Если разверзнется третья мировая

Неужели боишься остаться со мной наедине?

Подвал. Давящая темнота. Запах гниющей плоти. Издевательски-звонкое цоканье каблуков. Тихий, захлёбывающийся шёпот чужих предсмертных молитв. Пробирающий до мурашек звук падающих водяных капель. — Пытка водой в его случае неэффективна, — хриплый голос показался очередной слуховой галлюцинацией. — Что насчёт пытки голодом? — откликнулось другое порождение спутанного сознания. — Не переборщите, — пауза затянулась, — приятного аппетита, Гриша — ласково шепнули на прощание, и смазанный силуэт бесследно растворился в чернильной тьме.

***

Нежная красота ранней весны заставляла расцветать что-то и в Гришиной душе. Давно забытые всеми, но вечно хранимые в его памяти воспоминания скрывались, прогоняемое свежим весенним духом. Иногда они всплывали, вскрывали наспех залатанные уродливые раны, безобразные шрамы. В дни, когда прошлое неожиданно просыпалось, Гриша заснуть не мог. Кошмары преследовали его всегда, но только весной, когда Волжский остро ощущал парящую в воздухе надежду, делали больно. Кульминацией ежегодного напряжения становился праздничный салют на девятое мая. Победный. Гриша не хотел смотреть на него и слышать вместо предвещающего освобождение Родины свиста оглушительные ружейные залпы. Сгоревший порох едко пах подпаленной плотью, безжалостно напоминая о неупокоенных товарищах, чьи тела равнодушно выбрасывали в канаву. «Попросить о помощи — это не слабость», — уверял штатный психиатр, но Гриша не нуждался в помощи. Он готов был переживать болезненные воспоминания из раза в раз, чтобы никогда не забывать. Не забыть. Иногда казалось, что помнил только один лишь Гриша. — Он вылечился, — убеждал Московский, — тебе нечего бояться. — Хорошо, — просто пожимал плечами Волжский, незаметно напрягаясь. — Встретишься? — Через его труп, — осуждение Михаила прорывалось сквозь выстроенную Гришей плотину так старательно, что Волжский даже смягчился, — не пойми меня неправильно — я не избегаю, просто не хочу снова связываться. Московский не понял, и на очередном масштабном столичном Параде Победы разместил Волгоград на соседних с Калининградом местах. Московский не понимал, что Гриша до сих пор живёт в мире угроз и что Волжский, в случае с Твангсте, между «бей или беги», не раздумывая, выберет первое. — Доброе утро, — хватило одной широкой улыбки, чтобы Гришины кулаки зачесались. Семьдесят восемь лет назад в его отряде такое желание называли «набить морду», добавляя презрительное «фрицу». К этому желанию добавлялось противоречивое чувство спокойствия. Тогда, семьдесят восемь лет назад, рядом с Кёнигсбергом Сталинграду угрожал только он сам — во всём лагере Твангсте был известен как демон, лично являвшийся по души неугодных из Преисподней, и страшнее него оказывалась только смерть. — …Мы же практически братья, — продолжал рассуждать Вильгельм, когда Волгоград, чуть не задохнувшись, выплыл из чертогов разума, — семья вместе отмечает праздники, так что я приглашаю тебя выпить. Что скажешь? — Калининград пристально за ним следил. — Приглашаю тебя выпить, - горящие глаза Кёнигсберга выдавали его возбуждение. Гриша упрямо стиснул зубы. — С фрицами не пью, — не задумываясь, ответил точно как тогда. — Спасибо, что в этот раз не плюнул, — любезно поблагодарил Вильгельм, мило улыбнувшись. Гриша вздрогнул — что-то с улыбками Твангсте было не так. Будто его мимические мышцы напрягались автоматически — глаза не выражали и капли радости, — меня всегда поражала твоя проницательность, — Калининград растянул губы шире. Видимо, Волжский по привычке проговорил это вслух, — честно признаться, до сих пор будоражит. Зазвучал гимн России, и они одновременно поднялись со своих мест, прислонив руки к груди. Гриша был уверен, что в месте, где ладонь Твангсте соприкасается с грудной клеткой, отсутствовало сердце. — Знаешь, иногда я задумываюсь о том, что никто никогда так не понимал меня, как ты, — доверительно признался он, интимно склонившись к Волгограду. Гриша тоже об этом задумывался. Иногда к нему приходила сладостная мысль: «Калининград страдает». В августе 1944 года английская авиация полностью уничтожила срединную часть города, а затем Кёнигсберг взяли штурмом советские войска. Волжский представлял, какую боль Вильгельм испытал при бомбардировке, а затем — словно вишенка на торте — какое унижение при штурме расовыми врагами. Гриша сожалел, что во время своего восстановления лично не узрел его падение. Ходили слухи, что после допроса Московского Калининград ещё несколько недель бредил и не мог подняться на ноги без костылей. — Мы могли бы стать могущественными союзниками и поставить всех на колени, — искущающе прошептал Твангсте прямо на ухо, — или пылкими любовниками, — Гриша поражённо отшатнулся. Когда Вильгельм успел подобраться так близко?! — Не могли бы, — хмуро отрезал Волжский и стиснул челюсть до зубовного скрежета. — И правда, — удивительно легко согласился Калининград, — зачем ворошить прошлое, если есть столь обнадёживающее будущее, — оскалился он, многообещающе подмигнув. Гриша не успел выразить своё негодование — Твангсте, напоследок смерив его собственническим взглядом, выверенными шагами удалился. Парад кончился. «Нужен лишь знак, спусковой крючок — и я не сдержусь», — Волгоград успел прочесть в глазах Калининграда ровно то же, что и добрый десяток лет назад. Обещание.

***

«Если мы снова сразимся, — успел прочесть в Гришиных глазах за секунду до того, как развернуться и уйти, Вильгельм, — я не стану обременяться моралью». Они обменялись обещаниями сегодня — но Вильгельму уже не терпелось исполнить своё.

Если разверзнется третья мировая, они будут стоять по разные стороны баррикад.

Только теперь Вильгельм его не отпустит.