Подари цветы!

Было как раз то время, когда комната с выходящими на юго-запад окнами наполнялась золотом заходящего солнца, обыкновенная обстановка в миг преображалась и даже настроение волей-неволей становилось лучше. Чонин, откинувшись чуть назад в кресле на колесиках, глянул в окно. В стекле чётко отражалось залитое тёплым светом лицо, и он быстро отвернулся. Снова выпрямился, поправил очки, но монитор нещадно отсвечивал, и он с долгожданным чувством облегчения поднялся: решил вернуться к изучению афиши ближе к ночи. Хотелось выйти подышать, но такая слабость сковала тело, что Чонин раздражённо отмахнулся от этой мысли. В который раз распластался на кровати, закидывая руки за голову и прикрывая глаза. Очень хотелось хорошенько подумать, но как только он прислушивался к бурлящему потоку мыслей, становилось физически плохо. Как бы парню не хотелось повернуть его русло - не получалось, и чудовищная сила подхватывала, уносила, казалось, в известном направлении, а на самом деле - как пойдёт. Натыкался порой на такие странные выводы и идеи, что только гадать, каким образом строилась логическая цепочка, и строилась ли вообще. Солнце уже скрылось за исчерченным чёрными силуэтами небоскрёбов горизонтом, но свет он не включил. В мягкой темноте, когда, кажется, всё видно, но ничто не бросается в глаза, полутень перетекает в чернильные пятна и снова плавно сливается с блёклым отражением огней, было так спокойно. Парень не знал, что должен чувствовать человек в такой момент, но был почти уверен, что его состояние слегка странное. Одновременно подмывало вскочить и пойти, побежать, и просто лежать, уставившись в стену, и поговорить с другом, и петь. Особо сильно хотелось либо побежать, либо спеть. Он еле поднялся, осторожно и тихо подошёл к синтезатору. Провёл по клавишам от самых низких нот до первой октавы и замер. Вслушивался в метающийся в ушах звенящий отзвук, пока тот наконец не растворился в тишине. Стоял так, не представляя, секунда прошла или долгие минуты, и уже не верил, что прикасался к инструменту, что тот звучал громом по перепонкам. С трудом опустил пальцы, дотронулся до приятно-прохладного пластика. Первый аккорд прервал давящую тишину, и правая рука машинально скользнула к клавишам, полилась медленная, тревожная в своей плавности Лунная соната. Мурашками по предплечьям побежали все чувства, в груди сердце сдавленно дрогнуло и торопливо заколотилось, язык нетерпеливо пробежал по высохшим губам, замер. Пауза. Первые ноты второй части нервно оборвались. Дальше было по-другому, совсем не так, как ему хотелось. Не так протяжно, не так давяще-тоскливо. Чонин вскочил и ринулся к двери. Отпер неслушающимися пальцами, как во сне, слетел, перепрыгивая по три ступеньки, вниз, и быстро зашагал. Это не то. Свежо и легко, в воздухе витает пьянящий аромат цветов. Он перешёл на лёгкий бег. Дыхание ещё не сбилось, но заглушало почти все окружающие звуки. Вдох, выдох, вдох. Притормозил, дожидаясь светофора. Бесконечные сорок семь секунд и широкие нетерпеливые шаги. Свернул в переулок и бешено сорвался на бег. Прохладный воздух стал слегка обжигать лёгкие. Ещё далеко, но он не поедет: нужно добежать, только так. В черепной коробке резонировал внутренний голос: "Сейчас. Сейчас. Сейчас..." Сейчас он может что угодно. Свинцовые ноги еле передвигались, сами несли тело с поникшими плечами по двору. В такое позднее время тяжёлая, ужасающая фундаментальностью дверь была закрыта. Парень несколько раз глубоко вдохнул и протяжно выдохнул, выжимая из лёгких обжигающие искры. Нажал, вдавил до упора последовательно и с расстановкой: один и шесть. Гудки противно озвучили молчаливое ожидание. Закончились, оборвались, и, будто и не было, растворились с воздухе. От окружающих двор стен отражаются шорохи, скрипы, голоса и звон посуды. Чонин их не слышал за плотной пеленой шума в ушах: "Как? Как так?" Набрал ещё раз. Оборвались и всё-таки затихли. Он не стал пытаться третий раз. Пошатываясь, поплёлся куда глаза глядят. Осенило, что можно позвонить, и всё снова замерло, когда ладонь наткнулась на отрезвляющую пустоту в кармане. Он не взял телефон, дурак, не взял его. Взгляд наткнулся на зелёную скамейку. Оттуда в прошлый раз он махал ей, а сегодня знакомые окна чернели провалами на белом здании. Чонин резко опустился на низенькую скамейку, протяжно выдыхая, зарылся пальцами в волосы. Она могла уже спать, гулять, она могла отлучиться по делам, сидеть в темноте, она могла пойти в гости, но в горле комом застрял страдальческий стон, так и не сорвался с уст. Он с усилием сглотнул, сжимая в кулаки ткань штанов на бёдрах. Решил подождать здесь. Но интуиция ясно подсказывала, что никого он не дождётся. Возвращался пешком уже за полночь. На полпути громом по голове ударила мысль, что можно было позвонить соседям и постучаться прямо в дверь. Ладонь звонко прилепилась ко лбу, Чонин даже остановился в нерешительности. Но время было позднее. А ещё теперь он был совсем не в том состоянии духа. Так пусто, будто под кожей ничего нет, осталась только оболочка, и плетётся она неуверенно, а мимо просвистывают машины, и кажется, что поток воздуха вот-вот сшибёт с ног, покатит по асфальту, как сухой листок. Чонин наткнулся взглядом на фонарный столб. Он мутнел вдалеке, такой же, как десятки других вдоль этой улицы. Парню показалось, что разочарование так резко обрушилось, что теперь ему было просто никак. Вспомнилась игра из детства, и он, дёрнувшись, побежал, лишь бы успеть добежать до столба до того, как далёкое размытое пятнышко светофора загорится зелёным. Помчался, жадно глотая ртом прохладу. Ноги, словно чужие, не слушались толком, и тело немного шатало. Завтра будет уже не то, а послезавтра - тем более. Азартное веселье захлестнуло с головой, и сердце забилось быстро скорее от предвкушения, чем бега. Не скажет никому, к чёрту, успеть бы только добежать. Было ещё метров двадцать, а красный сменился жёлтым, жёлтый - зелёным, а Чонин пролетел дальше, мимо столба, мимо витрин и вывесок, в переулок, и исчез во тьме узкого прохода между домами. Леся слонялась по району, вышагивая в такт мелодии в наушниках. Она всячески пыталась отвлечься от навязчивых мыслей, про себя подпевала знакомым песням, а когда звучали наименее любимые моменты, волей-неволей возвращалась к нерешённым вопросам. Снова через силу вслушивалась в слова, делала громче, и снова отвлекалась. Через некоторое время спектр "нерешённых вопросов" сузился до единственного: что бы такое ей сделать, чтобы полегчало. Раньше было достаточно выплакаться в подушку и пожаловаться кактусу. Сегодня вот не помогло. Она глянула на часы: чуть больше часа ночи. На удивление, по аллее гуляло немало народу, и девушка развернулась, чтобы спокойно пройтись в менее оживлённом месте. Ей всё казалось, - как-то указывали на эту привычку, - что каждый оттенок эмоции в этот момент был написан на её лице, а момент был как раз такой, что чувствовалось всё и сразу, поэтому страшно было представить, с каким выражением она шествовала навстречу прохожим. Особенно странно это выглядело, когда приходилось мысленно возражать или спорить с самой собой. Не странно даже, скорее смешно и тревожно, хоть бы кто дурку не вызвал. Шляться по тёмным закоулкам было бы, пожалуй, интересно, но мама же говорила... Ещё и с бананами в ушах. Рассудила, что, кхм, нецелесообразно это. Можно было попытаться порадовать себя приятной покупочкой, но не в супермаркете же через дорогу. Совсем не радостно выходит. Набрела в раздумьях на круглосуточную забегаловку со светящимся хот догом прямо над входом. Вкусняшка была хоть и знатная, но маленькая. Чуть не навернувшись с барного стула (традиция), Леся неохотно слезла, захватила с собой огромный стаканчик недопитого кофе. После помещения свежий ветер..радовал. Вот и полегчало маленечко. Музыка прервалась, и через пару секунд недовольство сменилось испуганным вздохом: рингтон нещадно ударил по ушам. Очень, о-ч-е-н-ь аккуратно снимала наушники, и всё-таки нечаянно сбросила вызов. -И кому приспичило? - расстроенно пробубнила она, хмурясь. Дыхание оборвалось на полувздохе, и в груди всё ухнуло. Лёгкие как будто провалились вниз, прижатые громыхающим сердцем. На тёмном экране высветилось одно слово: "Инни". Видимо, он звонил второй раз. Всё вышибло из головы, кроме уверенности, что глупо было так именовать контакт. Палец в нерешительности замер над скачущим зелёным кружком. Всё. Время ожидания истекло, или он сам отменил. Из горла чуть не вырвался разочарованный рык. Перезванивать не хотелось, но любопытство распирало изнутри. Всё же она терпеливо ждала. Хоть и готовилась, звонок свалился снегом на голову, Леся дрогнула и ответила. -Олеся? - с неловким акцентом выдохнул он, - Привет! Думал, ты не возьмёшь. Она промолчала, закусив губу, чтобы не вырвалось нечаянно что-то слишком значимое. -Я приходил к тебе, ты ведь не дома, да? Я знал. Скажешь, где ты? Я срочно хочу встретиться, ты ведь не против?... Олеся? Если неудобно... всё равно нужно увидеться, я всё расскажу. -Олеся? - повторил Чонин уже тише. Он смотрел в окно, гипнотизировал далёкий огонёк на крыше здания. Во рту пересохло и одновременно стало отвратительно-горько. Уже без намёка на оттенок эмоции он выдавил: -Ты слышишь? Вышел отчего-то шёпот. Наверное, она слышала. Она наверняка слышала его. Парень уже был уверен, что слышала, и от этого стало ещё противнее, безобразней на душе. Посторонние звуки из динамика стихли, и он уставился на список вызовов. В первые секунды на языке вертелось ругательство, пальцы порывались сжаться, дорваться до хруста ломающегося телефона, до ужасного звука лопающейся между ними нити. И всё же он набрал ещё раз. Сам не понял, как это вышло. Не ответила, и ещё раз, ещё. Надрывные гудки обрывались, и с каждым разом становилось всё спокойней. Наконец пульс восстановился, перестал отдаваться в горле. Огонёк неизменно расплывался перед глазами. Чонин устало выдохнул, потёр лицо, стянул очки. Неясные силуэты, разноцветные пятна расстелились перед взором, а над ними - иссиня-чёрное, бесконечное, манящее. Как будто первая часть сонаты уже стихла, а вторая, слишком живая, бурная, так и не начавшись, смешалась с глубокой синевой и рассыпалась там на отдельные, ничего не значащие нотки. Как будто ничего и не было. Но дождь не пошёл, чистое небо не заплакало, а Чонин не упал, как подкошенный. Только постоял ещё немного, удивлённо хлопая ресницами. Как тень, бесшумно проплыл в кухню, заварил чай. Сделал глоток и поморщился. Голова пустая, и тело снова пустое: ни лучше, ни хуже. Медленно вылил чай, наблюдая, как капли стекают по кружке. Обычно такое раздражает, а теперь - плевать. Заварил кофе. С наслаждением выпил обыкновенно мерзкую крепкую горечь. -Правда, и зачем я ей? - задумчиво спросил он у стен, прежде чем провалиться в сон.