Тëмные грëзы

      Просторные нефы – оплот полумрака в столь поздний час; Панталоне щурится за стёклами очков, поднимая подсвечник выше, ступая в пресбитериум мимо четырнадцати мозаик, что муки Христовы в себе рассказывают. Сутана в его ногах шелестит чёрной тканью, путаясь, когда он восходит на ступени. И в лучах круглого витража словно тропа к заветному видна – шаг за шагом, к алтарю; подсвечник ставится на стол, и пальцы в чëрных перчатках оглаживают священные книги; страницы с сухим шелестом перелистываются одна за другой.

– Ay-yay, Come osi, padre?

      Хлопок совсем не нежный обложкой – Панталоне разворачивается слишком резко, словно пойманный за грехом жутким; поясница больно стукается об алтарь, и подсвечник очень рискованно шатается при этом. Правда, его тут же ловит сильная ладонь; эта же ладонь секундой позднее за его спиной упирается в стол, не давая сбежать. Другая – туда же, и священник замирает в чужих руках, как нашкодивший мальчишка, моргая часто и бëдрами упираясь в чужие. Две-три секунды требуется, чтобы понять, кто перед ним, и Панталоне вдруг фыркает, как разбешенный кот: – Что ты тут забыл?!

      Смешок, и алые глаза смеются куда откровеннее губ: – Пути Господни неисповедимы.

      Наклоняется лишь ниже, животом прижимаясь к чужому, заставляя выгибаться в пояснице. Играет, как с котëнком, хмурится Панталоне, и щурится недобро, через миг слишком резко подаваясь вперëд и кончиком носа касаясь чужого.

– Не для чудом сбежавшего еретика.

      Дотторе скалится лишь более открыто, чувствуя, как чужое горячее дыхание цепляет его губы, а взгляд напряжен настолько, что мог молнии метать. В свете луны за огромным витражом за их спиной этот юноша был действительно чудом, что вывел его из камеры перед самой казнью. Как в ту ночь, та же чëрная сутана, та же белая колоратка, что впивается в кожу шеи; тот же взгляд фиолетовых глаз, что вечно отчужденным казался, пока сам Дотторе утром вëл литургию.

– Чудо почему-то в столь поздний час не спит.

И священник на это лишь возмущенно фыркает, бормоча под нос что-то нечленораздельное, а после заглядывает в глаза без всякого стеснения; рывком двигается вперëд, нашаривая и сжимая чужие запястья, своим весом прижимая тело к колонне ближайшей.

– Чудо, что ты не попался никому из прочих. После всех твоих поступков... – Я лишь изучал на трупах, как можно помочь живым. – Звучит как чертовски дешëвое оправдание. – Не упоминай нечестивого в стенах базилики, Панталоне.

      Последнее – дрожь от плеч до низа живота; тон, против которого идти не хотелось и которым наставляли на путь истинный. Грозящий и проникновенный, за которым приходит мысль, что каким-то невиданным образом к колонне прижат он сам, и мягки чужие пальцы в своëм давлении на собственную талию, а взгляд алый и проклятый, за который так многие ещё мальчишку не взлюбили, пусть и гипнотизирует, но ласкает каждую его черту.

      Благодарность или же иное скрыто в нëм?..

– Дотторе... Беги отсюда. Его кара беспощадна, ты знаешь...

      Вдруг так слабо и беспомощно это звучит полушепотом в губы того, кто слишком давно привлек внимание ещë юнца, кто наставлял порой резкостью, но временами мягкостью, но так, чтобы никто не видел. И губы у него на вкус отдают можжевеловыми и имбирными, ладановыми и лимонными нотками, что в носу оседали при изготовлении миро.

      Он же ими пропитался...

      Земля уходит из-под ног, и сильные руки прижимают ближе к себе; ресницы длинные щекочут щëки, чтобы остаться сладострастным наваждением через минуту.

      Сердце заполшно бьется в груди, когда пелена сходит с глаз; огонек в конце бокового нефа заставляет почти отшатнуться, в полумраке ища фигуру с белëсыми волосами.

– Панталоне, что ты тут забыл?!

      Вдох-выдох, и мысли приходят к порядку, пока губы печëт до сих пор.

– Я... Услышал голос и шаги. Я осмотрел алтарь, поможете мне осмотреть всë остальное?..

      Лгать так искусно там, где это делать запрещено; лгать, пока луна раскрашивает витражом мрачную базилику и четырнадцать мозаик;

      пока миро печëт губы, чужие взамен пропитав знакомой с той ночи жизнью.