Щупальца

Паззл никак не складывался. Его части терялись, путались, хаотично наслаивались друг на друга, а время утекало сквозь пальцы как вода. Бесшумно двигаясь по полутемному коридору следом за подозреваемым, Риз прокручивает в голове все увиденное и услышанное за последние сутки. Ларри Быковски… Этот человек совершенно не вписывается в образ жестокого убийцы, Машина могла выдать его номер совсем по другому поводу. Обычный, посредственный – так Риз охарактеризовал бы его. Сорок восемь лет, разведен, детей нет, судимостей, или каких-либо проблем с законом тоже, не считая штрафов за неправильную парковку. Довольно распространенный среди врачей профессиональный цинизм и своеобразное чувство юмора. Картина, увиденная в конце рабочего дня, всплывает в голове – Быковски просит у Мардж полотенце, и та, проворчав, что она не нанималась к нему в личные ассистенты, швыряет его через весь зал, уставленный прозекторскими столами; Ларри обтирает руки и, скомкав, запихивает его во вскрытую черепную коробку пациента, вместо мозга, который он только что поместил в мерный резервуар для измерения объема органов. Мардж крутит пальцем у виска, а тот, хохотнув, выдает очередную скабрезность на тему того, что этому мужику мозги больше не понадобятся. Умение двигаться бесшумно и оставаться незаметным стало одним из самых первых навыков, приобретенных Ризом в разведке. У него это получается уже практически неосознанно – он всегда подбирает соответствующую обувь и одежду, его шаги выверены до микроскопических отрезков, он словно бы сканирует окружающее пространство на наличие помех, способных случайно выдать его присутствие, не только глазами, но и всем телом. Но, похоже, сейчас его высококлассные профессиональные навыки излишни – Быковски, судя по всему, полностью погружен в себя и движется, бормоча что-то под нос и не замечая ничего вокруг. Странное, крайне подозрительное поведение, как и то, что он направляется в северное крыло здания, на самый нижний этаж, где сейчас проходит ремонт. «Ремонт» - условное понятие, у клиники в данный момент нет средств, поэтому руководство просто перекрыло целый этаж, который перестал соответствовать санитарным нормам и требованиям безопасности. Все это вполне может оказаться пустышкой, даже если Быковски есть что скрывать, Риза на данный момент волнует исключительно личность «мясника из Бронкса». Внизу полумрак – половина ламп перегорела. Краска на стенах кое-где облупилась, пол усеян известковой пылью, поперек коридора маячит каталка с отвалившимся колесом и несколько сломанных стульев. За изгибом коридора обнаруживается запертая дверь с покосившейся табличкой: «Только для персонала». Вынув из кармана ключ, Быковски слегка подбрасывает его на ладони и около минуты пытается попасть в замочную скважину, недовольно ворча. Ризу, затаившемуся за углом, удается даже разобрать отдельные слова. - …я сейчас. Я уже здесь, милая, потерпи пару минут. Его тон напоминает тон заботливого хозяина, чья собака чересчур долго просидела в запертой квартире во время его отсутствия – в нем явственно звучит беспокойство, смешанное с нетерпением и толикой вины. Подождав, пока затихнут шаги за дверью, Риз вскрывает замок отмычкой и обнаруживает за ней несколько подсобок и лестницу, ведущую на цокольный этаж. Он все так же бесшумно спускается вниз в полной темноте, левой рукой скользя по шероховатой поверхности стены, а правой ощущая удобную ребристую рукоять «Глока». Там, внизу, широкий короткий коридор с четырьмя дверями, но на его удачу, одна из них оказывается чуть приоткрытой и изнутри пробивается полоска света. Осторожно приблизившись, Риз заглядывает в щель, ощущая болезненное замирание в душе. Если сейчас выяснится, что у Быковски тут тайник с лекарствами, украденными из клиники, или он подпольно приторговывает органами, или крадет тела для несанкционированных опытов, то единственная ниточка, ведущая к Финчу, порвется, и не останется ни малейшей надежды увидеть его живым. Увидев внутри кушетку, с лежащим на ней телом, укрытым до подбородка простыней, Риз ощущает, как его сердце пропускает удар и на мгновение перестает дышать. Лишь секунду спустя он замечает, что человек на кушетке не мертв – простыня в районе груди едва заметно вздымается и опадает в такт дыханию, губы беззвучно шевелятся. Быковски с улыбкой склоняется к человеку, кладет ладонь на его лоб, пригладив назад короткие темные волосы, словно заботливый врач, проверяющий температуру у пациента, колдует над системой для внутривенных вливаний, что возвышается у изголовья. Усилием воли Риз возвращает себе утраченное хладнокровие и продолжает внимательно наблюдать за происходящим. Фигура человека на кушетке выглядит как-то странно – судя по складкам простыни, туловище непропорционально короткое по соотношению с головой, будто у карлика; человек явно в сознании, его глаза открыты, но он не пытается пошевелиться, и не издает ни звука. Быковски что-то тихо говорит, слов не разобрать, достает из принесенной с собой аптечки все необходимое для перевязки, раскладывает на прикроватном столике. А потом откидывает простыню. Риз замирает, непроизвольно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Он никак не мог морально подготовить себя к увиденному, его воображение не обладало должным уровнем изощренности. Человек на кушетке оказывается женщиной, судя по косвенным признакам, довольно молодой. Её левая рука и обе ноги ампутированы, но лишь на культе левой ноги белеет повязка, предыдущие ампутации явно произведены ранее, так как раны успели затянуться. Быковски меняет повязку, продолжая что-то говорить, судя по тону, что-то ласково-успокаивающее. Закончив, нежным медленным движением касается пальцами ее бедра, и в этом жесте уже нет и следа врачебной заботы; оглаживает впалый живот, скользит ладонью ниже, к паху. И в этот момент незнакомка вздрагивает всем телом, напрягается, будто струна, изогнувшись дугой, переворачивается набок, в сторону двери. Теперь Риз видит ее лицо очень четко, до мельчайшей черточки – болезненно сведенные брови, серые глаза с неестественно расширенными зрачками, родинку на щеке и широко разинутый рот с шевелящимся обрубком языка. Она никак не может его видеть, но ему кажется, что женщина глядит прямо на него. Тот звук, который она издает, сложно назвать криком, ибо у нее явные проблемы с голосовыми связками. В низком, натужном гортанно-сиплом мычании слышится боль и ненависть такой силы, что у Риза все внутри холодеет, а голова делается пустой и звонкой будто колокол. Его тело движется словно само по себе – он пинком распахивает дверь, взводит курок и лишь огромным усилием воли заставляет свою руку, сжимающую пистолет, сместить прицел вниз и не влепить Быковски пулю прямиком промеж изумленно выпученных глаз. Пока их подозреваемый подвывает, скорчившись на полу и зажимая обеими руками простреленное колено, Риз делает несколько глубоких вдохов и выдохов, ощущая, как холод внутри сменяется горячей пульсирующей яростью. Но свою ярость он уже хорошо научился контролировать. Теперь понятно как все происходило, и как умирали те женщины. «Мясник из Бронкса» производил ампутации конечностей профессионально, но у него не было необходимых условий для операций и возможностей для должного ухода в послеоперационный период, жертвы умирали сами, он не убивал их намеренно. Судя по всему, он хотел сохранить одну из жертв живой, в таком вот виде. Но зачем? Прежде чем начать задавать вопросы, Риз делает шаг к кушетке и прикрывает тело женщины простыней, заставив себя не отводить глаза. Страшнее всего то, что она, судя по всему, сохранила рассудок и прекрасно осознает происходящее, и даже представить себе невозможно, что она сейчас чувствует. - Пожалуйста…! - всхлипнув, Быковски принимает сидячее положение, продолжая зажимать рану. - Не убивай меня! Я не хотел… - Чего именно ты не хотел? – Риз не узнает собственный голос. - Я не хотел им зла! Я хотел любить их, заботиться о них, я так этого хотел! – палач глядит на Риза слезящимися глазами, кривит рот в жалобной гримасе, шмыгает носом. Дрожит, съежив плечи. – Я одинок, понимаешь?! Я так одинок! Они все… Они сначала клянутся в вечной любви, а потом бросают меня, насмехаются надо мной и моими чувствами! Они все были... далеки от идеала. Я хотел создать совершенную, идеальную женщину. У которой нет ног, чтобы уйти, нет рук, чтобы оттолкнуть меня, нет языка, чтобы сказать мне очередную гадость. Понимаешь? Риза начинает мутить; свет лампы меркнет, будто подернувшись серой пеленой, и он смаргивает, вновь заставляя себя дышать глубоко и размеренно. - У тебя есть два варианта, - произносит он безо всякого выражения, - либо ты скажешь, где мой друг, и тогда я сдам тебя полиции. Либо я убью тебя прямо здесь, и клянусь, эта смерть не будет легкой. Выбирай. У Быковски мучнисто-белое лицо; его зубы выбивают дробь, а правая штанина уже целиком пропиталась кровью. Он сглатывает, облизывает пересохшие губы, пристально вглядывается в лицо Риза. - Я не верю тебе. Если я скажу, ты все равно убьешь меня. Тот улыбается улыбкой, похожей на оскал, давая выход разливающейся по жилам ярости, делает шаг вперед. - Я надеялся, что ты так скажешь. Знаешь, я передумал. Я не стану тебя убивать. Напротив – я позабочусь о том, чтобы ты выжил. Я отстрелю тебе твое хозяйство, и у тебя никогда больше не возникнет повода даже глядеть на женщин. А еще я сделаю так, чтобы до конца жизни ты смог передвигаться только в инвалидной коляске. «Мясник из Бронкса» сдавленно сипит, глаза у него огромные и слепые от ужаса. Он пытается отползти в угол, отталкиваясь здоровой ногой, а когда Риз, наклонившись, хватает его за лодыжку и подтягивает поближе, срывается на визг. - Не надо, не надо, ненааадоооо…! Пожалуйста, прошу тебя! Ты же хочешь вернуть своего друга, верно? Он жив, я не сделал ему ничего, и лишь я один знаю, где он! Я скажу. Только поклянись, что позвонишь в полицию, только поклянись, покляниииись…! *** Финч зажмуривается крепко-крепко, ощущая влагу на ресницах. Темнота под его опущенными веками клубится дымом, подергивается багровой пульсирующей пеленой, внутри которой вспыхивают золотистые сполохи. Снаружи она все такая же непроглядно чернильная, почти осязаемая; она душит, забивая ноздри и гортань, обволакивает коконом. Щупальца никуда не делись, они рядом, и это совершенно невыносимо – ощущать так близко, к кромешной темноте чье-то присутствие, ожидать очередного прикосновения, обмирая от тошнотворного ужаса. Оно, это существо во мраке, выбирает открытые участки кожи – лодыжку, где задралась штанина, шею, связанные и уже почти потерявшие чувствительность кисти рук. Финч каменеет, почувствовав прикосновение шероховатой поверхности к щеке; щупальце скользит по подбородку, будто очерчивая контуры его лица. Он до крови прикусывает нижнюю губу и щупальце, внезапно вздрогнув, одергивается. Это ощущается похоже на толчок откуда-то изнутри сознания, и неожиданно, становится легче дышать. Финч дергает связанными руками, растягивая веревки; он не особенно надеется освободиться таким образом, просто ощущает боль в запястьях, и довольно сильную, эта боль как будто рассеивает мрак вокруг, проясняет сознание, прогоняет ощущение чьего-то присутствия, чего-то живого, движущегося, неведомого. Еще несколько яростных рывков и веревка, кажется, слабеет. Он наверняка сильно ободрал кожу, саднящая боль не утихает, зато проясняется в голове и потихоньку возвращается чувство реальности. Впрочем, реальность крайне малоутешительна, и на смену ужасу, навеянному наркотиком, приходит вполне осознанный страх за свою жизнь. Финч лежит, продолжая потихоньку растягивать веревки и пытаясь вновь не поддаться панике, переключить свои мысли на что-то другое. Джон… Он ведь не успеет. У таких историй почти никогда не бывает хорошего конца, потому что все это невероятно сложно. Социопаты вроде «мясника из Бронкса» обычно не оставляют улик и зацепок, они вообще мало контактируют с окружающим миром. Правда есть номер, который выдала им Машина, это дает некоторую надежду. В любом случае, он не собирается покорно ждать смерти. Звук шагов внезапно доносится до его ушей, заставив ощутимо вздрогнуть и удвоить усилия; Финч даже не замечает, что звук отличается от того, который он слышал, когда похититель в прошлый раз уходил – походка идущего не неровная и шаркающая, а стремительная и легкая. Он отчаянным рывком высвобождает правую руку и пытается встать на четвереньки, но тщетно – все конечности затекли и онемели, так что передвигаться ему в ближайшее время не светит. Финч стискивает зубы и делает попытку отползти в сторону, но вдруг замирает, услышав свое имя и голос, который услышать уже не надеялся. - Гарольд! Гарольд, ты здесь? Луч от фонарика скользит по стенам, прыжками перемещается с предмета на предмет, мазнув по его лицу, заставляет крепко зажмуриться. А потом он ощущает крепкие теплые ладони на своих плечах, знакомый запах лосьона после бритья, запах бензина, пороха и ружейной смазки и торопливые, неровные удары сердца под плотной тканью пальто. Мрак отступает, скручивается похожими на змей спиралями, рассеивается, рвется на куски, рассыпается пеплом. Но совсем крошечная его частичка непременно спрячется внутри у каждого, кто хоть раз ощутил на себе его дыхание. Конец.