И настала зима

Люди все текут, сходятся к городу. Сколько тут уже народа? Было-то их человек восемьдесят, сотня с отставшими от их экспедиции, если отпустить всех, кого потеряли в пути. А теперь? Без малого шесть сотен — шесть!. Боже, неужели столько людей нашлось на пустошах за едва ли месяц? Неужели столькие нуждались в помощи, столькие потеряли свои убежища уже здесь, на севере? И не плохие убежища — Винтерхоум по одну руку, Теслаград — по другую. Один, защищенный от ветров скалами, отстроивший аванпосты, мосты для сообщения, другой и вовсе техногенный настолько, что даже без человеческого пригляда до последнего времени иссушал падающий снег на подлете, до того, как тот бы коснулся выстроенных будто не посреди стужи, а на обычной земле улиц. Они пали не перед непогодой, а от рук собственных же горожан. Да, их город, в отличие от тех, не уподобился соседям — едва не! — но сейчас не радуешься этому, а больше заботишься. Поневоле задумаешься, слушая уже не простых беглецов-рабочих, а вытащенных со стороны идущего сплошь фронта ученых-метеорологов. Те говорят, что, по словам их руководителя, буря будет сравнима разве что со штормами, лютовавшими на юге. Настоящий сухопутный шторм со льдом, снегом и ветром таким, что без сторонней защиты из тела выдует не только любые крохи тепла, но и душу. Может, их город падет все же не из-за людской злобы, а по вине Зимы. Метеорологи пожимают плечами, глядя смирившись, равнодушно. Как не проникнешься их обещаниями и не поверишь, когда у тех такие вот лица? Будто приняли уже свою судьбу. Будто не пошли за своим старшим коллегой, Нансеном, прямиком навстречу буре, чтоб подтвердить наверняка свои предсказания и оставить после себя лишь записи и наблюдения, потому только, что там, в этом дозоре, не нужно было столько человек. Джейсон, глядя с верхотуры днем на разворачивающиеся работы, не может никуда выплеснуть свою тревогу — ни в дело с тем, что вынужден отстаивать пост как стражник, ни в разговор, потому что обсуждать неизбежное не имеет ни малейшего желания. А под ногами, на улицах, в зданиях, царит гудящее возбуждение. Контролируемое — пока что, по крайней мере. Люди взволнованы, напуганы, может, но до конца не верят разговорам чужих. Буря — подумаешь. Они пережили переход через океан, пустоши, не одну холодную ночь. Есть город, есть генератор. Да, люди слышат разговоры, задумываются, но не кричат в страхе, потому что какая-никакая, но привычка привита порядком. Люди смотрят на Капитана, слушают его помощников и стражников на утренних сборах, где те говорят словами управляющего их городом, что следует предпринять прежде всего. Они готовятся. Мы достроим ангары для новых дирижаблей, говорит Капитан. И вечером люди, освободившись от работы, первым делом отправляются строить ангары, тут же собираются на вылет группы охотников. Мы установим стереоскопические линзы на маяк, чтобы наверняка оценить серьезность бури, обещает Капитан людям. И инженеры конструируют измерительные приборы, чтобы затем заняться отложенными проектами по разработке мер для утепления череды жизненно важных городу — его жителям — строений. Мы сделаем запасы еды, нам хватит угля, чтобы отопить все жилые зоны, город выстоит, мы подготовимся, мы не погибнем — может, кто-то и верит, но никто не испытывает веры безусловной. Сомнения и боязнь, в отличие от паники и несогласия, не заглушить Капитану ничем. Полученное стараниями инженерной команды знание о том, что через считанные дни их ждет неделя сильнейших холодов и непрекращающихся десятибалльных штормов, ожидаемо, надежду не вселяет. Ураганные ветра не позволят выйти из котлована, температура снизится резко до невиданных даже здесь, на севере, значений, растения наверняка погибнут, как ни отапливай теплицы, но, может, хоть получится сохранить семена… Неизвестности нет, но нет и веры во что-то лучшее, чем идущая на них буря прямиком из преисподней. Когда слабеет вера, трещит по швам порядок. Очевидно. Ожидаемо. Джейсон кривится, когда слышит о том, что на кухне кто-то подворовывает еду. Это… тоже ожидаемо. Более того, он мог почти с уверенностью сказать заранее, что так оно и будет, как и сейчас, что припасает еду для близких наверняка не один-единственный человек, пойманный с поличным, а каждый из работников на кухне. Если делает один, другим не заметить невозможно, а после — и в стороне остаться, если уж решили не сдавать. Бога ради, он сам поступал подобным образом, он сам получал те же лепешки, не видя в этом ничего слишком уж… скверного. Он знает, он их понимает: ребята, некоторые — подростки совсем, о семейных своих беспокоятся. Но он понимает не только их. И выгородить как-то не может. Понимает вдруг, что даже не желает, будь у него возможность. Да, это почти не отличается от прежних манипуляций с едой, начавшихся с малого. Но воспринимается это вдруг резко по-другому. Потому что идет Буря. Потому что еды мало, они же знают. Потому что это прямая кража, кража у любого из прочих жителей города — любого — знакомого, близкого кому-то — возможно, ему, — и потому что он — стражник. И пару их людей из вышек с центра города, которые из дневной смены, ставят смотреть за работой на кухне. Факт, что за поимку на воровстве не следует ничего серьезнее, в конец успокаивает малейшее волнение. Джейсон осознает, что чувствует, понимает, что вернее реакции и быть не может, и что не согласиться он с этим не может. Вины никакой — даже неоправданной, необоснованной — перед бывшими товарищами по работе не ощущает. Может, это лицемерно, но так оно есть. По утру на одном из сталелитейных заводов весь штат отказался начинать работу. «Чем половину дня убиваться в цеху, лучше потратить это время на молитвы за себя и семьи», — так, кажется, сказал хмурый руководитель смены. «Все это не имеет смысла. Все же видят: грядет конец света. Дайте людям замолить грехи, прежде чем Бог примет наши души». Мало кто знал помимо Капитана, сколько на складах хранится дерева, стали, есть ли в них нужда, когда почти ничего уже не требуется отстраивать, изготавливать из металла. Возможно ли позволить полный день простоя целому заводу. Но, если задуматься, было ясно: позволь вольность одним, могут спросить другие, также рассчитывая на согласие. А если такой день спросят работающие с раннего восхода и до заката инженеры, а если — единственная кухня? Те, кому такого позволения никто не даст и кто будет обижен неравным отношением. Легче не давать разрешения никому, как бы ни обстояло в реальности дело с запасами ресурсов, чем рисковать более сильным недовольством. Джейсон опять понимает. Потому ли, что стражник и, по-хорошему, им и следует думать о подобном, интересно? Людей заставляют работать. Возможно, сообщая им это, кто-то из стражников показательно поигрывает дубинкой. Он не видит этого с собственной вышки — только клубы черного дыма из труб завода, обыденно подымающиеся к облакам, пусть и с задержкой сегодня. — Пусть конец света, но не дело опускать руки, — говорит тогда Салим. — Даже если Аллах решит, что пришло время разрушить мир, как минарет… — прикрывает он на секунду глаза, — это не будет значить, что стоит встать и попросту ждать неотвратимого. Нам отпущено время, чтобы жить. И жить мы должны как достойные люди даже перед лицом последнего дня, даже последнее свое время. Бороться, помогать другим, если будет нужда. Дело ведь никогда не будет хуже молитвы, чтобы тратить оставшиеся часы на последнюю, выбирая перед первым. Джейсон молчаливо хмурится той ночью, уткнувшись в чужое плечо. Как придет последний день, Салим отправится помогать другим? Застрянет в лазарете — до последнего? А он что — в доме, на вышке своей? Так вот будет, пока все правда до смерти не померзнут и Богу души не отдадут? Он вжимается сильнее и вдыхает поглубже знакомый запах из смеси спирта, горечи и металлических ноток. Снова резал… кого-то. Это разведка притащила на санях выживших после падения в расщелину и найденных до того, как последние присоединились бы к уже окоченевшим мертвецам все там же. Чуть крепче делает хватку, мелко вздрагивая от движения и жмурясь от следом накрывающего ощущения согревающего жара. Сегодня опять холодно спать — без кофт и в одиночку. Пускай Капитан только с ближними помощниками знает, сколько и чего на складе, то, что уголь стали экономить, оставляя впрок на время Бури, понять может каждый. Может… Буквально на следующий же день ему приходится пустить в дело дубинку. Ничего серьезного — ударить только по ноге, чтобы осадить полезшего мимо, несмотря на предупреждения, мужика. Кто-то, видно, вспомнил подвиги глашатаев-лондонцев на площади и собрал толпу у складов с древесиной, чтобы просто-так вломиться и растащить запасы на личные нужды. Первый же пост, что заметил сборище, перемигнул соседним фонарями, и разграбить никто ничего не успел. Им удалось отогнать людей с самого склада. Тот мужик глянул на него как на личного смертельного врага, Джейсон дернул недовольно краем губ и фыркнул, возвращая не менее раздраженный взгляд. По бедру он ударил, по пальто, по штанам, по поддевке, святого ради! Нечего тут делать вид, будто он по спине кого доской, девятихвосткой оприходовал или ноги поломал! Люди хоть и отступили, но не ушли, встав чуть ли не кольцом и требуя пропустить на склады. Чтобы укрепить дома, иметь хоть так возможность жечь дерево и согреться, если все же случится что, если не хватит угля. Требуя криками и злыми взглядами, ни о чем больше не заботясь — по что вообще была заготовлена древесина, кому той хватит на этот самый обогрев, а кому — нет. Пришлось стоять, покрепче сжимая дубинку и ожидая, что будет первее: решение, что делать с этим, Капитана, или кто-то, кто все же бросится, несмотря на стоящую стражу, напрямик. Люди эти верят, когда им говорят, что раздадут припасы — только дайте время, и древесины хватит на всех. Хорошо, если так. Вообще прекрасно, если от этого не прекратится более важная работа или лишний человек не застынет в продленные часы на холодных лесопилках. С каждым днем до пришествия Бури остается все меньше времени. Совсем ничего, и от этого многих хватает нервный мандраж. Людные улицы; занятые, нет ли, люди шныряют там, внизу. За день-другой еще двое мест решают попытать удачу с забастовкой — инженерная мастерская, где постоянная работа до ночи и нервы доводит пятерых человек, и многострадальная кухня, где почти то же самое. Везде то же самое. Единственное, что им предлагают, это замену на других людей и уход с работы, и в итоге один только исследователь соглашается на подобный исход, действительно пресытившись постоянными чертежами и не побоявшись оказаться без работы в многочисленном теперь городе; остальные молча уступают. Лишь ненормальный или в край доведенный человек станет отказываться от работы с едой или значимой должности, над которой зачастую ставят старших, бригадиров, выделяя пяток пайков ответственному за исследовательскую команду и остальным — по порции на человека. Не тогда, когда близится такое. Чуть ли не в последний день не забывший об обещанном Капитан велит открыть склады с древесиной. От этого немного, но становится легче на душе. Дома и без того изнутри утепляют по какой-то особой, выведенной инженерами методе, а снаружи сами жители обшивают стены вторым слоем, ставни закрывают намертво. Там, где мужчин не живет, занимаются вызвавшиеся соседи. Джейсон хочет было сунуться на улицу, где дом Маргарет, но ребятне и без него помогут, он знает. У самого есть, чем заняться. Салим с Клинтом до сих пор на смене, да и ждать их… только падать им, право слово, с верхотуры, он это тоже знает, так что нечего. А кроме докторов да охотника, что уже, наверное, в воздухе да за котлованом, в доме двое только мужчин — он. И Эндрюс. Тот при встрече окидывает Колчека продолжительным взглядом. Джейсон на это нет, да косится краем глаз. — Наверх залезешь? — спрашивает только его нынешний коллега, красноречиво опуская глаза на его брюхо, а затем подымая голову на верх дома. — Не свалюсь, — суховато откликается Джейсон, также прослеживая взглядом до верхних этажей. Где-то сбоку мнется Эванс, старательно не поворачиваясь в сторону Эндрюса, в три пары рук с женой охотника и щупловатым мальчишкой-подростком готовясь тянуть им доски да розданные на тепло и подкладку старые полотнища тентов. — Тогда начнем сверху, — завершает кивком Эндрюс. Дело есть дело. Работа эта нелегкая и длится до позднего. Успевают вернуться со смены запоздавшие. Джейсон, спустившись со стен на землю, мало скрываясь, вместо приветствия шикает и теснит плечом Салима в сторону. Тот только улыбается, под смешок Клинта уклоняется и хлопает несильно по плечу, а затем впихивает ему в руки ком грубого полотнища, сам больно бодро взбираясь по приставной лестнице на его прежнее место. Та чуть проседает под быстрым шагом, и Джейсон, несмотря на то, что не верит в эту показательность, провожает глазами фигуру, думая о крепких все же руках-ногах. Фыркает и лезет на пару ступеней следом, чтобы подать инструмент и тянуть ткань. Клинт встает парой к Эндрюсу, и работа начинает идти побыстрее. В каком часу та наконец заканчивается, сказать тяжело. Джейсон смутно прослеживает пусть до умывальника, где обтирает лицо кажущейся горячей водой, а оттуда — до постели, где сгребает в охапку Салима и с усталым мычанием зарывается лицом тому в плечо. День на удивление проходит тихо. Никаких беспорядков, драк, хулиганств и попыток разграблений. Затишье перед Бурей, не иначе. Попадается один только пьяница не ко времени — паб закрыт, а он вот, тут. Выменял у прочих на что-то дневную норму самогонки в столовой или выпросил попросту да залил в себя за раз. Ходит, горланит чуть не срывающимся голосом о конце света — слышно аж до высоты поста. Да и то, стоит остановить, быстро его обещания гибели для всех и вся сходят до рвущихся причитаний и пьяного плача. Даже Кемп сочувственно и чуть не жалостливо глядит на того. Они отводят его до дома, зовут кого из семьи, да сдают на руки соседям — дочь у него еще днями назад, вне города и до прихода разведки пропала. Разведчики под конец, вроде, докладывали, что по дороге нашли на малый исследовательский пост, который белые медведи разорили. Там она, похоже, и была. — Надеюсь, отоспимся, — говорит ему напоследок Флоренс, зевая в рукав у подножья вышки, как спускаются под вечер. Идти ему в другую сторону. Завтра на этом же месте они уже встретятся, накрытые насевшим холодом и сыпящим снегом. Шутка ли — температура упадет на два или три порядка за одну ночь. Не проснуться бы самому застывшим телом. Если совсем худо не станет, выйдут впервые в патруль по утру. За ночь, может, ничего и не случится, но в городе без дела останутся охотники, разведчики, работники свернутых аванпостов, теплиц, лесозаготовщики. Тут уж по патрулю на каждую смену точно лишко не станет. Джейсон щурится, стараясь сам не зевнуть, и отправляется своим путем. Затрудняется сказать, как и в какой именно момент, но где-то на пол дороги его находит Маргарет. Да так и увязывается следом. Отказывать ей в ночевке в чужом доме и гнать от себя у Джейсона не хватает ни сил, ни желания. Самому ведь боязно. Что, если генератор не возьмет вовремя нужный уровень тепла? Что, если будет не буря — настоящий штормовой буран, и поутру выйти дальше смежных по улице домов, с которыми соединены небольшими закрытыми коридорчиками-переходами, не выйдет? Да мало ли еще что приключится!.. Он бы и под самый бок Мег пристроил — все теплее. Но, пока вспоминает о Салиме и задумывается о том, что втроем уж точно будет не улечься на одной полуторной кровати, Маргарет быстрей берет под крыло миссис Эванс. — А мы сдвинем кровати и ляжем вместе, — говорит она, кивая на выглядывающую из-за двери макушку живущей с ними девочки. Та младше Маргарет, может, года на два, и Эванс, как обещалась, приглядывает за ней и еще двумя в их доме — мальчишкой и подростком, разделяя заботу над ними с еще одной женщиной — рабочей, женой охотника. Остается только беспомощно и благодарно улыбнуться. Маргарет незаметно для женщины дует губы — где только капризничать научилась, у подруг своих? — но видно, что больше для вида, ничего требовать не собираясь. До отбоя они высиживают на кухне втроем с увязавшейся следом девочкой, пока миссис Эванс занимается наверху застиланием белья. Маргарет авторитетно рассказывает о буднях юного помощника доктора, агитируя нового будущего сотрудника в их с Салимом ряды, не иначе. Нет, неприятные подробности не скрывает — не все, по крайней мере, — о тех же пузырях на обмороженной коже легко болтает, хотя и приукрашивает что-то, как без этого. Девчонка смотрит большими глазами, поджимает руки к груди, но нос не морщит, а в тех же глазах за пугливым недоверием разгорается куда больше интереса. Смотря на это и на краснеющую щеками то ли от накатившего тепла, то ли от внимания Маргарет, как-то хочется даже улыбнуться. Милая картина, хотя кто-нибудь — хоть из взрослых женщин, до сих пор не слишком привычных к всеобщим лицензиям, — как взять, поспорил бы о приличности таких рассказов у девочек. Джейсон все больше слушает, устроившись на стуле и довольствуясь горячим отваром с какой-то сушеной травой из общих запасов. Густой пар так и валит в лицо — едва глаза не слепляет. На кухне же и Салим ловится. Правда, попадается и Клинт на пару, ну да это не принципиально. Пора уже расходиться. Маргарет тихо вздыхает, но покоряется неизбежному. Засыпает он в тепле. Просыпается, как ни странно, тоже. Воздух, может, лишь ненамного холоднее обычного. Вылезая из кровати, косится немного удивленно на закрытое наглухо ставнями окно. Накидывает все же опасливо поверх одеяла чужое пальто, подтыкая края. Оперевшись рукой и коленом в кровать, прикасается губами к смугловатой щеке и спускается вниз. Заглядывает в комнату, где оставалась Маргарет. Та еще спит, конечно, но от общего сопения ребятни становится спокойней. На улице уже оказывается, что ничем не обманывается. Просто генератор начинает работать чуть ли не на полную. Снег валит, как думалось, метелью. Но темень стоит… И так небо изо дня в день закрыто наглухо тучами — к этому уже все привычны, — но этим утром оно кажется густо-серым, едва не чернит от тяжести туч. Ветер бешено воет — аж на уши давит; дует косо, рвано. То с одного бока, но в спину, то вообще, задувая снизу, отталкиваясь от земли и под козырек, в самое лицо. В унисон с ветром стонет генератор. Он-то выше домов и всяких крыш, и металл скрежещет под напором и нагрузкой. Раскаляется в горне, а снаружи калится холодом. Здесь это едва слышно, но на площади, у основания, наверняка звук куда заметней. Джейсон морщится наполовину от этих мыслей, наполовину из-за того, что в глаз попал снег, заставляя тот слезиться. Совсем как в переходе долгими днями, неделями назад. Он промаргивается, щурится, прикрываясь одной рукой, а другой лезет в карман. Поспешно стирает перчаткой слезы, нацепляет очки и утягивает поплотней поднятый ворот. Передвигаться по улице в такую погоду — сомнительное удовольствие, но отчего-то большую часть людей, освобожденных от работы, это не останавливает. Мало кто остается сидеть по домам, а те, кто выходят, слоняются без цели по улицам, благоразумно не высовываясь за радиус обогрева и укрытие из построек. Может, хотят удостовериться, что тяжелое небо еще не собирается падать всем им на головы, а земля никуда не делась из-под ног. В любом случае, проводить патруль в такое время — та еще задача. Джейсон мысленно отдает должное ночной смене. До вечера время тянется как никогда долго. Проход по улицам с такой многолюдностью ожидаемо не быстр. Так кроме этого с поста приходится спускаться не один раз после. Но пока что, слава богу, ничего страшного не приключается. На верху вышки ветер рвет и мечет, еще больше упорствуя в разбрасывании снега и том, чтобы застудить лицо и забить дыхание. Стоит неосторожно поймать порыв — и вдох сделать не получится, пока не отвернешься. Здесь уже скрипит не генератор, а сама вышка под ногами. Но это не так пугает, как могло бы. У Джейсона неплохой опыт и с канатами на неспокойном море, и с подъемом к тому же котловану. Так что кое-как Колчек отстаивает день, опасаясь больше холода, чем дрожи поручней и звуков. Отстаивает в прямом смысле — на сегодня он последний на месте наблюдателя, — пока не приходит очередь сменяться. Наверх поднимается только один человек и говорит, что ждать второго даже не стоит. — Совсем он слег. Нашли для него место, да поздновато. Продуло насквозь, теперь лежать дня три будет. — Медлит, мнет губы, решаясь будто на что-то и выдыхает кратко. — Мне бы вот что, мужики. Встал бы кто-нибудь из вас мне в напарники. Я бы и один отстоял, но сегодня вниз надо с патрулем спускаться, а это уж совсем не дело будет. Подсобите? В ночь покемарить-то прям тут можно. Печку пожарче сделаем, я наблюдателем подряд встану. Если что, так разбужу, нет — так под утро только. Они втроем — Патрик, Флоренс и Джейсон — переглядываются. Патрик начинает видимо мяться. — Я б встал, да у меня дела сегодня. — Пьянство твое — это не дело, а блажь, — вклинивается Фло. — Да что сразу пьянство, уж и стакан вечерком пропустить нельзя! — А то самое время. — А ты лучше найдешь? В кой век брата встречу не в ночь, выпьем наконец-то. Кемп не отвечает, качает головой и бормочет лишь себе под нос что-то о чужих привычках, несомненно дурных, при том сдобренных горячительной ирландской кровью. Джейсон, поглядев на это, сухо фыркает, поджимая губы в подобии натянутой улыбки. — Я могу. Все равно человека три дня не будет. Можем по очереди ночь отстоять. — Фло на такой вывод кивает, Патрик поджимает губы, но смалчивает, а сам Джейсон вздыхает, понимая, что окончательно подписался. — Только мне бы поесть да передать домой, чтоб не ждал никто. Мужчина с ночной от этих слов успокаивается и, едва не лучась добродушием, усмехается, фамильярно прихлопывая Колчека по плечу. — Пайки есть, на патруль как раз и выдали. Припасешь сегодняшний билет, после обменяешь… А насчет дома… — Это я могу, — подает голос Фло. — Куда тебе, кому? — Один дом на втором кольце, второй с этой улицы к шахте и аванпост-центру, — показывает Джейсон на стену, за которой не так далеко проходит та самая улица. — Маргарет Лоуман. — Жена или дочь? — Племянница. Не думаю, что, если в патруль спустимся, получится дойти, так что… — Да нет… — протягивает, перехватив, сослуживец с ночной смены. — Можем свернуть. Всего на четыре кольца подняться — пути на несколько минут, если не соберешься чаи-отвары распивать. Это уж только тут, на посту. Джейсон благодарно кивает. — Это один, как ты сказал, — вновь заговаривает Фло. — Есть и второй дом? — Второй — это по другую сторону генератора. Тоже второе кольцо, четвертый от дороги, на которой кухня стоит. — Джейсон на секунду задумывается. Салим еще навряд ли возвратился. Вздохнув, он все же быстро решает: — Передай миссис Эванс. — Она и без присказки наверняка знает, кого об этом стоит предупредить. Фло поднимает бровь и хмыкает, но ничего не говорит. Правда, высказывается на этот счет Патрик: — Хорошо ты, Лоуман. Племянницу на попечение, а сам… — Кемп пихает его в бок, затыкая прежде, чем тот дальше зайдет в своих предположениях. — Нет. И не ваше это дело, — вяло огрызается Джейсон. — Не наше, — кивает Кемп. — Передам, не беспокойся. Тем более, что от кухни недалеко совсем. На том и решают. Что на деле дернуло Джейсона подписаться на продление дежурства, сказать он точно не может. Но в том, что сегодня или завтра-послезавтра все же пришлось бы отстаивать двойную смену, правда есть. Не оставлять же человека одного, в самом деле, когда над городом Буря бушует. Так лучше уж сейчас, пока вокруг еще вроде как спокойно, чем через день-два, когда неизвестно, что будет и не лучше ли станет ночь проводить дома. Рядом с Салимом. А ну, поди, холод совсем насядет. С час они с новым напарником еще выжидают, а уж после спускаются вниз. Вечерний патруль воспринимается еще хуже, нежели поутру. Вечером не только свободные, но и до сих пор работающие люди выходят на улицы. Да что говорить, будто ни разу не видал он сам это время до этого часа. Открывается паб, начинают доноситься первые громкие голоса с арен. Джейсон к ним до этого не сворачивал. Не больно хочется смотреть на кулачные бои в нынешних днях. Но, как обернутся с Маргарет, и туда заглянуть надо будет. Мало ли, в пылу боя не на арене вспыхнет драка или кто задумает воспользоваться не одними кулаками. На деле, конечно, скорее в закутке каком между домами или на последнем кольце подобное случится — на арене и без стражи мужиков полно, чтобы углядеть и людей разнять. Первым делом на сегодня им попадается компания чуть не на дороге. Подростки, на которых и внимание не обратишь, если не звонкий от злости и заметный за несколько ярдов повышенный девичий голос. Джейсон вздыхает и идет вслед чуть ускорившемуся мужчине, чтоб через пару минут скептично провожать мальчишек взглядом, пока напарник помогает поднять со снега деревянные трубки — как их, тубусы, вроде? Он углядывает укатившийся к трубам один и тоже приседает, чтобы поднять и протянуть своему коллеге. — Спасибо, констебли, — кивает девушка, пытаясь одновременно собрать в охапку все свое добро. — Спешишь куда, юная мисс? — улыбчиво хмыкает второй стражник. — Да. По делу. — Какое дело? Сейчас даже из больниц, кто помогает, уж отпускают. — Не при лазаретах я. В мастерской помогаю. Дядя Герберт оставил дома чертежи и… Мне бы успеть до восьми часов обернуться. — Она вскидывает голову к генератору, но заместо часов там, конечно, лишь манометр, и девушка досадливо вздыхает. — Спасибо за помощь еще раз, — поспешно оборачивается обратно и кивает напоследок она перед тем, как перепрыгнуть бочком поперек улицы идущую трубу и в спешке удалиться прочь. — А не Берчей ли это старшая была? А среди мальчишек — это не брат ее? — тянет задумчиво напарник ей вслед. Джейсон пожимает плечами. Даже если фамилия знакомая, не знает он всех на перечет среди тех, с кем отправлялся на север. — Интересно выходит. Старик их, помнится, на борту еще дредноута нашего бранился на женщин в докторах, а тут что же? Боевитая, поди, девчонка, раз выбилась в мастерские помогать. С другой стороны, семья-то состоятельная была, не шитьем же руки стирать. Хотя, что для них хуже покажется, поди ты… Он мысленно отстраняется от не интересующих пересуд начавшего только свой день стражника, которого так и тянет языком почесать. Несмотря на множество людей, на улицах достаточно спокойно. Не постоянно же натыкаться на проблемы во время обходов — много самолично не отыщешь. Патрули ведь нужны по большей части для спокойствия горожан. Пока идут в сторону генератора, ничего больше не встречают. Дошла ли до дома Маргарет, Джейсон слабо представляет, но, смотря на предыдущие дни, освободиться она уже должна была. Однако, им не сильно везет, и встретиться не выходит. — Еще не возвращалась? — интересуется Джейсон у Кендал, зайдя внутрь, только чтобы не пускать холод, но не дальше коридора. — На самом деле, я думала, Маргарет эту ночь снова у вас хотела остаться. — Ну, до дома твоего, ты говорил, далековато будет нам идти, — замечает напарник. — Ничего. Там есть, кому присмотреть, — слабо дергает Джейсон уголком губ. Стражник понятливо кивает. — Главное, чтоб там и оказалась, — позволяет он себе прибавить вслух, а не про себя. — Если хотите, я могу… — нерешительно начинает Кендал, затихая на секунду. — Могу послать кого из детей, проверить. — Было бы… чýдно, — кивает Джейсон, как-то само собой выбирая вычурное словечко — в мыслях о тех книжках, что ли? — улыбаясь натянуто. И, склонив голову, пытается укрыть глаза — себя — за коротким козырьком. — Эйли! Поди-ка сюда! — женщина, зовя, встает в полуоборот, а затем и сама шагает внутрь дома. Ей от его поведения, а может, и самой по себе не шибко ловко. Стражник чему-то качает кратко головой, не скрываясь, протягивая: — Дела молодые… — Нет никаких дел, — вытягивает Джейсон из себя. — Идем. — Даже думать не хочется, что у того сейчас в голове. Дожидаться нет времени да и смысла. Отошлют Маргарет обратно, в дом, или оставят опять при чужом, Джейсон уж доверит решать другим. Может, с Салимом ей вовсе удобнее будет добираться поутру до лазаретов. Все спокойнее. Только как бы не вышло, что Маргарет таким делом и вовсе переселится к ним в дом. Быстро перебрав ногами несколько приземистых ступенек, Колчек оказался на дороге. Едва не уткнулся в увернувшегося от других прохожих человека. Это правда было непривычно. Выставивший между ними ладонь мужчина приоткрыл рот, собираясь сказать что-то, но лишь попусту выдохнул и изобразил на лице больно сложное выражение. Джейсон сам поневоле нахмурился в ответ на задержавшийся взгляд. Встречный посторонился его больше нужного, сжимая поднятую руку в кулак, но не опуская. Уверившись в чем-то, тот сдавленно произнес: — Стражи порядка. Дожили. Встречно вглядываться в лицо вдруг стало не нужно. Тон показался больно знакомый. Джейсон бесшумно выпустил воздух через чуть открывшиеся за поднятой губой зубы, напрягая плечи и кисти. — Сказать что хочешь, так говори, — не разделяя напряжения Колчека, но видя общее положение двоих, не слишком довольно выговорил напарник из-за спины. Что ж ты, мужик. Поди, и правда скажет, пронеслось поверхностной мыслью в голове. Вот прямо здесь, на месте, перед стражником-напарником. Сказать-то ему было, чего. Но нет. Передернул плечом под пальто, шагнул еще раз назад спиной, кратко покривив губы, да отвернулся, пойдя прочь, куда до того и шел. Джейсон лишенным интереса со стороны взглядом проводил его вслед, сам с силой, до боли и тихого скрипа перчаток, потирая друг о друга пальцы правой руки. Позади, выйдя из-за плеча, вздохнули. — За дочерью, что ли? Чтоб потемну одна не возвращалась. Тяжело ему со всем этим — с отцом да с ней… — Не одному ему, — с пролезшей в голос наполовину лишь прикрытой враждебностью откликнулся в этот раз Джейсон. Мужчина обернулся и бросил взгляд уже на него, не ожидая услышать что-то подобное так, на ровном месте. Не сказал ничего. Вот и ладно. Даже от краткого пересечения с этим человеком, о котором вроде уже и позабыл, нашел раздрай и раздражение. Больше всего хотелось либо взяться за какое-то дело, несмотря на намеком проступающую усталость, доводя до ощутимой тяжести под глазами, либо оказаться под боком своего человека, возможно — в знакомой постели, как в дополнение, чтобы прогнать и закончить уже этот день. Джейсон вздохнул, дернул крыльями носа от осевшей колкой снежинки, стер тыльной стороной ладони и пошел первым, чтобы вернуться к оставленному патрулю. Людей много, свободного времени много. Ходят они долго, цепляясь за одно, другое. Джейсон с мстительным к самому себе старанием обходит улицы-углы, хмуро и по-острому внимательно поглядывая на людей. Второй патрульный почти все время остается чуть за плечом или по бок и все больше молчит. В какой-то момент думается, что тот наверняка Колчека не вслух, так мысленно называет непонятным мальчишкой, оглядывая со стороны. Даром, что тому мальчишке отбило уже три десятка. Мельком он находит глазами мужчину, но напарник смотрит не на него, а вокруг, по улицам и людям, с той же серьезностью и вниманием. Джейсон кратко качает головой, кривобоко поджимая губы, отчего это походит на слабую улыбку, и направляется к отчего-то сидящему на обочине, в снегу человеку. Большинство, с кем приходится разбираться сегодня — это пьяницы, да и они не дебоширят сильно, в основном только путаются в своих же ногах, голосят песни под робкие улыбки или недовольные взгляды других, пытаются приставать к редко проходящим женщинам. Одному такому крепкая баба дает в нос, да так удачно, что Джейсон тычет комком снега туда же, подтирая кровь и затыкая ноздри у поднятого за шиворот с земли мужика. Тот гнусаво и пьяно — практически неразборчиво — тянет что-то о том, какая женщина — хоть в жены, хоть сейчас, вот прямо, отведите обратно к ней, бобби! Драк не происходит. Люди наоборот, к арене тянутся, чтоб посмотреть, как другие мнут друг другу бока. Снег, хоть и потише утра, но валит здорово. Выделенное место для боев огорожено, но там все равно продувает резким сквозняком. Раздетым по пояс бойцам, кажется, это не мешает, пусть шеи и плечи краснеют далеко не только от полученных ударов. Свист и крики зрителей, сливающиеся в какофонный гул, заводят не хуже принятой самогонки и боевого запала. — Долго это будет?! — повышая голос, чтоб перебить шум, толкает локтем коллегу Джейсон. — Почти до полуночи! — откровенно улыбаясь, отвечает стражник. — Хочешь ставку сделать?! Джейсон качает, опустив, головой. — Пошли отсюда! — И все же? — интересуется напарник, как они покидают купол арены. — Давай хоть со мной, на интерес. Кто выиграет, по-твоему, скажи. Джейсон косится на него краем глаза и, сдавшись, кратко вздыхает. — Тот, что похудее, с кучерявыми волосами. — Это отчего же? — вскидывает брови второй. — Против того громилы, правда? Колчек дергает уголком губ. — А ты видел, как твой громила руки держал? Как птичьи коготки, будто не бить, а по-девичьему цапать за волосы уж собрался. Да и разбитый лоб с синей грудью… Напарник пофыркивает на его замечания, а все же улыбается, кивает, довольный и подходящим к концу патрулем, и тем, что чуть разговорил посмурневшего «Лоумана». На вышке, как бы ни работал генератор, силясь прогреть воздух, все равно скверно, да тем более, когда она выше большинства домов. Ветер не дает задержаться какому-то теплу, несет с неба все новый холод. Джейсону не достает бессовестности, чтобы обречь другого стоять на наблюдательном посту всю ночь. Напрочь же так замерзнет. Ночь сама по себе тихая. Стоит дойти до полуночи, на улице не остается праздных людей. Да и вообще людей. Некому подниматься из котлована, некому подавать сигналы. Все по домам. Только лазареты работают, вышки да одна шахта, отданная в хозяйство неустанному автоматону. И если первые тихо стоят себе, мало отличаясь от жилых построек, лишь вторые лениво водят лучами огней по земле и стенам выглядящего мертвым города. Это — единственное движение в ночи помимо снега и сливающегося с потемками черного дыма над шахтой. Колчек невольно переминается с ноги на ногу, ходит в стороны по не такой уж и широкой площадке, намеренно перенося вес с пяток на носки ног, чтоб размять и почувствовать, что не совсем еще застыли. Прикрывает время от времени обветренные щеки ладонями, которым и в перчатках стыло. Нет, ночная смена все же порядочно хуже дневной. В какой-то момент уже не замечается, что ходишь не от холода туда-сюда, а по привычке и чтобы не заснуть на месте. Когда его сменяют второй раз, Джейсон устраивается полулежа в самый далекий от выходов угол. Скрещивает свои руки, пряча кисти подмышки, вытягивает ноги к жестяной печке, едва не касаясь бока подошвами, и, нахохлившись мерзлым воробьем, канает в сон. Напарник его все-таки мухлюет вопреки джейсоновым словам, что отстоять он может, чередуясь. Не будит, сам три часа подряд стоя на посту, а после расталкивает и гонит домой. — Мало уже от тебя толку. Иди лучше, в нормальной постели проспи оставшееся до дневной. Джейсон, конечно, вздыхает недовольно, но подчиняется. Чужая правда. Сколько там до утра, непонятно. Рассвета все равно не разглядишь на небе. Темнота стоит как все часы до этого. Только тянет и тянет тонким, ледяным ветром насквозь между щелями построек. Наткнуться на кого-то в такой час он и не думает — ни по дороге, ни дома. Шебуршать на кухне не собирается, только добраться до горячей воды, а после — кровати с одеялом. Да только думай не думай, не угадаешь на деле. — Джейсон? — негромко зовет его темнота, стоит пробраться по коридору до умывальной. Он шмыгает носом и выпрямляется, оглядываясь назад. Щурится в потемки, хоть по голосу слышит, кто. — Ты чего не спишь? — буркает он. — Рассвет скоро, Джейсон, — говорит Салим, будто это должно что-то пояснить. Подходит ближе, под свет фонаря на груди. Джейсон убавляет чуть, чтоб не слепило. Салим добавляет: — Ложиться опять не стал, и так думал пораньше проснуться, тебя встретить после твоей… самодеятельности. — И хмурится — слышно в голосе: — Что ты тут в раннее утро намывать собрался? — Ноги. Тепло, вроде, на посту, пока несколько часов проспал, нагрел, а все равно… Горят будто, но не внутри, а… странно сказать, поверх, что ли. И зудят, и гудят одновременно. — И ты собрался… горячей водой? — А что еще-то? — вяло огрызается он. Салим вздыхает и подхватывает за локоть, тяня на себя. — Так, Джейсон, оставляй это, и идем наверх. Я тебя укутаю, постепенно ноги отойдут. Джейсон хмыкает, незаметно и тепло улыбаясь. Хорошо оказаться дома. — Даже в нерабочее время печешься о больных, — полушутливо тянет он по пути. — Конечно. Как иначе, когда у меня тут на руках больной с потенциальной травмой по вине своей бедовой головы, — тихо шепчет в ответ Салим. — Эй! Что сразу бедовой-то? Салим кидает сочувственный взгляд на него, почти сразу смягчаясь. — Нельзя мерзлые ноги мочить горячей водой. Надо в сухости осторожно отогреть. — Ну мне-то почем это знать? Будто я похож на того, кто жил где-то кроме югов. — И до Зимы в Лондоне холода бывали. А вода в глубоком море… — Вот именно, что вода. Там-то горячей и неоткуда было взять. Да и в Лондоне будто сильно лучше с этим было — в ночь да с очередью такой из сожильцев… Пререкаясь шепотом, они поднимались все дальше, стараясь не скрипеть половицами. На одной из последних ступеней Джейсон едва не оступился — будто нога вообще застыла и отнялась, а потом ее кольнуло десятком иголок и резануло. Салим, стоящий совсем близко, крепче ухватил за руку и поддержал. Заметил, как Колчек дергано поморщился, и, вряд ли задумываясь, ладонью повел поверх одежды. — Больно?.. Ничего, это кровь начинает греть ноги. Это хорошо. Потерпи немного. — И мягко потянул вперед. Джейсону почему-то от такой мелочи, бережливости в малом жесте, стало тепло и хорошо. Он улыбнулся явней и, не обращая большого внимания на иголки в ступнях, дошел быстрей до своей комнаты. У самого порога обогнал Салима на шаг и потянул уже его на себя, внутрь, мерзлыми губами прикладываясь к лицу и попадая по щеке. Сделав вид, что и хотел так, губами повел ниже и ткнулся в горячую шею. Салим дернулся от холода, почти беззвучно посмеиваясь, ладонями обхватил его лицо и поднял вверх, целуя точно в губы, но не глубже обычного. — Идем в постель, — шагнул внутрь комнаты и потянул за руку он. Джейсон наигранно вздохнул. — Если б ты не для своего докторства еще меня в постель звал. Салим замолк на пару секунд, пока Джейсон скинул верх одежды и уселся на край кровати стянуть сапоги. — А ты хотел бы? — все еще негромко, неожиданно серьезно произнес Салим. Джейсон поднял голову, невольно щурясь в потемках с так и не включенным светом и слабым — от положенного в стороне фонаря. Холодные губы разомкнулись с усилием, разрывая слабую слипшуюся корочку. — Хотел, да, — тихо прошелестел Джейсон, глядя глаза в глаза. Салим чуть сощурился, и Джейсон отчего-то запоздало залился краской. Салим мягко хмыкнул, наклоняясь к нему. Джейсон ухватил одной рукой чужой ворот — кофту, или рубашку, или все вместе — сминая и без особого смысла удерживая, пока, наученный, наклонил голову, чтоб не ткнуться носами. Сам приоткрыл рот и попытался повторить чужую науку. Медленно, неспешно, плотнее примкнув, горячее. По шее от затылка до загривка разбежались мелкие мурашки. Чуть отстранившись, Джейсон выдохнул жаркий воздух через нос в чужую щеку. Салим шепнул: — Отдыхай. Нехотя Джейсон отпустил ворот, давая выпрямиться. — И ты ложись со мной. До твоей смены времени хватит. Салим уже открыто вздохнул, нарушая тягучую вязкость между ними. Джейсон понял, что будет какое-то «нет» по одному этому вздоху, до первого прозвучавшего слова. — Не могу. Нужно придти пораньше, чтобы разобраться с запасом лекарств. В теплицах срезали все растения, даже недозревшие, чтобы не погибли зазря. Нужно рассчитать, сколько всего у нас осталось, пока день не начался, подумать, как принимать людей с простудами, чтобы оставить места для серьезных больных и работа в лазаретах вовсе не встала. Джейсон, вторя Салиму, также вздохнул и подался вперед, головой утыкаясь в чужой живот. Сверху спины и поверх головы почти тут же устроились чужие руки. Погладив пару раз по макушке, Салим мягко хмыкнул: — Ложись. Обещался же тебя укутать. — Не думаю, что от пары-тройки часов будет много толку, — буркнул Джейсон, но послушно завалился на бок и с него — на спину. Салим оперся о край постели коленом, потянул и споро накрыл его по подбородок одеялом, умело подвернул низ, закутывая ступни, сложил поверх попавшие под руку кофты, пальто, не забывая удостовериться в том, что не останется ни щели по низу. — Станет лучше, вот увидишь. Особенно если просушишь сапоги. В холоде потеешь не хуже, чем по жаре. На ветру от этого простываешь в два счета. — Он наклонился, подхватывая обувь за голенища. — Я оставлю внизу, у труб. Джейсон куснул губы, нерешительно глядя на мужчину. — Салим, знаешь… Тот, едва успев сделать краткий шаг, обернулся обратно, выжидательно смотря. Джейсон оборвал сам себя, говоря не то, что пыталось сорваться с языка: — Удачи с работой. Надеюсь, справитесь скорей. — Спасибо, Джейсон. — Получил он мягкую улыбку. И — вдогонку — твердое наставление: — Лежи в своей кровати. Хмыкнув, он проводил Османа глазами до двери, после разворачиваясь на бок, стараясь не расшевеливать укрытие, возведенное Салимом, и спрятал руки под подушку. Уснул он почти мгновенно, не успев подумать о том, как будет просыпаться ко времени. Разбудила его легкая тряска за плечо. Разлепив глаза и повернув голову, он разглядел склонившееся над ним серьезное лицо. — Пора вставать! Джейсон опустил руки под одеяло и прямо так схватил гостя, переваливая через себя на другой бок кровати и накрывая с головой сползшим одеялом под взвизг и смех. — Неужели правда? — Да да, да! Утро, пора! — глухо донеслось из-под вздувшегося от барахтанья под ним одеяла. Со смешком проследив, как наружу наконец показалась встрепанная макушка, Джейсон поднялся и сел на край, зябло поводя плечами. Сегодня холодней, или так кажется из-за того, что в постели теплей было, чем снаружи?.. — Ты все-таки осталась на ночь? — Ну да. Ты же должен был вернуться, — пробурчала Маргарет, выпутываясь из случившейся ловушки и тоже перелезая к краю постели. — Я хотела дождаться, но дядя Салим не дал и сказал миссис Эванс проследить за мной. Я пыталась не заснуть, честно! — нахмурилась она. — Но не получилось. — И это «дядя Салим» попросил разбудить меня? — чуть щурясь от улыбки, поинтересовался Джейсон. Маргарет кивнула, не замечая подвоха в словах. — Миссис Эванс так сказала. А как… Джейсон с более широкой улыбкой поднялся на ноги, за руку приподнимая и Маргарет с кровати, как раньше помогал преодолевать трубы. — Ладно. Принесешь мне снизу сапоги, мой компаньон? Где-то на трубах. Маргарет с улыбкой и готовностью кивнула, позабыв о любых вопросах, и выбежала из комнаты. Джейсон проводил ее взглядом и взялся заправлять кровать, терпя холодноватый пол. Ноги-то и правда отогрелись, не напоминая болью или неприятным зудением. Управившись с одеялом-покрывалом и выпрямившись, он шмыгнул носом. Из дома они с Маргарет на пару выходили в организованной спешке. За общим завтраком в столовой Джейсон подумал, что определенно опаздывает и придет чуть позже пересменка, даже если станет глотать водянистую кашу — или все же суп? — не жуя, так что спокойно доел и проводил Маргарет до поворота на улицу, идущую к лазаретам и тем детским убежищам, где, пока был такой завал работы, почти не учили и не читали никаких устных лекций. Горло неприятно сушило даже после еды и выпитой теплой воды. Раскинув так и так, Джейсон все же завернул по пути обратно, на кухню. В теплицах уже ничего не росло, но самогон раздавали исправно. Пусть был он уже не из растений, а тех же опилок, дело это не сильно меняло, и фактом этим было недовольно куда меньше людей, чем опилками в еде. Опьянеть — если и опьянеешь от такого, по холоду быстро сойдет, а от глотка горячительного стало легче. Вздохнув напоследок в теплом помещении, Колчек наконец направился к своей вышке. Казалось, что становилось холоднее. Хотя почему «казалось»? Джейсон задрал голову к темному небу. Говорили же, что, чем дальше, тем хуже будет становиться. А пока что прошел всего один день. На секунду кристально отчетливо, не затушевано никакими мыслями и заботами, кольнуло ощущение страха, заставляя передернуть плечами. Ну… они хотя бы подготовились. Уголь, древесина, еда и тепло. Это должно было помочь выстоять, так ведь? Там, снаружи, не было и этого. И, если кто-то оставался еще вовне… Всех ведь разведка не могла найти. Тех, кого смогла, привели, а остальные — укрывшиеся в каких-нибудь пещерах, щелях, на ненайденных станциях — что чувствовали сейчас перед валом стихии? Что чувствовал тот же Нансен, ринувшийся наперерез шторму, что видел до того, как лицом встретил идущий фронт? И все эти люди — чувствовали ли они что-то вообще, или же этот первый день Бури и стал для них последним? Джейсон уронил голову обратно, спеша увести взгляд от низкой и бурлящей темени несущихся туч. Приземлиться, смотреть вперед, максимум, что видя — это крутой срез стен котлована. Пока взгляд был ограничен, мысли не уходили дальше дома, города, и тревога так оглушающе не завывала. Смотреть одновременно и вниз, и выше всех, на бушующий шторм, дано было лишь капитану не зря. Что на кораблях, что в городах. А младший экипаж и пассажиры… Что ж. Определенно становилось холоднее. Он не завидовал Фло и Патрику, по-мелочному даже тихо, про себя радовался тому, что взялся стоять именно первую из трёх ночей. К концу дня, находясь снаружи, он не мог отделаться от дрожи. На исходе своего часа он с облегчением сменился и проскользнул в натопленную пристройку, подсаживаясь к печке и ища кружку, чтобы налить гретой воды. — Да тя знобит, дружище, — заметил, глянув на него, вернувшийся с нижних улиц Патрик. — Нехорошо. Шел бы ты домой отлеживаться. Джейсон хмыкнул и поморщился. Кашлянул после проглоченной воды, разминая горло, и все равно выдал хрипловато: — Так смена еще… — Смена у него! Ничего и осталось от смены, все одно тебе не стоять уж снаружи. А то сипишь, право слово, как мой покойный дядюшка. Уйдешь на час раньше, поешь горячего и ляжешь. Авось, обойдется. — Ну, как скажешь, — все еще не слишком уверенно отозвался Джейсон. — Фло ничего не скажет? — повернулся он к двери на смотровую площадку, где и стоял сейчас Кемп. — Не скажет. Иди давай, — махнул на него рукой Патрик. И пробормотал уже себе под нос: — Меняться чаще надо. А то таким делом все сляжем, никого и не станется на посту. Единственно приятное — по раннему времени можно было спокойно наесться в столовой. Джейсон быстро проглотил первые горячие ложки, звучно шмыгая потеплевшим носом. Лучше не стало. Над верхней губой защекотало, и он поспешил отереть под носом тыльной стороной запястья. И стоило же простынуть именно сейчас, когда до этого, с тех пор, как спустился в котлован, столько дней жил спокойно. Хотя… разрезание брюха спокойствием вряд ли назовешь. В тепле, казалось, стало лишь хуже. Холодный ветер хоть бодрил, а тут — стоило придти домой, и разморило чуть не на ходу. Голова тихо гудела то ли от надувшего и пропавшего резко ветра, то ли от недомогания. Руки кое-как слушались, набирая лодочкой воду и толкая в прорези и петли пуговицы. С завязками и шнурками вообще пошла беда. Джейсон, добравшийся и сидевший уже к тому времени на кровати, тяжело вздохнул через рот и устало откинулся назад, уставившись в потолок. Стоило же… Салим, вернувшись и застав его в своей постели в полусонном состоянии завернувшимся в одеяло и покрывало, лишь вздохнул, кончиками пальцев проведя по горячему лбу и невесомо погладив виски. — Многие сейчас простужаются. Опять все лазареты переполнены, — тяжело заключил он, смотря сквозь Колчека, мыслью бродя в стороне. Но, стоило моргнуть, взгляд прояснился и сосредоточился. — Знаешь, оставайся-ка ты дома. Вернешься на работу — хуже только станет. — А так можно вообще? — тихо хмыкнул Джейсон, бережа горло. — Я же… Салим в ответ беззвучно усмехнулся, озорно щурясь. — Должна же быть какая-то польза от того, что я — доктор. Могу при надобности отправить на домашнее лечение одного городского стражника. — Более серьезно продолжил: — У нас в доме двое докторов. Думаю, смогу убедить людей, что тебе лучше будет отдохнуть, чтобы хуже не вышло, и принести что из лекарств. — А как же пост?.. И так в ночь один человек, днём — двое останутся… — Справятся, — резковато отрезал Салим, чуть щуря глаза, но уже не от смеха. — …Ладно, — погодя, согласился Джейсон. Потому что, улегшись, действительно чувствовал, что, даже проспав ночь, вряд ли назавтра голова станет легче и он будет в состоянии стоять на вышке весь день. Да и выйдет ли еще что. Если Салим сможет уболтать своих, добившись статуса находящегося на лечении без направления в лазарет, хорошо, нет — так нет. — Салим, — позвал он, открыв успевшие поддаться тяжелой усталости глаза. Протянул руку, беря близко лежащую чужую и тяня к себе, чтобы, прикрыв вновь глаза, губами коснуться кончиков пальцев. Уложил вместе со своей недалеко от лица и погладил шероховатую тыльную сторону большим пальцем. — Спасибо. Салим промолчал секунды, смягченно глядя в глаза. Подался ближе, придвигаясь и несильно склоняясь. — Не благодари. Слишком… мелочная благодарность между близкими, когда заботится один человек о другом. Это просто… — …Само собой разумеется? — подхватил Джейсон, приподнимая брови и легко улыбаясь. — Да, — тихо согласился Салим. Накрыл их руки своей ладонью поверх, наклонил чуть в раздумье голову и негромко, но твердо произнес: — Ты знаешь. Ближе тебя у меня никого не найдется. Ты и Маргарет — все, что есть. — Уголок губ приподнялся, собирая какую-то горькую складку у рта, и Салим рассеянно перевел взгляд на рядом с изголовьем стоящую тумбу, на которой — до сих пор — лежал футляр. Тот, странный, изрезанный завитыми, тянущимися символами. — Чей он? — боясь нарушить какой-то своеобразный, но чувствующийся покой, негромко спросил Джейсон. — Мой, — чуть улыбнулся Салим, закрывая глаза и теряя немного в горечи. — Это под то бритвенное лезвие. Подарок. Сына. Вообще, — от свел брови, не теряя, в прочем, намека на печальную улыбку, — краденное оно. И футляр, и бритва эта, — рвано хмыкнул. — Лезвие хорошее, подобные для скальпелей в дорогих клиниках Лондона делали, видно и по самому, и гравировка где есть. Так и узнал. Денег у Зейна на такое не было, только украсть… Не подумай. Сыном он был хорошим, человеком хорошим. Я сам виноват. Не зарабатывал, может, достаточно. И не воспитал так, чтобы руки оставались чисты, даже если соблазн будет или нужда. Я ругал его, конечно. Но это был все же подарок. А теперь… уже все равно. Важнее гораздо кажется, что это подарок Зейна. И неважно, что краденый. Ведь единственное, что… осталось при мне. Джейсон осторожно сжал руку в своей. Хмурясь, совсем тихо проговорил: — И ты его мне одалживал? — Что проку от вещи, если лежит без дела. Хуже было, если бы его подарком не пользовались. — Он наконец оторвал глаза от футляра и вернул к Джейсону. — И все в порядке, пока это ты. Ты мне казался хорошим человеком. У Джейсона поневоле дернулись губы. — А сейчас что? Не кажусь? — Tatlub althana'a. Сейчас ты — прекрасный человек, — тихо рассмеялся Салим, переворачивая руку ладонью и пожимая чужую сам.