Однажды морпех - навеки морпех

Нью-Йорк, ноябрь 2012-го. Широкоплечий чернокожий мужчина в просторной потертой куртке неуклюже выбрался из такси. — Спасибо, что подкинул, — поблагодарил он молодого таксиста, протягивая небрежно сложенные деньги — несколько мятых купюр, точно по счетчику. — Всегда пожалуйста! — весело отозвался таксист, принимая доллары. Затем желтый кэб помчался по улице, а мужчина еще некоторое время стоял на улице, оглядываясь по сторонам. Мерфи Джон Джефферсон все еще не мог поверить в то, что он наконец-то вернулся в родной Нью-Йорк. Что он наконец-то теперь дома, и теперь ему никуда больше не надо. Больше не надо выполнять чьи-то глупые приказы, ни с кем не придется делить командирскую власть. Теперь можно жить так, как самому захочется. Закатав рукав пятнистой камуфляжной куртки, он долго всматривался в циферблат своих командирских часов. Те смотрелись словно игрушечные на мощном запястье здоровенной черной руки. Люминесцентные стрелки показывали, что уже было полвторого ночи. В некоторых окнах стоявшего напротив многоквартивного дома еще горел свет. Там, в тепле и уюте, шла беззаботная гражданская жизнь. Вполне возможно, что, кто-то там сейчас бухал, укладывал детей спать, или просто смотрел ночные каналы для взрослых. Одним словом, люди жили так, как им хотелось. Во всяком случае, если что-то у этих людей и не складывалось, то исключительно по их же вине. А вот его жизнь, жизнь Мерфи Джефферсона после того, как его заявление было удовлетворено и он получил долгожданную отставку — будто потеряла всякий смысл. Даже не сам смысл, а возникало такое ощущение, будто человек летел себе с парашютом в небе, а потом парашют внезапно исчез, и человек стал безвольно падать, не зная что ему дальше делать. Мало того, что не знает, но еще и не может. Все, что связывало мужчину с прошлым — было навсегда разорвано и выброшено на задворки истории. — Мда уж, время позднее, — пробурчал Мерфи Джефферсон и запрокинул голову под капли мелкого, моросящего дождя. — Ну и погода… в такую слякоть хозяин собаку на улицу не выгонит! Негр сам не заметил, как улыбнулся. Такая улыбка обычно бывает либо у беспечных, радующихся всему подряд идиотов… либо же у людей, оказавшихся на обочине жизни без каких-либо перспектив. — Эх… как же все достало. Пропади оно все пропадом… В последнее время Джефферсон очень любил общаться с самим собой. Однако вышколенные до автоматизма моральные установки непрестанно убеждали его, что с самим собою разговаривают только конченые недоумки, к которым он никогда себя не причислял. «Возможно, я действительно постарел или сломался, ведь такое поведение — полная херня. А обсудить было что… И только сейчас, после двенадцати лет службы в армии, я начал спрашивать сам себя, начал думать о ранее непозволительных вещах. Да, это наверное, и есть старость… Она же измеряется не годами, а состоянием души, мозга…» Впрочем, старым этого сильного, широкоплечего мужчину мог назвать только полнейший псих. Мерфи Джон Джефферсон, старший сержант морской пехоты США в отставке, человек, награжденный несколькими орденами, включая «Пурпурное сердце» и «Медаль Почета». Суровый морпех с неукротимым нравом был все еще силен и крепок, как некоторые говорят, «в самом расцвете сил». В нем было столько мощи, что он мог дать вперед сотню очков форы любому молодому лоботрясу. «Ночь в одиночестве и бесцельный, тупорылый день завтра… а там — и послезавтра… если только ничего не случится. Но что может случиться в жизни, которая позаботилась расписать наперед не только года, но и столетия?» Привыкший к военному распорядку, уставу и неукоснительному следованию приказов старший сержант Джефферсон не знал, что ему делать дальше, в отсутствии этих самых приказов. «Ну, ничего, всем еще покажу! — успокаивал он сам себя. — Немного пообвыкнусь, и все образуется, все встанет на свои места. Жизнь войдет в свою колею, так же, как патрон входит в патронник — мгновенно и безошибочно». Это сравнение ему понравилось. Вытащив из кармана пачку «Лаки Страйка», чернокожий мужчина только сейчас обнаружил к своему неудовольствию, что в пачке осталось всего три сигареты. «Хреново, — поморщился сержант Джефферсон. — Очень и очень хреново, прям отвратительно. Ночью же непременно захочется пошмалить. Но ладно, похер, в мусорке должны быть еще те, старые окурки. До утра как-нибудь перебьюсь. Не впервой. Если будет совсем ломать — выпотрошу несколько окурков, смастерю самокрутку. И насрать, что из мусора. Комплексы — для слабых и немощных». Вытряхнув из пачки сигарету, Мерфи зажал ее в крепко сжатом кулаке и прикурил на ветру, умудрившись потратить лишь одну спичку. Зажигалки старший сержант не любил и не пользовался ими из принципа, считая их беспонтовой цацкой для обывателей. В кармане солдатской куртки валялась связка ключей, половина из которых уже стала ненужным металлоломом, ими можно было открыть только двери прошлого, но никак не будущего. Из них всего два на текущий момент имели в жизни сержанта хоть какое-то значение. Один ключ открывал дверь в общий с соседями коридор, а второй — замок его квартиры, бывшей почти полностью лишенной каких-либо бытовых вещей. Вернее говоря, вещи-то были, но большей частью это было старое, едва работавшее барахло, давным-давно приобретшее такой ущербный вид, что даже никакая комиссионка или благотворительный фонд их не приняли бы. Но эта несущественная деталь ничуть не смущала сержанта Джефферсона. Отставной морпех знал, пройдет какое-то время, и рано или поздно в его двухкомнатной квартире появится нормальная мебель и будет он жить так, как живут сейчас все нормальные люди. Хотя… нет. Так, как живут все, Мерфи никогда не будет. Никуда не торопясь, мужчина побрел к подъезду многоквартирного дома, жадно затягиваясь табачным дымом и бормоча себе под нос ругательства — на надоедливый нескончаемый дождь, на пронзительный, свистящий ветер. Добравшись до подъезда, дверь со скрипом отворилась, и на Мерфи сразу же дохнуло теплом, подгоревшей лазаньей и еще Бог знает чем — словом, типичным жильем чернокожего гетто. А запах человеческого жилья соткан из тысяч, а может, и миллионов всевозможных ароматов, порой невыносимо омерзительных, от которых хочется тут же отвернуться и задержать дыхание, или сильно зажать нос ладонью. Квартира сержанта Джефферсона находилась на восьмом этаже. Лифт в этом доме никогда не работал, но это ничуть не смутило отставного морпеха. В гулком подъезде слышался какой-то рэп, приправленные руганью пьяные разговоры, визг, хохот, сладковатый запах марихуаны. «Опять пацаны тусят», — безо всякой злости подумал сержкант, не спеша поднимаясь по ступенькам. Больше всего ему сейчас хотелось докурить предпоследнюю сигарету с удовольствием, без спешки. На лестничной клетке четвертого этажа горела одна-единственная лампочка, но ее тусклый свет почти не проникал на площадку пятого, где расположились геттовские аборигены — шестеро молодых чернокожих парней с явной низкосоциальной ответственностью, сидевших на подоконнике и на ступеньках и развращавших нескольких притулившихся рядом девочек. Мерфи подошел к ним, но никто из сидящих на ступеньках даже не соизволил подняться, не соизволил подвинуться, чтобы пропустить законного жильца к его жилищу. — Чего это, ребятня, вы так неуважительны ко мне, а? — сипловатым басом поинтересовался Мерфи. Лицо его оставалось непроницаемо спокойным. — А тебе хули надо? — грубо спросил один из парней. — Домой иду. — Ну и иди, хули доебался? — огрызнулся ниггер. Отставной морпех посмотрел на пацана, сидевшего у его ног с тлеющим косяком в руке. — Жопу от ступеньки оторви. — А нахуй тебе не пойти, хмырь? — По-хорошему говорю, свали отсюда. И дружков с собой забери, — негромко, но очень четко приказал Джефферсон. — Чего-чего бля? — почти просвистел какой-то рослый парень, тискавший некую пигалицу на широком подоконнике. Дальше Мерфи говорить не стал. Он опустился и нарочисто медленно приподнял за плечи сидевшего у его ног маргинала, приподнял легко — так, как танкист поднимает боекомплект к станковому пулемету. После этого он просто отшвырнул пацана в сторону. Молодой хулиган явно не ожидал подобного, и у него от неожиданности перехватило дыхание. Он хотел что-то выкрикнуть, выругаться матом, но вместо этого из горла вырвалось лишь сипение, похожее на звук, издаваемый простреленным колесом. — Тебе мама в детстве говорила, что старшим надо уступать дорогу? — бормотал старший сержант Джефферсон, делая шаг вперед сразу через две ступеньки. — Эй! Стой, гнида! — раздалось у него за спиной. Мерфи остановился. На фоне подъездного окна вырос силуэт здоровенного, накачанного парня. С такими бицепсами, как у него невозможно было не верить в собственную непобедимость. — Ты это мне? — лениво спросил сержант, обернувшись. — Тебе, хуесос. — За хуесоса ответить придется и извиниться. Думаю, ты ошибся в темноте. — Посмотрим, кто еще отвечать сможет. — Пожалеешь. — Себя пожалей, чмо ебучее! В следующую секунду качок извлек из кармана штанов кастет. Мерфи уловил это движение, но остался стоять спокойно, ожидая, что же произойдет дальше. — Тебе пизда, уебан! — повторил парень, выбрасывая вперед руку с тяжелым свинцовым кастетом. Он был уверен в том, что собьет этого залетного ниггера с ног с первого удара. Но рука, вытянувшись во всю длину, замерла в воздухе буквально в каких-то двух — трех сантиметрах от подбородка Мерфи. Тот спокойно заломил охреневшему парню запястье. — Слушай, может ты извинишься? — сжимая своими пальцами запястье руки, словно тиски сжали заготовку, спокойно и уверенно произнес Мерфи. — А то зашибу ведь ненароком… — Отпусти руку, пидор! Отпусти!!! — заорал качок и попытался дернуться. Но отставной морпех сжимал запястье парня все сильнее и сильнее. От сильнейшей боли тот завизжал и стал медленно оседать, все еще пытаясь вырвать свою руку с кастетом. — Так может, все-таки извинишься? Я не люблю, когда со мной так разговаривают. — Аааа! Падла! — Подумай еще раз. — Иди на хуй! — Как скажешь. Может быть, сержанту и не стоило затевать всю эту потасовку, не стоило поучать молодежь уму-разуму, и тогда все обошлось бы относительно тихо и мирно. Но не таким человеком был Мерфи Джефферсон. Он даже старшим офицерам во время службы никогда не спускал вольного обращения, его по-настоящему злило, когда им помыкали и считали его дерьмом, а не человеком. Тот негритос, которого сержант убрал со ступенек — завизжал и с бешеными глазами бросился на него, протаранив лысой башкой прямиком в живот. Джефферсону пришлось отпустить запястье качка с кастетом. И в этот момент сверху загремели башмаки, и на Мерфи свалились еще четверо здоровенных парней, сидевших на площадке пятого этажа. Они наблюдали за потасовкой и выжидали, чем все кончится, собираясь вмешаться лишь в критический момент. И, по их мнению, этот самый момент наступил. Мерфи сбили с ног. Драться на тесной лестничной площадке, в полумраке, на зассанных каменных ступенях было очень несподручно. Но ничего не оставалось, у сержанта не было выбора, ведь он сам это все и затеял. Рявкнув так, словно перед ним был настоящий противник, с которым он обязан был потягаться силой по-настоящему, морпех в отставке принял бой с количественно превосходящим врагом. Он заламывал руки, перебрасывал парней через себя, выкручивал им суставы, наносил удары руками и ногами. А когда уворачиваться или наносить очередную порцию тумаков не удавалось, он просто не чувствовал боли, войдя в боевой раж. Так уже случалось не раз — в настоящем бою, когда некогда думать о ранах, если еще возможно стоять на ногах. Шпана к тому моменту уже натурально озверела. Ведь как так, какой-то один мужик в потертой куртке, а их шестеро здоровых лбов, и он им нагло дерзит, не покоряется их воле! В таких случаях требуется немедленно проучить залетного мудака и показать ему его место, заставить умыться кровью и вылизывать их ботинки. Но парни явно не рассчитали своих сил. Оппонент попался серьезный, они поняли это буквально секунд через двадцать, когда захрустели кости и когда две челюсти были сломаны сокрушительными ударами, когда уже были сломаны ребра и ступеньки лестницы залила скользкая кровь. Один из парней, носивший кличку Трипл-Бак, выхватил из кармана заточку и налетел на сержанта, стоявшего на несколько ступенек ниже его. Быдлан целился ему точно в шею. И, возможно, если бы не феноменальная реакция закаленного в настоящей войне морпеха, то лезвие ножа достигло бы своей цели, аккурат в яремной вене. Но Джефферсон успел отскочить в сторону, а затем ребром ладони ударил парня по предплечью и только после этого, когда нападавший потерял равновесие, нога сержанта жахнула ему прямиком в пах. Парень взвигнул, словно с разгону наткнулся на невидимую преграду. Его задница подлетела в воздух, и он упал лицом вниз, а затем кубарем свалился со ступенек. Но это был лишь один из всей группы. Остальные продолжали наседать, норовя сбить Мерфи с ног, а уж потом, когда он окажется на полу, дотоптать его, добить ногами. Они цеплялись за него, тянулись к его шее, норовили выколоть глаза. Один из парней даже попробовал укусить сержанта за ногу, но его колено пресекло эту жалкую попытку, выбив большую часть зубов слишком строптивому хулигану. Драка вышла жестокой и кровавой: отчаянные крики, угрозы, стоны, хрипы, визги хулиганских подружек и нечеловеческое рычание сержанта Джефферсона. Он дрался так, как привык это делать, так, как дрался с бармалеями в Ираке. Так, как делал это в Афганистане. Он сражался по-настоящему, но, может быть, все-таки не на полную силу — убивать сержант никого не хотел. Но это не значило, что раз нельзя убивать — нельзя и калечить. Он крушил облепившие его тела только так. Мерфи не сразу заметил, как в руке одного из парней появилась розочка от пивной бутылки. — Я тебя, хуесос, сейчас урою нахуй! — заорал ниггер и занес руку для удара. — Ну попробуй! — рявкнул сержант, готовясь к выпаду. Черт с бутылкой бросился на противника и только вышколенная реакция спасла Джефферсона от сокрушительного удара по голове — какой-то сантиметр, а может и несколько миллиметров. Но тот знал, что в драке ведь успех всегда на стороне того, кто обладает более тонкой реакцией, более расчетлив и смекалист. Само собой, искушенный в боях и всевозможных драках, командир морской пехоты был в несоизмеримо лучшей форме, чем его соперники. Розочка ударилась о стену как раз в то самое место, к которому еще секунду назад прижимался затылок сержанта. — Мочи его, Гаррет! Коли! Режь эту суку! Убей пидорюгу, убей! — доносился вой сверху. — Давай, Гаррет, замочи меня! — взревел Джефферсон, перехватывая руку с розочкой и выворачивая ее практически наизнанку идеально отработанным движением, так, как он показывал на занятиях по рукопашному бою своим подчиненным. — Блять… — только и смог прохрипеть Гаррет. — Я предупреждал! Послышался противный хруст, и раздробленная рука Гаррета с порванными связками плетью повисла в воздухе. Горлышко бутылки со звоном упало на ступеньки и покатилось вниз. — Ну, кто еще хочет попробовать? — Достал… — Есть желающие? Четверо нападавших уже корчились в агонии. Оставшиеся двое стояли на лестнице, тоже порядком избитые. Но отступать им было уже некуда. Можно, конечно, побежать наверх, но ведь там, на площадке, стояли их подружки и пронзительно верещали: — Замочите этого грязного ниггера! «Вот ведь сучки! Орут так, будто их в жопу насилуют!» — подумал отставной сержант. Парни мешкали, понимая, что если они вновь бросятся на этого психованного здоровяка, то, скорее всего, завтрашний рассвет они уже не увидят. — Так что, салаги… — спросил Мерфи, отхаркивая кровь, натекшую в рот из разбитой губы. — Сдаетесь, или мне вас еще уму-разуму поучить? — Мужик, может не надо, а? Мы не хотели, извиняй! Давай мирно разойдемся, йоу?! — шпана решила пойти на попятную. — Не хотели, козлы? — словно не веря услышанному, морпех стал медленно подниматься наверх. — Нигга, ну не кипешуй! Ты че, готов своих же братков захуярить?! — Не братки вы мне, попуски дырявые! — остервенело огрызнулся сержант. — А если бы здесь оказался не я, а возвращался бы какой-нибудь другой жилец с ночной смены, вы бы и у него прощения просили, да? — Чувак, успокойся! Все, не парься! Мы щас свалим отсюда… — А ну, лежать, ебучие дармоеды! На пол, бля, быстро! — сержант Джефферсон рявкнул так громко и пронзительно, словно он сейчас был на плацу или на полигоне, а перед ним стояли не начинающие гэнгсты, а рядовые и сержанты его батальона. — Блять! — Сучары, я дал приказ — лежать на земле, ебальником вниз! — повторил Мерфи и увидел, как медленно начали подгибаться колени парней, и они стали опускаться на корточки. — Вот… — Глухой долбоеб, я сказал «лежать»! — Мерфи проорал это так, словно отчитывал непутевую собаку. — Уже, уже… И парни все же соизволили выполнить его приказ, растянувшись на лестничной площадке. Старший сержант Джефферсон подошел к ним, поднял сильными руками за вороты курток, сведя их головы одну к другой, и буквально уткнул этих дебилоидов нос к носу. — Если еще раз вы, выродки, попадетесь мне на глаза, то молитесь Богу! В следующий раз я церемониться с вами не стану, и сразу бошки ваши пустые поотрываю! — Мы… Мы… не будем… Отпусти! Отпустите! — сразу в два голоса заныли хулиганы. И сержант только сейчас убедился в том, что они напрочь сломлены. Эти больше не дернутся — ни сейчас, ни потом. Он только теперь сообразил, что все его лицо было в густой кровище, правда без понятия — в чьей именно. Брезгливо отпустив одного из парней, Мерфи вновь сплюнул кровавую харчу, теперь уже прямо на одного из них. Те сразу же распластались на полу, боясь даже пошевелиться. Один из них даже закрыл голову руками, боясь что сейчас его будут бить по башке. Завидев это, сержант лишь устало произнес: — Да не буду я тебя бить, придурок. Западло мне лежачих бить. Затем Мерфи вновь оглядел всю присутствующую перед ним молодежь. — Вы запомнили, что я вам сказал? Заберите тех, что лежат внизу, и валите отсюда к ебаной матери. И не приведи Господь я еще когда-нибудь увижу вас, мракобесов, в своем подъезде! Девицы, прижимаясь к стене и боясь приблизиться к мужчине в потертой камуфляжной куртке, принялись спускаться ступенька за ступенькой. И чем дальше они пробирались, тем быстрее двигались. И хотя еще некоторое время назад они яростно кричали, что его надо непременно убить, Мерфи не испытывал к ним ненависти. — И чтобы я вас больше никогда не видел! Забудьте дорогу в этот дом, блять! Вдруг одна девушка, внезапно оказавшаяся в одиночестве, и осознавшая что подружки ее вероломно бросили, разрыдалась и горько запричитала: — Я живу здесь! — Живешь? — с небольшим удивлением переспросил Мерфи. — Ну так и живи дальше. И зачем ты только водишься с таким дерьмом? То же мне, гэнгсты, бля. — Я не виновата, что они — мои единственные друзья! — Хреновые у тебя друзья, раз бросили тебя одну. А теперь повернись, дай-ка посмотрю на тебя. — Зачем?! — в ужасе взвизгнула девушка. — Запомнить тебя хочу, на всякий случай. — Только… родителям не говорите… хорошо? — Хорошо, — согласился сержант. — Но если я вдруг снова увижу тебя в компании этих балбесов… — Не увидите! Обещаю! — Ну что же, поверю на слово. Ступай домой. Проследив за убежавшей вниз девушкой, сержант выдохнул. И почему такие красивые и обаятельные девицы путаются с такими кончеными дегенератами? И кто в этом виноват? Государство? Социум? Или они сами? Через пять минут Мерфи уже был в своей квартире. Но не успел он даже снять с себя куртку и разуться, как в дверь несколько раз сильно постучали. — Кто там? — спросил сержант, уже взведя курок своей «Беретты», специально для таких случаев спрятанной в гардеробе рядом с дверью. Если это вернулись его недавние комбатанты, да еще и с подкреплением, то дело — дрянь. — Это полиция! Откройте, немедленно! — Какая, к черту, полиция? — поинтересовался вслух Мерфи, ведь на его памяти полиция почти никогда не приезжала на вызовы в столь неблагоприятный район Нью-Йорка, где он имел честь прожить всю жизнь. — Полицейский наряд из сорок второго участка! У нас есть к вам несколько вопросов! — Что же, — Мерфи пожал плечами, пускай этого никто и не видел. — Задавайте. — Думаешь, откроет? — с той стороны послышался чей-то шепот. — Хрен его знает, после того, что он натворил… Сержант Джефферсон повернул ключ, даже не глядя в глазок, по голосам поняв, что это — действительно полиция. На пороге его квартиры стояло трое блюстителей правопорядка с пистолетами наготове. — Ваши документы! — прозвучало так, что стало ясно — эти мужики настроены на конфликт. — А у вас ордер есть? — ехидно спросил Мерфи. — Само собой! — заявил старший офицер и провел перед лицом сержанта бумагой, для среднестатистического жителя Гарлема имевшей почти мифическое значение, наподобии меча Экскалибура или Святого Грааля. — Документы! — вновь потребовал офицер. — Прошу, — Мерфи протянул военник полицейскому. Тот очень долго его рассматривал, вчитываясь в содержимое. Удивленно приподняв брови, офицер в какой-то момент все же закончил изучать документ и сурово спросил: — Это вы затеяли потасовку? — Нет. Я вообще проходил мимо, а эти полудурки сами решили меня стопануть. Вот и зацепило самую малость. — Мерфи провел пальцами по разбитой губе и заплывшему глазу. — Вы — старший сержант? — Так точно. — Морпех? — с уважением спросил один из стоявших рядом полицейских, достав из нагрудного кармана небольшую позолоченную брошку в виде орла, сидящего на обрамленном якорем глобусе. — Морпех однажды — морпех навсегда, — отчеканил Мерфи, после чего задрал рукав куртки и засветил свою татуировку на плече, с точно такой же эмблемой, что была на броши полицейского. — В отпуске? — спросил второй коп. — Не, в отставке. — Ну, ты их и отхреначил, серж! — с восхищением заявил старший офицер, вернув документы Мерфи. — Мне пришлось. Я лишь попросил уступить дорогу. — А они? — А они не захотели, — улыбнулся сержант Джефферсон и тут же резко обернулся, кивая на дверь кухни. — Чайку свежего, ребят, не хотите? Как раз собирался чайник ставить. — Извините, но мы — при исполнении, не имеем права… да и времени тоже. Лучше скажите, это ведь ваша квартира? — Да, моя. — Понятно… к слову, серж, двоих пришлось завезти в больницу, а еще двое сами добрались. — Мда, перестарался я слегка, видать. — Впервые такое вижу. Чтобы один, против шестерых… На это Мерфи лишь криво улыбнулся. Все трое полицейских посмотрели на широкоплечего чернокожего мужчину с явным почтением. — Чем сейчас занимаетесь? — поинтересовался старший офицер. Мерфи лишь пожал плечами, что отозвалось болью в суставе, которую он стойко вытерпел. — Пока что безработный… Ищу, чем заняться. — Так давайте к нам, сэр! — бойко предложил один из копов. — К вам? В полицию? Это что, ходить и ловить всяких бухарей, участвовать в гангстерских разборках? Не, ребят, такое — не по моей душе. Я привык иметь дело с конкретным врагом, и к тому же я привык не разбираться в средствах. Не умею я выбирать их, а действую тем, что есть под рукой. После этого на какое-то время у двери сержантской квартиры воцарилась тишина. — Мда уж, мощно они вас отделали. — сказал офицер. — Подонки! Соберутся в самую настоящую шакалью свору, а потом от них житья никому нет. — Это точно, похожи на брошенных хозяевами собак, — согласился отставной морпех. Но в его голосе не было и намека на страх перед черными парнями, крышующими Гарлем и не дающими спокойно жить мирным обывателям, к которым внезапно оказался причислен и он сам. Внезапно рация, висевшая на поясе у старшего офицера, вдруг ожила. Тот схватил ее и поднес ко рту. — Девяносто девятый на связи! Десять-два! Да, мы разобрались. Показания взяли, первичный допрос провели. Десять-четыре! — Долг зовет? — учтиво спросил Мерфи, оперевшись о дверной косяк. — Он самый. — сказал старший офицер полиции. После крепких мужских рукопожатий стражи порядка покинули квартиру старшего сержанта Джефферсона, и когда они покинули коридор, тот закрыл за ними дверь. Отставной морпех повернул ключ и неудовлетворенно вздохнул. Он вышел на кухню, долго возился, крепко заваривая чай, затем подался в ванную. Он почти минуту смотрел на свое отражение в овальном мутноватом зеркале, на небритое лицо, на уже успевшие устать от жизни карие глаза. — Да, зацепили, однако, сволочи! Такую красоту испоганили! Впрочем, вместо того, чтобы расстроиться, Мерфи самодовольно улыбнулся и взглянул на свои крепкие белые зубы, которые ему повезло сохранить в целости. Взяв с полки большую бутылку, в которой еще плескалось изрядное количество дешевого, вонючего одеколона, мужчина налил жидкость в ладонь и растер щеки. Ссадины оказались не только на правой щеке, на лбу также краснели два шрама, кровь на них уже запеклась. Соприкоснувшись с ранами, одеколон начал буквально их разъедать, заставив Мерфи поморщиться и еще раз недобро помянуть хулиганов. Но уже спустя пару минут раздражение наконец-то успокоилась. — Вот теперь полный порядок. Можно погонять чай и завалиться на боковую. А утром? — задал он себе вопрос и тут же на него ответил. — Будет день, будет пища. Может, чего и принесет хорошего новый октябрьский день. Вот только погода мерзкая… Ветер, дождь… Еще пару дней и повалит снег, мокрый, липкий и вообще противный». Плохую погоду старший сержант Джефферсон не любил. Это было его профессиональной привычкой. Ведь ему часто, — он и сам уже не мог вспомнить, если бы и захотел, как часто — приходилось десантироваться в ненастье. А как известно, в плохую погоду, когда не видно ни зги, когда низкая облачность, самолеты и вертолеты не летают. А когда дует пронзительный сильный ветер, проводить десантную высадку вообще опасно. Смертельно опасно, но он проводил. Сержант хорошо помнил тот страшный случай, произошедший с ним и его ребятами там, в далеком теперь Ираке, в то дебильное время, когда он был еще не старшим сержантом, а простым капралом. Но уже тогда сослуживцы по-свойски называли его не иначе как «Айронсайд» — прозвищем, заработанным Мерфи за его решительность, непоколебимость и отвагу. Однажды его взводу приходилось десантироваться с вертолетов на горном плато. Синоптики клялись и божились, что погода будет ясной и безоблачной, но когда «Черные ястребы» поднялись в воздух и уже были на пути к месту высадки, их словно из ниоткуда накрыла огромная песчаная буря. Видимость упала до нуля, и капрал Джефферсон интуицией, шестым чувством понимал, что машины нужно разворачивать обратно. Но увы, приказ есть приказ, и его надо выполнять, о чем не забыл напомнить их командир. Когда вертолеты зависли над горным плато, раскрылись десантные рампы и были сброшены тросы для спуска, затаившиеся неподалеку солдаты Хуссейна, уже имевшие опыт боев в непогоду, открыли по «Ястребам» огонь из крупнокалиберных пулеметов и зенитных ракет. В тот день три из пяти вертолетов подбили, и уже приготовившихся к высадке морпехов просто повыбрасыло из фюзеляжей с высоты в десять-пятнадцать метров. Мерфи же тогда повезло чуть больше, и он, крепко схватившись за собственное кресло, сумел удержаться внутри вертолета, пока тот не рухнул на землю, к счастью так и не взорвавшись. Остальным повезло меньше: из сорока человек в живых осталось только тринадцать, включая и самого Джефферсона. Операция провалилась, и выжившим морпехам пришлось отступать к точке эвакуации, попутно отстреливаясь от превосходящих сил иракцев. Когда прибыло подкрепление, Мерфи помогал в розыске тел погибших товарищей. И он хорошо запомнил их изувеченные тела, которые пришлось снимать со скал, доставать из расщелин, надеяться, искать и находить мертвых парней, для большинства из которых это задание было первым серьезным делом в их солдатской жизни. Именно в тот день морской пехотинец Мерфи Джефферсон пообещал себе, что не подставит больше своих сослуживцев под откровенно самоубийственные и глупые приказы командования, отныне всегда полагаясь на собственное чутье. Погибнуть в бою — одно дело… но вот погибнуть из-за ошибки кого-то из верхов, а также желания заработать себе личную славу — это уже было совершенно недопустимо. Десятки раз с тех пор Мерфи приходилось атаковать и в плохую погоду, и ночью, и на горных утесах, и по каменистой пустыне, где о воде и тени можно лишь мечтать… но именно тот случай навсегда врезался сержанту в память, навсегда остался перед глазами. И вину за смерть парней он целиком возложил на себя, на свою совесть и неосмотрительность. Если бы он, как второй после командира в цепи командования, оспорил приказ и повернул вертолеты обратно — этого бы не случилось. Ведь он знал, что штурмуй они иракские позиции при нормальных условиях — они бы смогли еще издалека обнаружить притаившуюся засаду. На кухне было тепло и уютно. Сержант устало сел к столу, подвинул к себе чашку с крепко заваренным чаем и обнял ее ладонями, ощущая приятное тепло. «Мда уж, ну и ночка, — подумал он. — Хотя какая разница, ночь, день или утро? Все равно не знаю, чем заняться. Может, собаку завести, или кота какого-нибудь? Может, это меня успокоит и привяжет к мирскому обывательству?» Мерфи никогда не чувствовал себя привязанным к дому. Да и в принципе понятия «дом», как такового, для него не существовало. Он привык за долгие годы военной службы переезжать с одного места на другое, нигде надолго не задерживаясь. Нью-Йорк, Америка — вот и весь дом. А родственниками и самыми близкими людьми для старшего сержанта всегда были его подчиненные. Вот за их жизнь, за их здоровье он переживал всегда больше, чем за свою собственную безопасность или собственное благополучие. Денег он не накопил, да никогда к этому и не стремился. Зато узы, связывавшие его с ребятами, были таким, что за них можно было отдать все: и благоустроенную квартиру с дорогой мебелью, и даже собственную жизнь, которой сам Джефферсон в общем-то не сильно дорожил. Может, поэтому и остался жив, хотя не раз и не два подставлял он свою голову под всевозможные неприятности, а тело — под пули и осколки. «Ребята… парни… Как же тяжело без вас, как я к вам привык!» — не в силах больше сдерживаться, Мерфи прикрыл глаза ладонью. В этот же момент в его воображении длинной, бесконечной чередой пронеслись лица его боевых товарищей, его друзей и самых дорогих в жизни людей. Тех, с которыми вместе приходилось преодолевать невероятные препятствия, приходилось выпутываться из таких сложных ситуаций, что дальше некуда. Это были грустные, веселые, печальные, улыбающиеся, хохочущие, плачущие, стонущие, страдающие от тяжелых ран, но… человеческие лица. Сержант видел их перед своими глазами так ясно, словно сейчас шел перед строем, перед своим батальоном. Увы, но многие из его сослуживцев погибли. Многих он никогда больше не мог увидеть, похлопать по плечу, не сможет на них прикрикнуть, пригрозить своим огромным кулаком или просто помахать указательным пальцем перед носом задумавшегося о доме и сочных прелестях своей возлюбленной паренька из какого-нибудь Арканзаса, Висконсина или Техаса. «Да, пацаны, как мне без вас тяжело! — приговаривал про себя Мерфи, нисколько не стыдясь этого приступа ностальгии. — Эх, парняги, вот бы вы были сейчас рядом со мной, я бы знал что делать. Оно бы само получилось… Я должен был бы думать о вас, как спасти, как не погубить вас. Надо будет навестить вас, цветы с собой принести, что ли… Хотя какие, к черту, цветы? Не насрать ли вам на эти хризантемы и тюльпаны, с того света?» Старший сержант помнил, как их уносили вертолеты, увозили машины, и в те моменты ему хотелось орать, реветь, убивать. Выть, как бешеному койоту, с каждой смертью очередного товарища словно бы теряя частичку самого себя. Но все, что ему оставалось делать — это сжимать кулаки и не подавать виду, а затем снова идти в атаку. Долг морпеха — служить стране и выполнять приказы. Он сам выбрал такую судьбу, и ему ничего не оставалось, как стать отцом для подчиненных и трястись за их жизни. Оберегать их и от шальных пуль, и опрометчивых поступков. Мерфи устало поднялся со стула и почувствовал, как противно хрустнули суставы. Вытащив из кармана куртки блокнот, он принялся неторопливо перелистывать страницу за страницей. И каждая страница была исписана фамилиями, адресами, телефонами. А рядом с очень многими фамилиями стоял жирный черный крест. И этот самый крест говорил Мерфи больше, чем самое длинное сообщение: этих ребят уже не вернуть, их уже нет и никто и никогда их не сможет воскресить. И никогда больше сержант не улыбнется, глядя в их открытые лица, никогда не пожмет их руки. И единственное, что ему остается — это до конца своих дней нести в своей измученной душе страшную тяжесть потерь. Все они стали ему, Мерфи Джефферсону, пускай и не кровными, но по-настоящему родными братьями и сыновьями. И за каждого он трясся и боялся, переживал. Но тем не менее посылал в атаку под пули, на минные поля, вместе с ними десантировался в любое время суток и в любую погоду, выполняя самые сложные операции. Он был морским пехотинцем, он сам избрал для себя такую судьбу. И уже было поздно пенять на то, что случилось. Что случилось — должно остаться в прошлом, там ему самое место. — Нет, блять! — внезапно взревел Мерфи и остервенело ударил кулаком по кухонному столу, отчего кружка с чаем опрокинулась и, упав со стола, вдребезги разбилась о дощатый пол. «То, что было — нельзя забывать! Это никогда не уходит, оно остается навсегда! Сидит в памяти, закрепившись у самого сердца, как осколок снаряда или мины. И постоянно болит, постоянно напоминает о себе. Вот и сегодня, стоило мне почуять малейший намек на бой — и мои кулаки тут же сжались. Я уже не вижу жизни без драк и боев, это теперь — навсегда…» Убрав с пола осколки кружки и вытерев разлившийся чай, Мерфи еще пару раз прошелся по кухне, посмотрел в незашторенное окно на угольно-темное небо и подумал о том, что его жизнь кончена. Он сам принял решение уйти из морской пехоты, сам решил свою судьбу — решил окончательно и бесповоротно, как решал он все, за что когда-либо брался. «Туда мне дороги нет. Но если повезет, может быть, я смогу найти свою колею, и идти по ней хоть как-то. Ну а куда идти в таком случае? Никуда, сержант. Надо просто жить. Жить ради пацанов, которым не повезло обзавестись такой роскошью». Так и оставив блокнот лежать на столе, Мерфи прошел в зал, и не раздеваясь — рухнул на диван, мгновенно уснув. Сработала многолетняя привычка, ведь что-что, а привычки старшего сержанта Джефферсона никогда не подводили…