Подари цветы!

Когда вскакиваешь в постели и, успокаивая дыхание, носишься взглядом по комнате, наконец доходит, что это - просто кошмар, не бойся, девочка, он закончился ровно тогда, когда ты распахнула ошалелые глаза. Скорее всего, он не повторится, если, конечно, случай не запущенный, так что можешь положить ладонь на сердце, дождаться, когда гулкие удары в ушах стихнут, и снова закутаться в одеялко. Когда снова откроешь глазки, уже наступит утро. Вот такое волшебство. Может, конечно, и не получится забыться сразу, но вскоре сон подёрнет плотной поволокой усталые глаза, мысли потекут медленней, путаясь, сливаясь в единое целое, обрываясь и исчезая. Бывает, что просыпаешься просто так. Темно, ни намёка на утро. Тихо, ничто не будило. В голове пусто, только сонное удивление: и зачем было просыпаться? Леся лежала, уставившись в потолок, слушала быстрое дыхание как-то со стороны, словно оно вырывалось вовсе и не из её груди. Не пыталась задерживать, замедлять следовавшие один за другим жадные глотки тяжёлого воздуха. Она перебирала в памяти детали сна, зыбкого, мутного, перемежавшегося с реальностью. Не могла выбросить из головы образ того лица. Оно было так близко, что ей казалось, будто и сейчас, проснувшись, можно было ощутить его жар. Оно было таким чётким, и глаза - чёрные, как смоль, бездны - будили неясный животный страх. Кошмарно, неестественно тревожно было вспоминать этот взгляд. Они, замерев, выжигали парализующим холодом все чувства, просачивались сквозь кожу до самого нутра. Он что-то шептал. Когда она старалась кричать во сне, ничего не выходило: расслабленные губы, не слушаясь, неподвижно алели на лице, хотя хотелось орать во всё горло. Не хотелось, это было необходимо. Он должен был услышать, тело само металось в исступлении, не в силах совладать с собой. Почти физически больно ухнуло в груди осознание безвыходности. Упало валуном, сдавило рёбра, чтобы не дышала больше. И брыкайся теперь, попробуй сдвинуть с сердца камень. Хрен тебе, а не лёгкое решение. И Леся продолжала лежать, не шевелясь, подавленная, придавленная, почти уже задавленная тяжестью накопившегося. Нет, она не была одинока; нет, не сирота; нет, не приходилось ей работать с ранних лет, чтобы обеспечить неполноценную семью; и нет, не мать-одиночка, не смертельно больная, не сумасшедшая. Повезло, да ещё как. И вроде всё просто, а на деле - чёрт ногу сломит в этих чувствах. Как сыр в масле катается девочка, а ночью - нет-нет, да и всплакнёт, тихо-тихо поноет в подушку, а утром снова убедит себя, что просто устала. И так уже лет десять. Грезила отдельной квартирой, чтоб не трогали, дали вздохнуть свободно. На тебе квартирку, доча, рядом с универом. Поступила не туда, куда мы тебя упрашивали столько лет? Ясно. Жаль, конечно, что не доктор. Но жить можно. И она, кажется, жила. Как полагается, в отдельной квартире. И родители были далеко, на другом конце города. Родители были у неё редко, по выходным. Родители были где-то, не здесь, но постоянно что-то душило, смыкало пальцы на шее, безапелляционно пресекая попытки вдохнуть запах свободы. Судорожно кинулась учить японский, искать работу. Будто время уходило впустую, ничего не менялось, а шансы растворялись, незамеченные. Терялись, когда казалось, что у других есть всё. Закончила, вот он, красный диплом, вот, чего она так хотела. Теперь, кажется, дела пойдут в гору. Устроится в газету, будет водить подруг к себе домой, заведёт собаку, чтобы встречала вечерами, сходит в ночной клуб, напьётся впервые до беспамятства. Смотрите, это ли не сказка? Уже завидуете? Вышла из универа, медленно-медленно спустилась по ступеням. И даже не радостно ей, как-то грустно стало. Это ведь теперь не мечта, не далёкий образ идеального будущего. Иди домой и купи торт. А завтра выставляй резюме. И собаку купи, вот только не жестоко ли будет оставлять её с утра до вечера одну? С подругами, правда, посложнее. Разъедутся кто куда, а Лиля - это не просто подруга. Это комбо набор Лиля плюс Макс всего за триста нервных клеток на вечер. Натерпелась от дяди. Почти чужой, безразличный, его заботу расшевеливало лишь чувство ответственности. Но поехала же, прицепилась, как пиявка, только бы уехать, потому что одно дело закончить универ, а Япония - это другое. Это самолёт, пересадки. Это подальше от семьи, от объявлений с собаками, от ненавистной комнаты. Япония - это другое. Туда лишь приехать чего стоит. За границу, за предел, за какую-то точку, желательно невозврата. Рубануть с плеча к чёртовой матери, прыгнуть в леденящую гладь. Рано ещё, нормальные ждут, когда потеплеет. Хотела же быть нормальной. Надоело, перемен бы, только вот страшно нырять в жидкую тишину, переливающуюся, затягивающую, зыбкую. Без опоры только плыть остаётся, барахтаться, пока не вдохнёшь, и снова плыть на берег к остальным. Возвращаться обратно, зато с морозом, застывшим под кожей, с чувством жизни, с желанием прижаться к горячей земле, напитаться пахучим воздухом. Поэтому разбежалась и кричала, пока звук не утоп в звенящей, давящей на уши тиши. Вырвалась из голубого омута, вдохнула, до предела грудной клетки разводя рёбра, расслабилась, растворяясь в воде, сливаясь в бесформенное и подвижное, текучее, тихое. Небо такое высокое, такое светлое, что больно смотреть. Можно закрыть глаза и наслаждаться просто знанием, что оно есть, пока просвечивающие красным веки расплываются жёлтыми, розовыми пятнами. Оно просто есть, и она просто знает об этом, пока опускающиеся вглубь ноги леденеют, а лицо только-только начинает пригревать солнцем. Достаточно опьяняющей воли, хоть пустота в голове и дурманит непривычной лёгкостью, телу холодно, и пальцы покалывает. А берега нет. Сердце ухает и словно замирает, пока вертится голова. И правда нет. Тогда стук заходится тревожным ритмом, не верится, потому что оно же совсем маленькое, там глубины-то было метров пять, и то в одном месте. Сейчас в любом направлении сделать три гребка - и дно. Пятый, а дна нет, и стучит уже всё тело, дрожит, как былинка, металось бы по ветру, но вода затекает и сковывает, тяжелит заиндевевшие веки. Можно взять себя в руки и успокоиться, когда не видишь, но хоть знаешь, что всё равно поплывут искать. В конце концов, пусть не успеют, к чёрту это всё, пусть только поплывут. И были те, кто не просто поплыл бы, кинулся сломя голову тащить на землю. Почему-то всё равно не верилось, что им есть дело. Зелёный дружок выслушивал тоскливые монологи по ночам вот уже восьмой год. Уже бы засохнуть поскорей, остаться яркой оболочкой, пустой внутри, только не быть обречённым скитаться и разочаровываться. От себя же не убежишь. Наверное, нужно было не слушать бинауральную музыку, а идти к психологу. Может, не так кардинально, но имело смыл попытаться говорить с людьми, а не жаловаться кактусу, что никто не замечает её страдания. Конечно, она знала это, но как же приятно - почти глаза закатывались - оказалось сыпать соль на рану, размазывать крупные и помельче кристаллики по живому, ворошить заживающее прошлое. А потом - о, это даже прекрасней - талдычить суккуленту, что теперь она сильней, пережила, выкарабкалась, и после таких учений будет легко, поверь, друг, так легко в бою! Оговорочка. Чонину она сказала. По-честному, прямо, даже голосом, не буквами. И после второго свидания, даже не так, во время второго свидания разомлела от улыбки его друга. Стыдно, товарищи. Да, стыдно. Но не послать ли подальше эти принципы, когда вот оно, что-то чувствуется, что-то полыхает не как обычно, а особенно? Хорошо, может и послать. Быть человеком, извиниться и переть напролом, если хочется. Главное - не сбежать, если сразу не поймаешь удачу. Страшновато выходит. Соврала, конечно. Главное - рискнуть, а то и убегать будет неоткуда. Или слушать сердце и не рыпаться, если на риск не тянет от слова совсем? И кто сказал, что это главное? Я? Смешно, что приходится прислушиваться к мудростям жизни, и всё равно поступать глупо, зато по-своему. Или не по-своему, но всё равно глупо. Это ещё хуже, поэтому, пожалуй, лучше слушать сердце. А сердце иногда замирает при мысли о шаге в сторону, и что теперь, сидеть на попе ровно? Блять-блять-блять. Леся не знала, как правильно. Даже не то чтобы как правильно, она вообще не знала, чего хочет. Так бы хоть по ходу тактику выбрала, а вот исходя из мешанины диаметрально противоположных суждений план выдумывать не получалось. Ночь тянулась бесконечно долго, всё не светало и не светало, и шумело за окном, и так тихо было, что слышались удары в груди. Она отвлекалась, забывала про сердце, тихо шептала дружку, что надо с этим что-то делать, потом замолкала в нерешительности и снова вспоминала, что оно продолжает биться. Стало жалко волосы. Олеся наконец поднялась, провела одеревеневшей рукой по короткому срезу локонов. Мелькнула мысль, что теперь, может, шанс сблизиться с Крисом благодаря Чонину утерян. Потом пришло осознание, что всё равно не смогла бы она смотреть младшему из них в глаза после такого переворота внутри. Опять бежать. Надоело ведь, лучше бы забиться в свой уютный уголок и тихонько начать сначала: сил уже не осталось трепыхаться из стороны в сторону. Но они знали об этом убежище, чужакам, хоть в глубине души и ворочалось змеёй противное "плевать", могло прийти в голову найти её. На мгновение это соображение обрадовало, но.. на мгновение, потому что сразу остатки крох рационализма и непонятное желание загадочно раствориться в толпе отвергли возможность позитивно мыслить. И Леся уверенно шагнула на те же грабли.