Тëмные грëзы

      В мире слишком много лжи; наши глаза лгут нам каждую секунду, и реальная картина не видна почти никому.

      Так как верить хоть кому-то, если мы сами погружаем себя в болота лжи?

      Панталоне снимает очки и протирает линзы, щурясь подслеповато. Массирует переносицу, чувствуя дужки и носоупор, которых нет. Зеркало в полный рост — часть его покоев, привычная и такая уже родная.

      Но что это мелькать начало в отражении алое?..

      Панталоне не знает, откидываясь в кресло и закрывая глаза. Открывает и сквозь диоптрии смотрит на себя же. И верить или нет — кажутся ему его глаза алыми, как гранаты, как рубины, как кровь. Перетрудился, решает про себя Регент, отходя ко сну и приказывая завесить зеркало. Нужно отдохнуть, и наваждение исчезнет, в холодном одеяле вязнут конечности.

      Отдохнуть, именно…

      Именно…

— Послание из Сумеру… — От господина Дотторе не было вестей. — Мхм…

      Нет вестей…       Что-то подзадержался — мысль минутная, и перо опускается в чернильницу, пока предвестник возвращается к своим обязанностям. Ведь, новый росчерк на бумаге, не зря доктор носит второй номер; в ином случае его бы постигла судьба Слуги.

      И новым вечером случайный взгляд на серебряное отражение — к алой радужке прибавляются белые пряди, выбивающиеся из его причёски.       Сначала ими кажутся седые собственные локоны, но шаг-второй-третий… Вплотную сквозь фиолетовый багрянец роз виден; пальцы массируют веки — ещë, ещë! — и сквозь фейрверки…

      Всë то же;       Алый.       И те же светлые — не его! — пряди…

— Панталоне, твоë прошение…- — Я знаю, — прямой взгляд на Пьерро. — Но слишком многое стоит на кону.

«Проверьте, отправьте ближайший отряд.»

      Но это — межстрочье аккуратного почерка; на бумаге всë гораздо суше, гораздо эгоцентричнее — они же здесь, хах, не переваривают друг друга, да?

— Панталоне, ещë вопрос. — Да? — Сколько в последнее время ты спал?

      Голова наклоняется едва к плечу; что, так видно?

— Мне лестно, что вы обеспокоены моим самочувствием, но не стоит думать об этом. Сна мне хватит на продолжение моей работы.

      И ведь действительно — работа продолжается, стопки растут. Правда и седых прядей у девятого предвестника всë больше, да оправа спрятать не может почерневшие круги под глазами. Панталоне чувствует, что теряет контроль — огромное полотно завешивает зеркало, однако утром слуги с испуганным криком будят его, сидящего на полу перед серебром отражения.

      Отражения с алыми глазами. Светлыми волосами. Зубами острыми. Серьгою, что тихо бряцает при движении головой, как и цепочка его очков.

      Панталоне смотрит в упор на себя-настоящего в отражении мраморных стен; на осунувшееся лицо, на блеск ненормальный глаз…

      Вестей из Сумеру всë нет.       А зеркало уже приказано унести; на утро вновь оно стоит у изножья постели. И отражение не-своë вселяет неясное отчаяние и надежду.

      … Листы дождëм рассыпаются из рук, когда в один прекрасный день его отражение на стене заменяется, как по щелчку; у фигуры рост выше, плечи — шире, да маска воронья прикрывает лицо. Вслед за шелестом немым приказом — свобода, и морозный воздух выбивает из лëгких кашель сухой, от которого кружится голова.

      Только он видит это?       Ведь никто не замечает в огромных отражениях совсем не его.       Только… Коломбина, кажется… Нет, это кажется; именно, да, глазам веры нет, когда в этих самых глазах темнеет, а голова нестерпимо гудит. Спасительная окончательная тьма — на переферии слышится испуганный вопль служанки, что вышла его сопроводить.

      И забвение без всяких отражений; забвение, от которого немеют руки и ноги, и отчего-то полноценно жутко становится. Хочется в беспамятся укрыться — после ночей не было покоя или сил, словно он и не спал никогда; только неизвестная и безнадëжная тяга в движении неразборчивом губ.

      И потому открыть глаза — пытка. Совсем слабо, щëлочками — в нос ударяет родной запах его спальни, и руку бы протянуть, чтобы нашарить очки… Панталоне хмурится оттого, что он не может шевельнуться. Попытка, вторая, пятая — бестолку, и стоит предпринять ещë одну, как лицо до боли знакомое нависает нос к носу. Впору бы глаза открыть пошире — никак, и размытые черты смеются нахальством столь родным и почти забытым, не мелькай оно в отражении.

      В неправильном, понимает с ужасом Панталоне сейчас, гротескном отражении, наложенном поверх его. А меж тем это существо — нет, Панталоне уверен был, что видит не Дотторе; он был готов поверить в тварь Бездны! — лелея что-то, изучало взглядом всë ниже подбородка. Щепетильно и внимательно; кожа чувствует ледяные пальцы на груди. Давний совет всплывает в сознании — вращать глазами, чтобы вернуться; сонный паралич скорее всего…

      … Иллюзия бьëтся, когда дыхание собственное прерывается, а когти обхватывают трахею; как сжимают отдельно еë, выверенно и чëтко, оттягивают, а Панталоне вдохнуть не может. До тëмных пятен пред глазами, до сипения…

— Сны… Давно ли вас такие сны преследуют, Регент?

      Звонкий голос — спасительный колокольчик; Панталоне выныривает словно из толщи густой жидкости, ртом хватая воздух и садясь рывком. Смотрит во все глаза на Коломбину, примостившуюся на краю кровати. Мысль о потере сознания приходит еще позже, чем осознание нахождения здесь Голубки.

— Ты же уже понял, что Доктор не вернëтся.

      Нет…

— В… Зеркале… — Панталоне шею трëт, всë ещë чувствуя хват скрюченных — не его — пальцев. — Что вы… Тут забыли?

— Зеркале? Этом? — Коломбина вопрос опускает с лëгкостью, спрыгивая на тëплый ковëр. Проходил лëгкой походкой до плотной занавеси, враз еë скидывая на пол.

      И подслеповато Панталоне видит, как осколки сыпятся на пол под звон ледяных снегов.       И тень его, осевшего на кресло, отражением в окне приобретает совсем не его черты.