Поэты Азкабана

— Ты не грусти и отрицай вину. Нет магии без палочки; чистейший ключ Мутят дементоры; солнце и луну Скрывает тень плащей их или туч. — Мордред тебя побери, Долохова, не смей извращать Шекспира! — из-за высоты визга присутствующие не сразу узнали голос Рабастана. — И что это ты так дементоров любишь, — наконец подал ворчание старший брат «из ближней», — что ни строфа, так этих тварей призываешь. — У этих русских… — впервые за месяца заключения сидельцы услышали Блэка. — Даже этого бракованного и то пробило! — не снижая голоса перебил младший Лестрейндж. — Воу, господа, чего это вы на Сашку накинулись, — ринулся на защиту сестры «бодрый». Если быть точнее, состроил угрожающую рожу Рудольфусу, что как раз находился напротив. — Не нравится, так бы и сказали, — фыркнула «поэтесса», закатив глаза. К счастью или к сожалению, но возможность заметить это была только у дементоров за окном, — я вам могу не читать, а петь! — Вы призвали демона, — прошептал «из дальней», но так, что его, несмотря на вечный грохот волн, расслышал весь этаж. — Это ты сейчас… — начал было «из ближней». — Звени-и-ит январская вью-ю-юга, — мощным голосом фальшиво затянула Александра, сочетая это с оскалом в сторону Сириуса. — Сашенька, миленькая, — с жутким акцентом выговорил имя Рабастан, — а «Ее глаза на звёзды не похожи» Шекспира знаешь? — О, это мой любимый сонет, — подхватил Барти. — Как дети, помоги мне Мерлин, — возвел очи к небу Рудольфус. — Конечно знаю! — широко улыбнулась Долохова, не обратив на Лестрейнджа никакого внимания. Ее больше интересовал лохматый Блэк в камере напротив. Остальных она знала уже давно, а вот этот представитель древнейшего и благороднейшего был интересным экземпляром. Тем более, смотреть то больше и некуда. Либо Блэк, либо «грустные товарищи» за окном. — А я бы ещё Есенина послушал, — в никуда подал идею Антонин. — Его глаза на звезды не похожи Нельзя уста кораллами назвать, Не белоснежна плеч закрытых кожа, И черной проволокой не вьется прядь. С дамасской розой, алой или белой, Нельзя сравнить оттенок этих щек. А тело пахнет так, как трупа тело, Не как фиалки нежный лепесток. Ты не найдешь в нем совершенных линий, Особенного света на челе. Лишь жуткий рот, где зубы в виде клиньев, И черный плащ, мерцающий во тьме. И все же он уступит тем едва ли, Ведь душу заберёт лишь только он, Не убежать, не спрятаться в подвале, Наш вечный страж и вечный компаньон. — Тьфу ты, Долохова! — последовавший за фамилией поток нецензурных слов никто не рискнул прервать, — опять дементоры, ты издеваешься? — Что-то я не вижу тут других источников вдохновения, — язвительно отозвалась Александра, — иль мне тебя описывать? — Да хоть бы… — Рудольфус запнулся, вспомнив о том, что не так далеко присутствует немного невменяемая и довольно ревнивая жена, — Блэка! — Чего? — не удержался Сириус, который, судя по всему, корил себя ещё за прошлую реплику Пожирателям. Впрочем, не смог удержаться ни один он. Антонин поперхнулся воздухом, Рабастан захрипел, сдерживая смех, а Барти выдал что-то многозначительное, но не членораздельное. — Извини, Руди, но лучше я как-нибудь сама. Без музы пред глазами, — Долохову передёрнуло. Блэк ей был интересен чисто с научной точки зрения. А точнее с той, почему, как и зачем этот идиот сидит вместе с ними. — Давай Есенина, а, — поспешил «бодрый», чтобы друзья и сестра не стали вновь переругиваться. — Мне грустно на себя смотреть, Какая боль, какая жалость! Знать, только в камеры глядеть, Мне ведь в тюрьме то и осталось. Чужие губы разнесли Сойду с ума и лишусь тела. Как будто дождик моросит С души, немного омертвелой. Ну что ж! Я не боюсь его. Иная радость мне открылась. Ведь не осталось ничего, Как только желтый тлен и сырость. Сама себя не сберегла, Для тихой жизни, для улыбок. Дорога пройдена одна, Так много сделано ошибок. Смешная жизнь, смешной расклад. Так было и так будет после. На кладбище усеян сад, В могил изглоданные кости. Вот так и отцветем мы И отшумим, как гости сада… Коль нет цветов среди зимы, Так и грустить о них не надо. «Поэтесса» замолчала, устремив пустой взгляд в стену. Вместо положенного веселья и развлечения, стихотворение принесло только обречённость. — Кхм, — прочистил горло «из дальней», — Тони, может и ты что-нибудь ещё придумаешь? — Мы знаем, что лежало на весах И что свершилось теперь, Час мужества отбил в наших часах, И смерти стук слышен в дверь. Не страшно от Авады мертвыми лечь, Не горько остаться без крова, Но мы не спаслись, о светлая сечь, Ты рубишь правдивое слово. Свободными нам боле не быть, От плена уже не спастись, Даже семью не смогли защитить, А ведь все когда-то клялись. — Мордред вас побери, русские, — зашипел Лестрейндж-старший, — вы решили добить нас вместо «светлой сечи»? — А надо конкретнее выражаться, что вам вообще надо. То не говори, то не пой. Шекспира не извращай, январская вьюга не по душе, — сплюнула Александра, на этот раз настроение у нее испортилось по-настоящему. То ли стихотворения так сказались, то ли организм заранее настроился на дементоров.