Поэты Азкабана

— Сижу за решеткой в темнице сырой, Я не очень хочу умереть молодой. Звонкий голос разлетелся по коридорам самой страшной тюрьмы, едва взошло солнце. — Мой грустный товарищ махая плащом, Чью-то душу пытается съесть под окном. Хрипит, и бросает, и смотрит в окно, Как будто меня хочет съесть заодно. — Долохова, ради Мерлина, заткнись и дай поспать, — грубый голос звучал почти умоляюще, а его владелец сдавленно застонал и перевернулся так, чтобы было удобно закрывать ладонями уши. — Ага, а то «грустный товарищ» действительно скоро придет, — хохотнул кто-то более бодрый, — и тогда уж будет не до сна. — Мы невольные узники: умрем, брат, пора! Туда, где покой и вечная тьма, Туда, где не видно ни гор, ни воды, Туда, куда медленно катимся мы! — А можно что-нибудь повеселее, милая, что за суицидальное настроение? — все тот же «бодрый». — Веселее будет, когда встречу на том свете Пушкина, а пока только так, братец, — флегматично отозвалась «поэтесса», кое-как разгибая ногу: от холода свело голень. — А давай что-нибудь из Легмо… Легмоув? Легмонтоув? — подполз к решетки ещё один узник, чтобы лучше слышать. — Лермонтов, — хмыкнул «бодрый», — совсем не удивлен. Как раз подходит твоей ранимой душе, Барти. — Да иди ты. — Цыц. А то вдохновение пройдет, — во всю мочь скованных пневмонией лёгких рявкнула девушка. — Поскорее бы, — буркнул все ещё закрывающий уши мужчина из самой близкой к поэтессе камере. По правде, ладони не особо помогали. Появилось такое ощущение, будто поидиотски переиначенные стишки русских классиков проникают сразу в мозг. — В минуту жизни трудную Где в Азкабане грусть, И заклинание чудное, Твержу я наизусть. Есть сила благодатная Останемся в живых, И дышит непонятная, Волшебна прелесть в них. С души как бремя скатится, Сомненье далеко — И верится, и плачется, Что выбраться дано… — Второе четверостишие как-то корявенько, — прокомментировал «бодрый», потирая давно заросший подбородок. — Сам попробуй, нечего тут мои труды обесценивать, — притворно обидчиво фыркнула поэтесса, — а то судить каждый горазд. — Хэй, сестрица, не обижайся, я ж это так… — Вот так и сделай лучше, чем я. — Ну-ка, ну-ка, Долохов, я хочу это слышать, — перекричал шум моря «из дальней камеры». — Вам кого? — обреченно сдался Антонин. — Маяковского, — пакостливо захихикала сестрица. — Маяковского, так Маяковского, дай минутку, а то память уже не та… — Давай, давай, старичок, отмазаться не получится. Я на тебя Вуда натравлю, сегодня как раз его смена. — Тьфу ты, этого окаянного сюда не приплетай, — механически перекрестился «бодрый». «Из дальней камеры» хрипло рассмеялся, а «стихи проникают в мозг» перебирал в уме самые мерзкие проклятия. Так, для успокоения нервов. — Дементор смазал карту будня, Забрав эмоции обмана; я словно брак на блюде студня с бронхитом из-за океана. И на лице ублюдской крысы прочел я имя новых губ. А вы ноктюрн сыграть могли бы на боли этих светлых труб? Новый «поэт» прочистил горло, и на минуту на этаже застыла тишина, прерываемая лишь бурчанием «из ближней» и ударами волн о каменные стены крепости. — Знаешь, братец, что-то многовато метафор и прочей чепухи, — задумчиво протянула девушка. — Тц, не надо было Маяковского запрашивать. — А по мне, так гораздо понятнее, чем оригинал, — подал голос «из дальней». — Не ценитель ты русской поэзии, Барти, — покачал головой Долохов. — День, Азкабан, печаль одна, Нас победил трусливый свет. Срок проживи хоть до конца — И будет смерть. Исхода нет. Заснешь — начнешь опять сначала И повторится все, как встарь: День, Азкабан, и шум океана, Грусть, дементор и печаль, — продекламировала последние четверостишия «поэтесса» и замолчала. На этаж вплыл «грустный товарищ» вместе с тем самым черным плащем. Узники молчали. Раздавались только сиплые крики. Надежда оставалась лишь на одно. На следующее утро, к которому все успеют оправиться.