — хочешь, расскажу что-нибудь? Та отзывается немногим погодя, мычит утвердительно в коленки, хоть и не шевелится. — Сказку, — уточняет слегка улыбнувшийся Салим. — Предание. Про земли, где я раньше жил. Далеко-далеко, дальше Лондона. Моя страна была большой. Дни там были жаркие. Зима порой — как ваше английское лето. Было там море, реки, и поля, сады, и пески, и горы. И жило там много разных людей. Там, где был мой дом, были свои истории. Те, кто жил там же раньше, многие века до меня, думали, что весь мир расположен был на равнине и кончался там, где на горизонте подымались горы. Тех гор боялись. Ведь там, где кончался мир земной, начинался подземный, куда уходили все умершие и откуда нельзя было вернуться никому, даже их богам. Именно под теми горами скрывался вход в тот мир. Но однажды нашелся бесстрашный человек. Годы в его время были голодными и страшными на болезни. То мор, то холод, то засуха. А человек тот был царем. Глядя на то, как его люди страдают, а царство беднеет, решил он больше не склоняться перед богами и не уповать на их расположение. Ведь люди все молились и приносили дары, а боги не давали ничего взамен. Но, мало того, что решил царь не восславлять глухих к просьбам богов, захотел он стребовать с них ответ за бездействие. Решил так и пошел походом в город, в котором стоял храм и пели молитвы верховному богу. Разрушил он ворота храма, разбил святыни, повалил статуи и забрал дары, предназначавшиеся богу. Зерно и вино раздал своим голодающим людям, золото и драгоценные украшения, решил он, послужат его народу. — Это же… хорошо? — заговорила Маргарет, постепенно немного увлекшись историей. — Как сказать, — задумчиво протянул Салим, пересекаясь ненадолго глазами с глядящим на него Джейсоном. — Он разорил храм, обокрал богов, в которых верил, в которых верили все вокруг, даже его люди. Как думаешь, ваш бог простил бы человека, разорившего храм… церковь? И как отнеслись бы к этому люди? — Но он же отдал все этим людям! — эмоционально возразила Маргарет, приподняв голову и выглянув из своего убежища. Под нахмуренными бровями в тусклом свете огня блеснули глаза. Салим мягко и грустновато улыбнулся ей. — И все же. Зерна и вина не было так много, чтобы накормить надолго и всех, а золото соседние царства не хотели менять на еду, потому что и сами голодали и не хотели навлечь на себя гнев богов, которым принадлежало украденное богатство. И лучше не становилось. Все тот же неурожай, голод, болезни. Смерти от чумы. Месяцы, годы… Народ того царя стал роптать. Ведь, может, не разграбь он храм и возноси они, как прежде, молитвы, отдавая в дар богам последнее, что имели, тогда бы они уже смилостивились и послали им избавление от всех напастей. И стал царь обращаться к богам. Пожалел о своем поступке, стал подносить их же золото, кричал и пел. Но боги не слышали его. Или не хотели слышать. А земли совсем обеднели, болезни измучали все царства. И решил царь построить богам храм взамен разрушенного. Больше, величественнее, богаче и красивей прежнего. Наполнить искусными статуями, большими богатствами взамен разграбленного. Созвал он строителей, собрал и рабов, и своих людей и указал место, где строить храм: возле гор на краю мира. Может, хотел даже в тех пустых краях прославить богов или сделать так, чтобы те смогли увидеть все величие храма, не затменное другими творениями людей. А может, думал, что погибшие в таком тяжелом и большом строительстве люди сразу уйдут под землю и не обернутся злыми, голодными духами… Сделать у него этого не вышло. С гор спустились воины. Говорят, что их послал, как последнюю напасть проклятому царству, оскорбленный бог. А может, с тех гор, за которыми лежал не конец мира, а другие страны и земли, спустились люди, также страдающие от голода и бедствий. Царь, как и многие его люди, пропали. А те горы, Загрос, до сих пор стоят на месте. Наверняка даже сейчас, когда их укрыл снег. Кто знает, может, пройдет Зима как напасть, а после другие люди будут смотреть на те горы и рассказывать своим детям то, что приключилось когда-то с нами. — …Ну и сказки у тебя, Салим, — произнес Джейсон. — Кому сказки, а для кого — история, — лишь обозначил тот пожатие плечами. — Уверен, и ты бы мог рассказать что-то не менее… своеобразное. Джейсон фыркнул и сощурился. — Могу рассказать историю о мужике, который выпил подозрительный ликер, заснул на двадцать лет и проспал всю революцию. Фыркнул уже Салим, но послал теплую улыбку. — Я бы послушал. А ты, Маргарет? Тебе твой дядя уже рассказывал такую? — Мягко обратился он к той. Она явно мотнула головой, мыкнув, и с интересом, несмотря на не пропавшую никуда робость, глянула на «дядю». — Тогда мы оба хотели бы услышать, какие сказки в детстве рассказывали тебе. Джейсон, глянув на Маргарет, хмыкнул. Злость на нее подуспокоилась, тихо отойдя, и он вздохнул. — Ну, как хотите. В этой истории тоже были горы. Катскильские горы, под которыми стояла одна деревня. Говорили, собрали ее из тех же кораблей, на которых приплыли к новым берегам через весь океан. И жил в той деревне добрый малый Рип ван Винкль… Не прошло много времени от начала рассказа, как к ним поближе перебрались дети, с ними — Эванс, жена охотника да и он сам. В итоге неновую и известную, но ходящую вдали от их родины сказку слушали все. Это должно было быть приятно, и вдохновляюще, и… много чего. Но Джейсон довольно быстро стал сильно косить рассказ даже с учетом того, что не помнил всех деталей. Губы быстро захолодели и говорить было холодно. Он сильнее горбился, жался к Маргарет и одеревенело держал Салима за так и не отпущенную руку. Не замечать этого было невозможно, и, наверное, лишь из-за упрямости и некоего обязательства он продолжал, чтобы прерваться только тогда, когда закончит. Дается это решение тяжело. Лишь то, что нужно подбросить в печь на место прогоревшего дерева новое, заставляет добраться до как оставленной, так и стоящей сверху плиты воды. Спасает немного приближение к печи, но мороз не меняет силы. Все также пропитывает до костей, несмотря ни на что. Руки едва слушаются. Он, кажется, обжигается о металлический бок, но будто и не замечает. На нем перчатки или нет?.. Возвращается обратно. Мег уже жмется к Салиму. Даже не осознанно, заснув. А Салим — нет еще. Тянет ему руку, едва высовывая из-под края одеяла, но Джейсон и это ценит. Лежа все прижимаются к соседям. Дети, не считая Маргарет, — друг с дружкой рядом и между взрослыми. Только бы не выпустить крохи тепла. А ведь кому-то не спать нужно, чтобы поддерживать огонь. Сидеть остается Клинт, подняв ладонь на вопросительный взгляд. Стоит думать, разбудит кого из других, как заснуть соберется. Устроиться, замереть в одном положении — и сознание уходит быстро. Усталость, холод — кто знает, что. Просто наступает темнота и начинает длиться, длиться, длиться даже во сне.

***

После темноты положено наступать рассвету. Он это или нет, Джейсон не знает, когда размыкает глаза, и знать не может. Тело тяжелое, но мороза будто и нет. Не чувствуется ничего. Все конечности затекли, и шея, и спина, что страшно шевелиться. Хочется лежать, пугливо замерев и застынув статуей некогда живому себе, только бы не почувствовать после неосторожного движения вернувшийся бы холод и наверняка — боль. Не боятся лишь глаза. А вокруг темно. Нет ни лучика, ни блика света. Спят все кроме него. И печка не горит. Сердце замирает, сжимается, посылает импульс. И Джейсон, наконец проснувшись, шевелится. Тело, правда, слушается худо. Тяжело. Голова болит. Холода не накатывает, но это не приободряет, напротив, пугает. Рука, на которую оперся, дергается, чуть не подводит, но держит. Самым первым он стремится приблизиться к Маргарет ближе нынешнего и приложить ухо к лицу. Тихо, но щеку щекочет воздух. Дышит. Просто спит… У самого срывается протяжный вздох облегчения, но через миг он спешит протянуть руку к Салиму. Лицом тот уткнулся позади в плечо Мег, и Джейсон уже без перчатки залезает тому под рукав, к запястью. Чувствует тишину, водит пальцами, давит сильнее, но нащупать не может. Поднимается со своего места, плюя уже на все, проворно, как может, перебирается, обхватывает уже всей ладонью руку, сжимая с силой, пока не чувствует наконец слабое-слабое биение тонкой жилки где-то сбоку. Выдох уже резкий и несдержанный. Салим, разбуженный его небрежным действием, шевелится и еле слышно бормочет: — Пульс на лучевой артерии, Джейсон. Под большим пальцем. Джейсон сорвано фыркает, стискивает его одежду, жмурясь, и утыкается лицом в грудь. Накреняясь, падает по бок. Салим оборачивается и тянется обнять. Джейсон лежит ухом на чужой груди и слушает — глухое, но четкое. Отдает все внимание этому, а потому другое замечает не сразу. Снаружи, вне дома, за стенами тихо. Безмолвно даже. Гудение пропало, не воет ветер, не стонет дерево и каркас. Он нерешительно приподнимает голову и хлопает Салима по руке ладонью, чтобы привлечь внимание и поймать взгляд. Поворачивается в сторону входа. — Слышишь? — плохо различимо шепчет он, царапая воздухом больное горло. Двери до кухни закрывают. Остается лишь та, что перед ними, входная. От той убирают подпорки, и Джейсон пробует толкнуть. Получается лишь двинуть чуть вперед. Рядом плечом надавливает Салим. Понемногу, но так дверь поддается. С той стороны за вечер и ночь завалило снегом, не иначе. Когда получается открыть порядочную щель, Джейсон замирает. В лицо бьет ветер. Порыв, но… Легкий-легкий. Теплый. Он, не замечая, хватает воздух открытым ртом. И дышит, а не захлебывается от боли и холодной рези. На улице так светло — из-за белого-белого снега, из-за прошедших черных туч, — что кажется, что вышло солнце. Джейсон отворачивается назад. И смотрит — на Салима. В слезящихся от яркости глазах не колет. — Уже… рассвело, — произносит Салим, с тихим удивлением глядя ему за плечо, наружу. После уже — на него. В ответ. Джейсон поджимает губы и хмыкает, сводя брови и щуря глаза в широкой и яркой улыбке. А затем кидается вперед под сдавленное «ох», тихо смеясь Салиму над ухом и обнимая крепко. Руки обхватывают за спиной, приподнимают вдруг. Джейсон оказывается в воздухе на пол оборота — что за ребячество, ну? Смеется. Темные глаза смеются в ответ, и губы… В доме все спят, а на улице так ярко, ведь рассвет. Никому не может быть заметен быстрый, счастливый поцелуй, кроме двоих. Им достаточно и непрямого света солнца, все скрытого выше облаков. Достаточно, покуда в других глазах не пропадет отсвет.