Сказки про Владимира Александровича и Марьяну Николаевну

Марьяна Николаевна любила, когда её называли по имени-отчеству, — даже когда ей было всего-то три годика от роду. А как же не любить своё отчество, если твой папа — самый добрый, самый красивый и самый сильный на свете? И ещё у него такой чудесный хриплый голос… Но эта сказка — не об отце Марьяны Николаевны, от которого у неё, увы, уже несколько лет как остались только фотографии да записи голоса. Хотя, если хорошенько подумать, без него эта история вряд ли была бы написана. Как и без симпатичного белого котёнка с чёрным ободком вокруг глаза… Но не будем забегать вперёд. Итак, Марьяна Николаевна любила, когда её называли по имени-отчеству. А тем более сейчас, когда ей уже исполнилось целых тридцать восемь лет. Но когда её называли просто Марьяной, она тоже любила. Или, что ещё лучше, Марьяшей. Вот только называть её так было некому… Работала Марьяна… Да кем только она не работала… Но это неважно. Важно то, что она была сказочницей. А это, хоть и не работа, но очень нужное в нашем мире дело. Насколько нужное — мало кто задумывается. Но Марьяна хорошо понимала: без сказок этот мир задохнётся от зла и всяких мерзостей, которые оно порождает. Сказки — это чудесные двери, в которые взрослый человек может войти и стать снова маленьким. Побыть ещё немножко в Детстве. Очистить душу от зла, обид… В общем, от всего того, что довело многих — очень-очень многих! — взрослых до того, что душа у них вообще исчезала. Навсегда. А в мире не бывает ничего хуже этого. Однако сказочники — народ обычно небогатый. Не была исключением и Марьяна. Пусть, подумала она однажды, деньги за свои книги получают авторы «бестселлеров», со страниц которых потоками льётся кровь. Или так и слышны стоны знойных парочек, которым не терпится «заняться любовью»… Только вот при чём тут любовь, Марьяна так и не поняла… А если за труд сказочника деньги не положены, потому что издательствам в двадцать первом веке неведомы другие слова, кроме как «выгодно продать книгу», то нужно сказочнику — или сказочнице — как-то выкручиваться. Вот Марьяна всю жизнь и выкручивалась, как только могла. И вроде бы всё у неё было, чтобы карьеру сделать. И красота, и ум, и усидчивость. Но… Красоту свою она разменивать, растранжиривать на кого попало — даже ради высоких должностей и безбедной жизни — не хотела. Поэтому так и осталась на всю жизнь девицей. Ум же был бессилен против её прямолинейности. Видит она, что какой-нибудь коллега по работе из вот тех людей, что Детство своё напрочь забыли и мерзостями себя окружили, — так сразу и увольняется. Не терпела она мерзости. Заразиться боялась… Так Марьяна и жила до тридцати восьми лет: сказки в Интернет выкладывала в открытом доступе — пусть читают люди, пусть души их исцеляются, — а работу всё время меняла, как богатенькая барышня наряды. «Вся трудовая книжка загажена», — бурчала иногда она. Но о своём выборе не жалела. И вот, настал в жизни Марьяны один особенный вечер. Дописала она сказку. А ложиться спать ещё не пора — чуть-чуть времени осталось. А новую работу-то искать надо — вон, в холодильнике скоро пусто будет. «Кем я только не была… — усмехнулась Марьяна. — Разве что на Президента не работала… А ну, у него на сайте вакансии есть?» Нужная ей вакансия на сайте нашлась: секретарь Президента. Опыт работы секретаршей у неё имелся — правда, не очень большой. Дольше всего продержалась она под началом одной бизнес-леди — но потом всё равно ушла, когда начальница, будучи не в духе, обругала при ней отборным матом одного из сотрудников. Не могла представить сия «благородная мадама», как называла её про себя Марьяна, что человеку от мата может становиться дурно. «Президент Зеленский… — задумчиво постучала Марьяна об стол ручкой, которой записывала в тетради сказки. — Что ты за человек? Кабы знать… Но попробовать стоит. Хотя бы для смеха… Кстати, Витя, который мой двоюродный брат, вроде бы электриком в здании Офиса Президента работает». Владимир Александрович Зеленский был Президентом Украины уже больше двух лет. Конечно же, Марьяна его знала — настолько, насколько можно было знать человека, смотря его выступления по телевизору. К числу фанатов «Вечернего квартала» и других телепередач с участием Зеленского она не принадлежала, но что-то видела — главным образом юмористические номера. Были они разные — иногда смешные до слёз, иногда откровенно «ниже пояса», что вызывало у Марьяны презрительное фырканье. Но отвращения к этому человеку она никогда не испытывала. А своей интуиции доверять привыкла — та не обманывала её ещё никогда в жизни. «Ты единственный Президент, к которому я сунулась бы работать, — с лёгкой усмешкой подумала Марьяна. — К тем старым ворюгам — а тем более к зеку Януковичу — я бы не подошла и на километр». Конечно же, мысль эта пришла ей в голову не потому лишь, что Зеленский был ещё молод и довольно симпатичен. Верная подруга Интуиция подсказывала Марьяне: «Этот человек — не чета тем мерзким мужикам, которые в дни твоей молодости делали тебе непристойные предложения или просто пытались потрогать тебя скользкими лапами. В конце концов, он уже много лет женат на одной женщине, и у них двое детей. Он любит её… Посмотри внимательно на его лицо. Видишь что-нибудь порочное, отвратительное? Я не вижу… А от Януковича, например, тебя всегда воротило — чуть ли не в буквальном смысле. Даже когда ты ещё не знала, что он убийца, а в тюрьме сидел за участие в групповом изнасиловании… Скажешь, я была неправа?» «Ну, посмотрим, что там требуется от кандидатов… — открыла страницу вакансии Марьяна. — Так… Возраст ещё подходит… Владение компьютерными программами… Вроде ничего нет, чем я не владею… Разговорный английский… Ещё никто не жаловался…» Внимательно просмотрев требования, Марьяна удовлетворённо кивнула и стала заполнять анкету. «Жалко трудов, конечно… — шумно вздохнула она, ещё раз поглядев на фото Президента. — Представляю, какие фифы молоденькие да с пальцев ног до макушки накрашенные туда рвутся… Но… для смеха же. А смех — он жизнь продлевает… Правда, Владимир Александрович?»

* * *

Смеяться над своей безуспешной попыткой наняться секретаршей к Президенту Марьяне не пришлось. В конце собеседования Зеленский совершенно серьёзным тоном сообщил, что она принята. Впрочем, после этих слов лицо секретарши Марьяны Николаевны так вытянулось и глаза стали такими круглыми, что Президент не сдержался и тихонько фыркнул от смеха. Дни на новой работе шли быстро. С обязанностями — приём звонков, в том числе от иностранцев, которые говорили по-английски, работа с документами и компьютерными программами — Марьяна справлялась вполне сносно, не позволяя себе расслабиться и начать выдумывать новую сказку, как в молодости. Нет, это не значило, что ей стало меньше хотеться сочинять сказки. Просто она чувствовала, что наконец-то попала на действительно важную Работу. И что её усилия ценит тот, кому она помогает справляться с тяжёлыми, словно мифический небесный свод, обязанностями главы государства. Больше всего ей нравилось приносить Президенту чай или кофе. «Что же ты за человек? — мелькало каждый раз в голове. — Всё хочется узнать, да не пойму никак…» Впрочем, понемножку Марьяна это узнавала. Вёл себя с ней Президент всегда сдержанно, однако без малейших признаков презрения: вот, мол, кто такой я, и кто ты… Но самое главное — ни разу не бросил на неё взгляда, в котором был бы даже малейший намёк на похоть. «Может, я уже совсем страшная стала?» — закрадывалась порой в голову горькая мысль. Но нет. В общественном транспорте и на улице по-прежнему попадались ей время от времени несвежие мужики, которые или пытались делать неуклюжие комплименты, или, что хуже всего, распускали руки. Значит, дело не в ней, а в нём, Зеленском. Значит, он всё-таки Человек — не ошиблась её всевидящая Интуиция. Окончательно Владимир Александрович расположил Марьяну Николаевну к себе, когда она однажды пролила чай на его стол, где рядом лежали важные, должно быть, документы. По детской привычке Марьяна зажмурилась от страха: сейчас он начнёт кричать, как вот те злые учителя в школе… — Вы так скривились, будто я Крокодил, а вы — Солнце, и я прям щас вас проглочу, — донёсся до неё знакомый хриплый голос — совсем не злой. Упоминание сказки про краденое Солнце и вот это тёплое, совсем не официальное «прям щас» тут же успокоили Марьяну. Она открыла — точнее, разлепила — плотно-плотно сомкнутые веки и увидела, как… Президент спокойно вытирает салфеткой разлитый по столу чай. На один миг — коротенький, но всё же уловимый миг — в кабинете главы украинского государства встретились два детских взгляда. «Не бойся, маленькая…» — ласково сказал мальчишечий. «И правда, ты совсем не страшный…» — ответили ему бесхитростные глаза трёхлетней девочки… ах, почти сорокалетней старой девы. В следующее мгновение двое детей снова надели солидные взрослые маски. Стол был благополучно вытерт, с документами оказалась не трагедия. И Марьяна, выдохнув с огромным облегчением, унесла из кабинета поднос с остатками злополучного чая и мокрыми салфетками. А ведь Солнцем её ещё никто не называл… кроме папы. «Вот оно что! — поняла наконец Марьяна. — Голос… Он похож на папу голосом. И… добротой». Доброту в людях — особенно в мужчинах — Марьяна ценила превыше всего. Потому что, думала она, даже если мужчина красив, умён и храбр, всё это ничего не стоит без доброты. Без ласки, нежности… Прежде чем вернуться к работе за компьютером, девочка… ах, секретарша… на несколько секунд открыла официальный сайт Президента, увеличила фотографию и мысленно провела рукой по щеке Владимира Александровича. «Солнце…» — мечтательно поглядела она в потолок, но тут же спохватилась. Не потому, что боялась, что на неё рассердятся. Нет. Марьяне просто не хотелось расстраивать того, кто сказал ей ласковое слово. Того, от которого она никогда не отдалится по своей воле. Потому что с того самого Мгновения полностью доверяет ему. А где доверие — там и до дружбы недалеко…

* * *

Это случилось в один мерзопакостный, как сказала бы Марьяна, зимний вечер. На улице всё падал и падал противнейший мокрый снег, от которого, должно быть, уже давно стали сырыми и скользкими дороги. Сырыми были бы и глаза Марьяны — да только на работе не очень-то расслабишься. Не поревёшь как следует… Оторваться от компьютера её заставил щелчок внутреннего телефона. — Марьяна Николаевна, принесите-ка мне две чашки чаю, — попросил усталый, но не сердитый хриплый голос. — Ой-ёй… — пробурчала она после второго щелчка. — Время-то летит… Стоп! Две чашки? Значит, к нему гость придёт… Но какой гость-то, когда все порядочные люди уже, как говорил кот Матроскин, «дома сидят и телевизер смотрют»? А то и спят уже. Вот тебе и раз… Неужели она ошибалась? Неужели сейчас, когда все, кроме них двоих, давно уже разошлись… повторится одна из тех отвратительных историй, из которых она выходила, к счастью, чистой, но без гроша в кармане? — Да ну нет… — пробурчала Марьяна, уже неся в кабинет Президента поднос с двумя чашками обжигающе-горячего, ароматного зелёного чая. Она просто не могла представить, чтобы вот этот человек с когда-то весёлым, а теперь серьёзным и всё чаще грустным лицом, — лицом, в котором никогда не замечала она ничего отталкивающего, — поступил так, как те… Цензурного слова для того, чтобы как-то назвать тех человекоподобных существ, у неё не нашлось. А нецензурных в лексиконе никогда не водилось… Кстати, Зеленский, если и собирался ввернуть какое-то грубое словцо — например, в телефонном разговоре с помощником, — то всегда останавливался на полуслове, если в этот миг в кабинет заходила Марьяна. Сейчас, однако, в этом самом кабинете царила тишина и полумрак: была включена лишь настольная лампа. — Марьяна Николаевна, — негромко сказал Зеленский, когда она поставила перед ним поднос, — на вас лица нет… Я заметил, когда вы мне днём документы приносили… Может, присядете? Чаю со мной выпьете… Дома-то, небось, тоска смертная — посидеть-поговорить не с кем… — Не с кем… — эхом откликнулась Марьяна, пододвигая себе стул, чтобы сесть с противоположной стороны стола. Конечно же, ему всё о ней известно. СБУшники ещё до собеседования доложили Президенту, кто она такая, где и как живёт, и прочее, прочее… Такие правила… Но, может, так и лучше? — Горячий ещё… — отдёрнул Владимир Александрович палец от своей чашки. — Может, расскажете, что у вас стряслось? А то всё время всё в себе копить — лопнуть можно… как тот Крокодил. — Так я… Крокодил или Солнце? — пролепетала Марьяна. Слёзы-то — вот предатели! — уже в три ручья текли по щекам… — Мы с подругой… сильно поругались, — сквозь всхлипывания выдавила она из себя. Подруга у Марьяны была одна-единственная. И то не такая, с которой видишься, обнимаешься, пьёшь чай… Жили они в разных странах, и поэтому знали друг дружку лишь по переписке на сайте, куда обе выкладывали свои сказки. Но были и такие сказки, которые они сочиняли только друг для дружки. Чтобы радовать, согревать душу — и подруги, и свою… — Расскажи… — тихо-тихо попросил Владимир Александрович. Тёплые, осторожные пальцы коснулись пальцев Марьяны. «Если бы ты знал… — горячими шариками пульсировали в голове полные боли мысли. — Если бы только знал, как без этого тяжко… Как больно… У тебя есть любимая жена, дети, родители… Слава Богу, ты этого не знаешь. Не знаешь, как это — когда прикоснуться не к кому… Когда… столько лет… Спасибо… тебе…» — Не мо-гу я… рас-сказать… — сквозь нахлынувшие рыдания простонала Марьяна. — Даже… папе не смогла бы… которого любила… и люблю… больше всех на свете. Это… касается только нас… с ней. Не сердитесь… на меня… Бывают в жизни человека такие мгновения, когда после долгих лет заталкивания горя, боли, тоски в потаённые уголки души всё это вдруг вырывается наружу страшным ураганом, который может вдребезги разнести любой рассудок. Если только рядом нет кого-то, кто держит за руку, не давая утонуть в этом холодном, бездонном, безучастном океане, — океане одиночества и безумия. Поэтому, надеюсь, никто не осудит Марьяну за то, что она сжала в дрожащих пальцах эту тёплую, добрую руку и, наклонившись, прижалась к ней губами — как мать Эсмеральды из «Собора Парижской Богоматери» прижалась, не двигаясь, не подавая признаков жизни, к руке дочки, когда наконец-то, после долгих лет разлуки, нашла её. Быть может, в этом долгом, безумном поцелуе слились воедино безграничная благодарность человеку, которому — первому после отца, который ушёл несколько лет назад! — оказалось не всё равно, что с ней происходит, и столь же безграничная любовь к единственной на свете подруге. — Я её люблю… — неожиданно спокойно произнесла Марьяна, подняв голову и крепко зажмурившись от нового (уже не такого сильного) приступа отчаяния. — Люблю, как своего ребёнка. Она мне в дочки годится… Но я, видно, сволочь… потому что она… — …сказала, что не будет… больше с тобой разговаривать? — отозвался, дрогнув посреди фразы, знакомый — но будто незнакомый из-за особенных, горестно-ласковых ноток — голос. Марьяна по детской привычке вытерла глаза рукавом. И увидела, что по щекам Владимира Александровича тоже текут слёзы. Слёзы, которых он не пытался скрыть от неё… «Плачет, как мужчина…» — вспомнился вдруг ей Юстэс из её любимой сказки «Хроники Нарнии». — Да… — прошептала Марьяна. И низко-низко опустила голову. Плечи, обтянутые чёрной тканью старенького «парадно-выходного спинжака с карманáми», бессильно дрогнули. — Послушай меня… — сказал Владимир Александрович, протянув к ней руку и осторожно приподняв дрожащий мокрый подбородок. — Сволочи — это те, кто сейчас уродует наши земли. Крым и Донбасс. Те, кто разрушает жилые дома, убивает и мучает мирных людей, а потом хладнокровно заявляет по своим телеканалам, что это всё — дело рук мифических «бандеровцев», которые «угнетают русскоязычное население». Марьяна невольно фыркнула. Всю жизнь проговорила по-русски — хотя и государственный язык знала на достаточном уровне, чтобы несколько лет проработать переводчиком художественной литературы на украинский, — а ни одного «бандеровца» не встречала. Никто её, русскоязычную — хотя и любящую неповторимую мелодику языка, который вообще-то должен быть для неё родным, — не угнетал. А единственным фашистом при власти в Украине был Янукович — убийца и собиратель золотых унитазов. Фашистом, но уж точно не «бандеровцем»… — Ты кого-то убила? — продолжал мягкий, спокойный, хотя и чуть дрожащий хриплый голос. — Ты кого-то пытала? Или отдавала приказ это делать? Нет… А значит, на сволочь ты, извини меня, не тянешь, Марьяша. Зеленский, встав из-за стола, подошёл к заплаканной маленькой девочке в облике взрослой — «престарелой», как она с иронией себя называла — девицы. Встал за спинкой её стула. И, слегка наклонившись, крепко обхватил одной рукой всё ещё дрожащие плечи. А другой нежно погладил бывшую некогда тёмно-каштановой, а теперь — почти седую макушку. Марьяна не дёрнулась. Не испугалась объятий этого человека, который, как она уже точно понимала, тоже никак не «тянет на сволочь». Сильная, крепкая рука, обхватившая её плечи, никогда не опустится на грудь. Никогда не предаст он свою Елену. И никогда не воспользуется беззащитностью девочки-женщины, которая полностью доверилась ему. Доверилась, как другу. Как брату… Марьяна это знала. Именно такая была подсказка всевидящей Интуиции, которую она слушалась всю жизнь. Ему можно довериться. Полностью… — Спасибо тебе… — прошептала Марьяна, крепко-крепко прижавшись затылком к его груди. «Если бы я могла что-нибудь сделать для тебя в ответ… — мелькнуло в голове. — Что-нибудь особенное…»