Сказки про Владимира Александровича и Марьяну Николаевну

Три недели спустя В последнее время Марьяна вела себя на работе не совсем так — вернее, совсем не так, как обычно. Бросая быстрые, но пристальные взгляды на лицо секретарши, когда она по какому-то делу заходила к нему в кабинет, Владимир Александрович замечал, как в её глазах становится всё меньше грусти и всё больше радости. Радость эта была то тихой и мечтательной, будто море, озарённое ласковыми лучами заходящего солнца, то озорной, словно резвящиеся среди травы и чудесных луговых цветов кузнечики. Голос Марьяны Николаевны окреп — будто она из робкой, боящейся сердитых учителей первоклашки превратилась в… ну, скажем, завуча. Наверное, думал в редкие минуты отдыха Президент, она просто стала… собой. Такой, какой была бы всегда, если бы не горе и страхи… Его душу словно омывала чудесной, животворящей водой мысль, что столь заметная перемена в поведении Марьяны случилась благодаря ему, и никому больше. Огорчало лишь одно: никак не выкраивалось время, чтобы снова остаться с ней наедине и обнять, будто младшую сестрёнку. Сказать ласковое слово… Сердце подсказывало ему: Марьяне такие минуты нужны как воздух. И поэтому он старался хотя бы взглядом говорить ей: «Ты моя хорошая… Я тут, с тобой. Ты не одна…» И она всегда ловила эти взгляды. Понимала их. И отвечала ему: «Ты мой друг… Ты радуешь меня, исцеляешь меня. Я люблю тебя…» А вокруг могло суетиться сколько угодно людей. Но они не замечали этих мимолётных, словно взмах крыльев бабочки, взглядов-разговоров. Слишком были заняты… А ещё за последнее время сложилась, похоже, в здании Офиса Президента новая традиция: если Зеленский пришёл на работу и сел в лифт — с ним обязательно едет Марьяна. А если Марьяна пришла раньше — то лишь на несколько секунд. И поэтому, если она села в лифт — с ней едет и Президент. Добирались они до работы, к немалому огорчению любителей сплетен, явно порознь: он — на машине, она — в общественном транспорте. Но вот в лифте почему-то оказывались вместе. Причём оба каждый раз мысленно удивлялись: и как это так складно получается? Мысленно — потому что в просторный, ужасно современный лифт вместе с ними всегда набивалась куча народу. Иначе можно было бы успеть сказать вслух то, что Марьяна Николаевна и Владимир Александрович говорили друг другу, встречаясь взглядами. А так… Но в одно сияющее от снега и солнца февральское утро всё сложилось совсем иначе…

* * *

— Стоя-ать! — гаркнула Марьяна, подбегая к уже закрывающимся дверям лифта, за которыми, кроме Зеленского, никого не было. Президент Украины от неожиданности вытянулся в струнку, словно рядовой перед полковником. Двери же «умного лифта» услужливо открылись, пропуская сопящую, словно старый паровоз, секретаршу в добротном — хотя и явно не новом — пальто. — Вольно… — выдохнула она сквозь смех, снимая правую перчатку и тщательно пряча её в карман. — Это ж я лифту «стоять» кричала… — А, ну да… — широко улыбнулся Зеленский. — Только до меня не сразу дошло. Небрежно запихнув в левый карман вторую перчатку, Марьяна подумала, что улыбка Владимира Александровича изменилась. Некогда весёлое, беззаботное, словно у мальчишки, лицо теперь оставалось грустным, даже когда он улыбался. Правда, взгляд оставался открытым и добрым. Но при этом стал каким-то… особенным. — Ты повзрослел… — задумчиво выдохнула Марьяна, нежно глядя ему в глаза. Ответить Зеленский не успел: лифт вдруг беспомощно клацнул и… застрял. Свет на секунду погас, а затем зажглась слабенькая аварийная лампочка. — Кондиционер тоже должен работать, — проговорила — или, скорее, довольно промурлыкала Марьяна. Владимир Александрович, впрочем, не расслышал этой фразы — как раз сосредоточенно бормотал «батарейка щас сдохнет», прокручивая список контактов в телефоне. — Я сама, — решительно закрыла она до ужаса современный телефон Президента. — У меня ж тут двоюродный брат электрик… Достав из правого кармана пальто видавший самые разные виды мобильник, Марьяна быстро-быстро защёлкала кнопками и заорала, будто генерал на плацу: — Витя! Шо тут за ёкалэмэнэ? Ты в курсе, шо я с Президентом в лифте застряла?! — Так… э-э… того… чэпэ тут, ё… калэмэнэ, — послышался виноватый — даже слишком уж виноватый — мужской голос. — Я гляжу, часа три прое… проколупаюсь, пока починю. — А лифтёр где, врастудыть ему гаечный ключ?! — Дядя Федя? — Ну а кто ж, кусачки тебе в пониже спины?! — Так он… того… на работу не вышел. Звонил — сказал, шо заболел. Так шо дело ё… шкину коту под хвост, сеструха. Звиняйте там… Шо могу, то делаю. Всё, пойду подре… по дрель пойду. И по инстрýмент усякий… — Чудотворцы… — развела руками Марьяна, водворив мобильник обратно в карман. — Ты чего? — Да ничего… — протянул Зеленский, с весёлым любопытством глядя ей в лицо. — Я просто… того… не знал, шо ты так умеешь. — Так Витька ж иначе не понимает, — рассмеялась она. — Для него нормальный русский или украинский — уже иностранный язык. Ну, мне и приходится подстраиваться… — Выходит, три часа тут… — не сдержавшись, зевнул Владимир Александрович, который сегодня выглядел ещё более утомлённым, чем обычно. — Цирк… В этаже до своего кабинета в лифте застрять… — Приехали! — широким жестом обвела Марьяна просторную кабину лифта. — В какой ангар будем ставить машину? — Стоп… — задумчиво изрёк Зеленский. — Это откуда? Вроде из книги какой-то… — Водопьянов, — подсказала она. — «Полярный лётчик». Кажись, глава называется «Как приходилось куропачить». — Погоди… — наморщив лоб, протянул Владимир Александрович. — Куропачить — это после вынужденной посадки самолёта в снегу сидеть? — Примерно так, — с довольным видом кивнула Марьяна. — Или в снегу, или в «куропачьем чуме»… Ну, а у нас тут чум весьма ничего. С кондиционером даже. Так что давай отдохнём как следует — чего время-то терять? С этими словами она стала быстро расстёгивать пальто. — Ты… что делаешь? — несколько растерянно протянул Зеленский. — Три-и-идцать пять лет — до-лой! — звучно, будто отдающий команды капитан корабля, прокричала Марьяна, не обращая внимания на замешательство Владимира Александровича. Старенькое пальто полетело на пол — с таким, однако, расчётом, чтобы не пострадал столь же преклонного возраста мобильник. — Ну?! — требовательно поглядела она, словно капризный ребёнок, на главу своего государства. — Мне три годика! Свои скидывай — будет тебе восемь! Сорокатрёхлетний Зеленский, неожиданно озорно улыбнувшись — словно выглянул на один короткий миг вот тот мальчишка, что всегда жил в нём! — быстро освободился от пальто. И ловким, точным движением расстелил его рядом с верхней одеждой Марьяны. — Садишься? — спросил он, уже усевшись на своё пальто и бережно поправляя то, что лежало рядом. — Помоги… — тихонько сказала она. — Я сама не сяду… — Сейчас, — мигом вскочил на ноги лёгкий, подвижный Владимир Александрович. — Ты за шею, наверно, держись. А я опускаю… Вот так… Уффф! Шо-то ты для трёх годиков много весишь… Марьяна, благополучно приземлившись на своё пальто, ничего не ответила — лишь низко-низко опустила голову. Да, весу лишнего-то с каждым годом становится всё больше… Так и в двери лифта скоро не влезешь… — Давай дружить? — прервал её невесёлые мысли тихий, полный нежности голос. Приподняв осторожными, тёплыми пальцами подбородок Марьяны, Зеленский ласково заглянул ей в глаза. В глаза, где всегда жило Детство… — Давай… — прошептала она. По щекам побежали непрошеные слёзы… Владимир Александрович, не говоря ни слова, крепко-крепко прижал её к сердцу — словно старший братик сестрёнку, которой приснился плохой сон. — В нашем районе верблюд есть… — шмыгнув носом, пробубнила она в лацкан пиджака Президента. — Бетонный. Большой такой, красивый… А носа нет. Кто мог бетонный нос у верблюда отломать — ума не приложу. Но он уже Бог знает сколько лет без носа стоит… Я тебе говорю, пока время есть. А то ж кто знает — может, вообще поговорить по-людски больше не получится… Поможешь? — Помогу, — серьёзно ответил Зеленский. — Без носа — это разве жизнь… Только я не обещаю, что скоро. На той неделе, наверное… — Спасибо… — прерывисто вздохнула Марьяна, ещё крепче прижавшись к Владимиру Александровичу. — Ты настоящий друг… Впоследствии она не могла сказать, сколько просидела вот так — вцепившись, словно утопающий в спасательный круг, в человека, которого за несколько месяцев успела полюбить, наверное, так же сильно, как любила отца. И человек этот был живой, настоящий. Родной… — Родной… — шептала она, покрывая бесконечными поцелуями его лицо. — Хороший мой… Ангел ты мой… А Владимир Александрович, пока Марьяна то прижималась головой к его груди, слушая, словно музыку, беспокойный стук сердца, то с трепетной лаской гладила ему волосы, так и не смог сказать ей в ответ, что до ангела ему ой как далеко… Но, может быть, она и так это знает — как и то, что сама уж точно не ангел? Просто тот, кого любишь, всегда самый-самый лучший на свете. Поэтому в нём и не замечаешь недостатков. Президент Украины — нет, мальчик восьми лет от роду — выудил из кармана пиджака чистый носовой платок и стал бережно, старательно вытирать «вдребезги зарёванное», как сказала бы сама Марьяна, лицо своей маленькой сестрёнки. А потом поцеловал её в нос. И в лоб. И в обе щёки… по которым снова побежали неугомонные слёзы. «Пусть льются, — с тихой, ласковой улыбкой подумал он. — Пусть уносят подальше её одиночество… Боже, не дай никому такого одиночества…» — Хочешь, расскажу тебе сказку? — уже заметно успокоившись, погладила его по голове Марьяна. — Хочу, — искренне ответил он. — А какую? — А ещё не знаю, — хитро улыбнулась Марьяна. — Я же сказочница. Сейчас закрою глаза — и кто-нибудь появится. И про него будет сказка… Ага, вот… Слушай… Жил-был в одном маленьком, уютном домике котёнок. Звали его Саша. Был он сам беленький, а вокруг одного глаза чёрный ободок… Пока девочка-сказочница выдумывала вслух историю про котёнка Сашу с улицы Длинноухой, её старший брат крепко-крепко заснул, склонив голову на обтянутое мягкой чёрной тканью «парадного спинжака» плечо. Ну, а Марьяна стала со счастливой улыбкой думать о том, что он наконец-то поспит днём пару часов, и ему станет легче. А то замотался совсем — смотреть жалко… А ещё она думала о том, что придётся-таки дарить вторую бутылку вина — первая была задатком — двоюродному брату Вите. А дяде Феде, слава Богу, ничего дарить не надо, потому что он ровным счётом ничего не делал — просто прогулял один день работы. Хотя бутылку вина они с Витей, небось, напополам раздавят. С гордостью вспоминала она, как оперативно нажала кнопку на мобильнике, чтобы отправить электрику заранее приготовленное сообщение с одним только словом: «Давай!» Как хорошо, что Витя тоже не мешкал и успел выключить в здании свет, пока лифт ещё ехал… «Ну просто "Миссия невыполнима", — с тихим смешком подумала Марьяна. — Нет, операция "Тихий час"…» А потом она подумала, что Зеленский зря забеспокоился, когда она стала расстёгивать пальто. Как у него есть любимая и единственная на свете Женщина — так и у неё есть любимый Мужчина. Вот только он не знает, что сказочница Марьяна есть на свете. Слишком далеко они друг от друга. Не дотянуться ей до него никак… Но без него не было бы её сказок. Самых главных, самых дорогих для неё сказок. И не заменит ей этого человека никто и никогда… Но о её чувствах к нему никто не знает. Только папа знал. Потому что Марьяна была уверена: он-то уж точно не станет над ней смеяться… Может… придёт время, и она откроет эту сокровенную тайну своей души ещё одному человеку. Тому, который сейчас так сладко спит, прислонившись к ней… Доверившись ей полностью… Владимир Александрович вдруг беспокойно вздохнул во сне. И Марьяна, нежно-нежно прижавшись губами к его макушке, тихонько подула на неё. И запела чудесную колыбельную из украинского мультфильма, который помнила столько, сколько помнила себя. И всегда любила. — Люлі-люлі, Телесику, Наварила кулешику… Допев ласковую, мелодичную колыбельную, Марьяна хорошенько прислушалась. Вроде бы ровно, спокойно дышит… — Владимир Александрович… — тихонечко позвала-пропела она. — Ты спишь?.. Ответом ей было лишь столь же спокойное, глубокое дыхание. Спит… Вот и хорошо… Вот и чудесно… Неожиданно устало вздохнув, Марьяна прижалась затылком к стене лифта. Чувствовала она уже — несмотря на безграничную радость оттого, что не было больше в её душе той зияющей, бездонной пустоты, которая поселилась в ней несколько лет назад, — что скоро случится что-то плохое. Очень плохое… Интуиции она привыкла всегда доверять. Но знать, что именно и когда случится, не могла. Поэтому лишь повторила себе мысленно — наверное, в миллионный раз в жизни: «Надо верить. Надо верить, что всё равно всё будет хорошо. Надо верить — и будет тебе по твоей вере…» Знать, через что придётся проходить совсем скоро Президенту Украины, какой страшный груз ляжет на его плечи, Марьяна не могла. Как и то, что ей столь же скоро придётся отложить стилус и взяться за стилет. Но тогда, сидя на мягком пальто в кабине лифта и слушая мерное дыхание родного человека, она продолжила сочинять в уме сказку. Сказку про котёнка Сашу, его хозяйку Дашу и её подругу Марьяну. И про добрых, весёлых жителей улицы Длинноухой. Знала она: пока живы в этом мире Сказки — не сможет он утонуть в море крови и грязи. И ещё не сомневалась сказочница в том, что человек, безмятежно спящий на её плече, тоже это понимает. А значит, выдержит всё, как бы тяжело ни было. Потому что в его душе тоже живёт Сказка. И вера в Добро и Чудеса. Главное — сохранить навсегда эту веру…