Живая вода

To love the right        Yet do so wrong        To be the weak        Yet burn to be so strong        Go rider, although your ride has been through lies        Go rider, see your soul through the devils eyes        If I could live my life again        Would I live that life in sin        Go rider, go ride into the night        Go rider, now see your soul through a woman's eyes        «Sinner's prayer» — Sully Erna

              В Горячих Источниках жизнь била спокойным и размеренным ключом. С момента демилитаризации прошло всего ничего, каких-то пара лет, но уже ощущалось, что страна приняла правильное решение, отказавшись от старых амбиций. Туризм цвёл, привлекая деньги, и на лицах гражданских не было и тени старого страха прошлых войн. Никто не оборачивался ни на странные тени, ни на беззвучные шаги. Былые ужасы забылись быстро. Старики гоняли чаи на залитых солнцем террасах, играя в шоги и маджонг, молодые бегали по утрам и вечерам. Джирайя помнил совершенно другие Горячие Источники, с прекрасными куноичи в шелках с ампулами яда в рукавах, с мужественными ниндзя с оголёнными торсами и знаменитыми боевыми косами (ему нравилась поэтичность образа воинов-хлебопашцев), где иностранных шпионов варили заживо в кипятке, потом сжигали, удобряя пеплом кусты клубники и роз. Такой была страна каких-то двадцать лет назад, и молодые туристы практически ничего о ней не знали, только и ехали нежиться в источниках, баловаться с проститутками, загорать на ласковом солнце. Ему казалось странным, как быстро люди забыли тьму истории, перевернув страницу следующей главы. Как быстро отреклись от ноющих шрамов былого. Джирайя воевал бок о бок с шиноби Югакуре, ел с ними из одного котла, с кем-то пил, с кем-то спал, с кем-то держал глубокие разговоры о смысле человеческих сует — и все они умерли, и никто, кроме него, не помнил их имён. Государство забыло своих героев в спешке выйти на новой виток развития, и Джирайя был одинок в своём желании не позволить забыть. Так нельзя, считал он. Куноичи и ниндзя, молодые, сильные, с огнём в груди, погибли за свою страну, и многие не успели ни полюбить, ни стать любимыми, и от них не осталось ни убитых горем родителей, ни детей — и их забыли. Кто-то сказал бы, что жнецов человеческих душ пожала смерть с куда более острой косой, но смерть не равнялась забвению. Если бы Коноха отреклась от шиноби и их страшных жертв, Джирайя не смог бы простить. Горячим Источникам он тоже не простил, поэтому и писал очередной любовный роман с гиперболизированными эротическими сценами, пряча историю и смысл между строк, чтобы правда забиралась под кожу тайно и осторожно. Кому, если не ему? Многие умели писать красиво или, по крайней мере, достаточно сносно, чтобы знатоки хорошей литературы прочли раз и поставили книгу пылиться, и чтобы посредственные любители зачитывались и перечитывали — но они в массе своей были равнодушны к своей священной миссии затрагивать человеческие души, выпуская звенящие пустотой тексты ради быстрой и лёгкой денежной наживы, пассивного дохода, и не давали читателям ничего, кроме способа скоротать время, отдалиться от реальности на несколько часов. Джирайя понимал тех, кто скромно принимал бессмысленность своего творчества, и глубоко презирал бумагомарателей и графоманов, возомнивших себя гениями. Он видел настоящих гениев. Он воспитал одного настоящего гения. И если Джирайя что-то знал о них наверняка, так это то, что нонконформисты никогда не просили рождаться нонконформистами, и их тяготила реальность, и с ними всегда шло одиночество, потому что от них зарождалась мысль, они вели за собой, никто не шёл с ними под руку, на полшага позади максимум — и они или выдерживали, как Минато, или ломались, как Орочимару и Цунаде. Гениальные книги тоже вели читателя по одинокому пути, потому что путешествие всегда было личным, с самим собой в первую очередь, потому что каждая страница являлась зеркалом, обычным или кривым, и, теряясь в строках, искушённый читатель находил не занимательный сюжет, спасение от скуки, не размытый образ, в который можно было бы влюбиться, а самого себя — и тогда душа звенела и дрожала, исходила слезами или смехом, или пела, и хотелось или жить, или умереть; и вот это было исполнением миссии писателя, чтобы читатель прикоснулся к маленькой доле вечности внутри себя, нашёл её и не потерял. Единственная гениальная книга Джирайи пришлась аудитории не по вкусу. Он и сам понимал, что опубликовал её, пожалуй, слишком рано, поскольку мысли в ней, констатации, истины были слишком радикальными — о них задумывался всякий шиноби безусловно, но только в моменты отчаяния. Чтобы понять его книгу сначала требовалось прочитать и осмыслить труды Окабе Канаде, и тогда можно было бы переходить к роману. Пятая Мизукаге в своём сборнике статей ставила современному обществу диагноз, а в манифесте предлагала почву, на которой можно было взрастить метод лечения. Джирайя сразу предлагал решение, но далеко не вся публика понимала, зачем и для чего. Он давно ни о чём не мечтал, две войны расправились с его юношеским максимализмом, но Джирайя всё равно грезил о возможности хоть раз встретиться и поговорить с Окабе Канаде, как человек с человеком, писатель с писателем. Пока был жив Минато, саннин верил в «завтрашний день»; когда Минато не стало, пропала и вера. Раскрытие личности Окабе Канаде принесло с собой мысль: «завтра всё будет хорошо, только не у нас». В отличие от многих, Джирайя с самого начала знал, что автором популярных (и много где запрещённых) текстов являлась женщина, и он не сомневался в её принадлежности к сословию шиноби. Женщин было принято считать существами ранимыми и чувственными, эмоциональными, не способными к рациональным суждениям — ошибочное утверждение. Такими были или девушки, у которых не успела развиться лобная доля, совсем юные, не успевшие обжечься, или дуры самых разных видов: от чрезмерно амбициозных домохозяек, отказавших себе в какой-либо самореализации, кроме как через быт, до бесхребетных невзрачных жён негодяев-мужей, которых от побоев было бесполезно спасать, поскольку они сами своих насильников и выгораживали, даже если таковые ломали им кости и били их детей. Такие, разумеется, были глупы, даже если образование даровало им начитанность, и все их суждения в любом случае оказывались поверхностными — человек не может быть умным, если он не умеет видеть дальше своего носа. Мужчинам всех возрастов и сословий была свойственна некоторая инфантильность. Женщинам приходилось взрослеть намного быстрее, начиная с первых месячных, или ещё раньше, зависело от того, когда они узнавали про изнасилования и серийных убийц, и когда-то тогда же, может, немного позже, к ответственности за чистоту в естественные «кровопролитные дни», к страху гулять по безлюдным улицам и в темноте добавлялся страх нежелательной беременности с любимым или нелюбимым. Иначе говоря, у настоящих женщин с осторожностью было намного лучше, поэтому они в критических ситуациях показывали себя неплохими тактиками, если только не имели при себе мужа, отца или брата «надёжного» (более патриархального, или традиционного) характера, чтобы немедленно делегировать ответственность. Мужчинам было более свойственно вести себя как стратеги, систематически планируя, как дотянуться до близких или дальних звёзд. Джирайя давно убедился, что женщины были именно тактиками, но, тем не менее, по-настоящему умные «прекрасные особи» умели, в отличие от многих мужчин, скованных идеалами, «зреть в корень», а не только рисовать в голове алгоритмы; отсутствие максимализма помогало им оставаться беспристрастными. Образованные мужчины тоже так могли, но если бы представитель мужского пола написал нашумевший сборник статей, то в тексте присутствовал бы субъективизм мысли, хотя бы между строк, потому что мужчины редко умели быть достаточно тактичными, чтобы не пытаться даже подсознательно навязать своё мнение, раз уж взяли в руки кисть для письма — Джирайя это знал и по себе. Конечно, некоторые писательницы тоже норовили навязать своё мнение, но они никогда не становились популярными — их «нравоучительность» не имела ничего общего с мужским максимализмом, который мог быть весьма очарователен, она выдавала в своих хозяйках глубокую неудовлетворённость в собственном теле. Иначе говоря, Джирайя считал, что так писали недолюбленные другими и самими собой. Тексты Окабе Канаде выдавали в ней беспристрастную, спокойную, рассудительную молодую куноичи без шума радикального патриотизма в голове — и Джирайя с самого начала предположил, что она из Кири. Уж кто-кто, а Скрытый Туман никогда не считал нужным тратиться на пропаганду государственной идеи, и потом, у них анонимность в книжке Бинго до сих пор считалась проявлением силы. Живой ум Окабе выдавали не только её нарочито объективные рассуждения — в «Проблематике эпохи правления Третьих и Четвёртых Каге» она старательно констатировала факты, не позволяя и толике личного мнения проскользнуть в пространство между строк; и несмотря на заведомо «сухую» информацию, её стиль был пластичен и богат. Джирайя редко получал настоящее «литературное» удовольствие, ко всему прочему, ему на жизненном пути почти никогда не попадались люди, объединявшие в себе трезвость рассудка, талантливую творческую душу и редкую смелость. «Рассвет после синего часа» он воспринял как манифест и оказался прав, поскольку после него в Кири прогремела революция, и Окабе Канаде надела шляпу, «открыв», таким образом, новое поколение Каге. И неиронично стала инкарнацией собственного же труда. Джирайя узнал о смене власти в Скрытом Тумане одним из первых, потому что, предчувствуя ветер перемен, нарочно засел в стране Волн, и к нему попала в руки кинолента (отправленная позже остальным сильным мира сего) почти бесплатно, он её купил за весьма скромную сумму. Торговцы цену не заламывали, потому что хотели благородной прозрачности — когда Джирайя услышал это объяснение, то поперхнулся пивом и очень долго кашлял. Потом смотрел запись и даже немного плакал. А потом напился, чувствуя разом навалившиеся на спину годы, думая о Минато и о том, как бы ему захотелось, увидев киноленту, подружиться с новой Мизукаге. И бессовестно пил целую неделю, перечитывая, пересматривая, горько оплакивая. Такие события на международной арене, как парламентёрство Кири с Суной, письмо к Цучикаге и празднование дня рождения Окабе Канаде почти превратили его в алкоголика, потому что Коноха дружить со Скрытым Туманом по-прежнему не собиралась, а очень хотелось. Джирайя был готов лично плыть брассом в Кири, падать в ноги, бить лоб в церемониальных поклонах, и так далее. Ему казалось, что если после смерти была какая-то другая жизнь, или существование, или что-то подобное, то Минато смотрел оттуда на Коноху крайне осуждающе. Если мог, конечно. Печать Шинигами. Но поползновения в сторону Кири совершать было запрещено. Хотя бы чтобы нежелательные поползновения пресекались на корню. Но корень, от которого и шли проблемы, ходил при саннине с очень наглым видом. Джирайя злился и старался не пить. В Горячие Источники он подался почти от отчаяния. Обмены информацией тоже имели некоторую сезонность, так что можно было пару раз в год позволить себе небольшой отпуск — в это время саннин обычно и строчил свои романы. Отель, в котором он жил, находился на побережье, но на скалах и на некотором расстоянии от ближайшего портового города, поэтому в не туристический сезон людей там обитало очень мало. Тишина располагала к вдохновлённой работе над книгой, завуалированно вспоминавшей старые Горячие Источники, а вдохновлённая работа позволяла не задумываться о следующем экзамене на ранг чуунина, проходившем весной в Кумогакуре — Кири участвовала, а вместе с ней туда подалась и Суна. Джирайя предвидел будущее сотрудничество между тремя Скрытыми Деревнями, злился на старейшин Конохи и старался не падать духом. Когда его пребывание в отеле перевалило за неделю, и он написал где-то треть книги, одним туманным вечером в маленьком баре-ресторане на первом этаже появилась женщина, скромно и тихо возникшая из густой пелены вечерней влаги распахнувшейся двери — и Джирайя сразу обратил на неё внимание. Он не мог назвать незнакомку одной из лучших красавиц современности, потому что хорошо знал и Цунаде, и Кушину, и Микото. Она не обладала телом, одним своим существованием склонявшим к грехопадению, и её лицо не толкало на ночные фантазии; она также не выглядела, как снежная дева, которую хотелось «растопить» горячими страстными ласками. Тем не менее, её фигура и лицо отличались от среднестатистических черт женщин под маской АНБУ, про которых только и можно было сказать «ничего так», а большего и не вспомнить; и крестьянские черты не угадывались, и генетика ремесленного сословия в ней не прослеживалась. Было в ней что-то аристократичное, впрочем, но не «фарфоровое», как у Микото, и не очевидное, как у Цунаде и Кушины. Что-то цепляющее, но ускользающее. Что-то сложное в своей простоте, очевидное в неочевидности. Джирайя всегда был прост в восприятии женщин. К красивым испытывал некоторое влечение, или расположение, или просто отмечал про них: «если бы она не была счастлива замужем, я бы приударил»; невзрачных жалел и спал с ними, чувствуя себя щедрым богачом, потому что ему было нетрудно дать женщине почувствовать себя по-настоящему желанной хотя бы на одну ночь; на дев с «невезучей внешностью» смотрел с пониманием, но к ним не приближался, они не умели себя любить, не знали как себя любить, поэтому и не знали, чего хотеть, а если они не знали, то Джирайя и подавно не знал. Окабе Канаде, — а это, вне всяких сомнений, была она — отличалась красотой, но к ней физически не влекло. Он видел и чувствовал, что перед ним находилась цветущая молодая женщина, с какой-то загадкой в чертах — Орочимару в пору их молодости любил рассказывать, что на звёздах живут другие люди, и что они могут и выглядеть по-другому по каким-то там причинам, и Джирайя мог предположить, что Окабе Канаде происходила откуда-то оттуда, потому что её внешность не вписывалась, — но он не мог физически, на подсознательном уровне, который никогда не давал осечки, ощутить, что рядом с ним именно молодая женщина, а не девушка, хотя эта разница была очевидна тем, кто знал куда смотреть. Дело было не в морщинках, не чистоте кожи, не в причёске, не в походке, не в одежде, не в духах, в чём-то другом, необъяснимом. Окабе Канаде очевидно принадлежала к породе «молодых женщин», но не позволяла это почувствовать, отвергая пошлость естественного мужского начала. Джирайя так засмотрелся, что даже забыл, что его изучали в ответ. Поймав взгляд Пятой Мизукаге, он увидел, как её губы мягко приподнялись в загадочной, немного насмешливой улыбке — и понял, Окабе Канаде прекрасно знала, как ему не удавалось в тот момент смерить женскую красоту «мужским взглядом», поскольку у неё каким-то образом получалось нарочно отказывать в этом удовольствии. — Пытаюсь подобрать правильные метафоры для комплимента, — неловко попытался объясниться он, — но у меня не получается. Вы уж простите мне потерю дара речи, госпожа Мизукаге. Джирайя даже не мог себя заставить нелепо пошутить, чтобы разрядить обстановку. Само присутствие этой женщины не располагало к клоунаде, к фригидной манерности тоже. Его лишили двух излюбленных тактик ведения неожиданных разговоров так умело, что не хотелось даже жаловаться, хотя чувствовал он себя некомфортно. Голубо-серый взгляд Окабе Канаде смотрел прямо в душу, и Джирайя чувствовал себя перед ним непривычно нагим. Стоять вот так перед постелью очередной любовницы было отнюдь не стыдно, поскольку в утехах плотских жажда страсти перекрывала стыдливость и смущение, да и в одноразовых романах не было принято изучать партнёра по танцам на простынях. Что касалось платонического общения, Джирайя в нём тоже обычно чувствовал себя защищённым. Хорошо знакомые люди оценивали его по старым паттернам поведения, не видя нужды вглядываться пристальнее, и саннин играл на этом, как на музыкальном инструменте. Всю молодость он потратил на создание образа, а потом образ работал на своего хозяина. Что касалось малознакомых, маски для них менялись. Для кого-то Джирайя был пошлым гулякой, для кого-то поэтом, или странником, а для большинства шиноби — стареющей легендой из книжки Бинго. Для парочки человек он был писателем. Но никто, никто, уже много лет не смотрел на него так пронзительно, заглядывая сквозь тело и сердце в самую душу. Джирайя отвык от абсолютной честности, поэтому она сбивала его с толку; отвык от глаз, от которых нельзя было спрятаться. — Чем обязан? — поинтересовался он и сразу поморщился от бестактности вопроса. Он забыл, как совмещать прямолинейность и вежливость. — Уж не хотите ли вы поговорить о литературе? — спешно добавил, пытаясь сгладить углы. Окабе Канаде блеснула белой полуулыбкой, сирена с забранными волосами и жемчужными клычками, ответив тихим голосом, требовавшим внимания: — Сожалею, но не сегодня. И сложила руки перед собой — белый контраст морской пены против лазури чистой волны. Встречал ли он когда-нибудь женщину, чья красота не терпела пошлости? «О, будь я моложе и глупее, пока мечты не истрепались на ветру, пока характер не подурнел, влюбился бы по уши и волочился бы за ней до края света, до самой глубокой бездны, и разбился бы вдребезги, не жалея даже за миг до удара», — подумал Джирайя и удивился поэтичности собственной мысли. Он давно чувствовал себя слишком старым для любви, слишком циничным. Некогда горячее сердце давно зачерствело, и ни по ком давно не билось. Но будь он лет на двадцать моложе, писал бы, встретив Окабе Канаде, книги о главном, а не о сексе, наплевав на аудиторию, не дозревшую ни до идеи мира, ни до возвышенной любви. Ему бы в молодости музу, чтобы сияла маяком… — Не желаете выпить? — спросил он, вспомнив о манерах. — Только чаю. Джирайя заказал чайник местного сбора трав и жестом предложил нежданной гостье выйти на террасу. Он оставил свой недоеденный перекус и, запечатав черновые наброски новой главы, поддержал дверь, галантно пропуская даму вперёд. Какие-то манеры со временем не выветривались. Окабе Канаде, удобно устроившись лицом к пасмурному океану, неспешно закурила. Заговорила только после того как им принесли чай. — Мне, право, очень неловко беспокоить вас, Джирайя-сан, но мне посоветовали обратиться к вам, если я хочу избежать неприятного шума. — Вот как? — он приподнял бровь. Пригубил первым чай — ещё один воспитанный жест, чтобы, если что, его отравили первым; беспокоиться об этом не стоило в конкретном отеле, но Джирайя любил некоторые свои старые привычки. — Тогда, полагаю, разговор действительно будет не о литературе. Вас интересует конкретная информация? Ему уже доводилось продавать её, если дело не касалось Конохи. Окабе Канаде вызывала у него уважение, поэтому он вполне мог оказать услугу по профилю. — Что? — она ошарашенно уставилась на него, чуть не выронив сигарету. — Нет! Нет, вы что? Зачем? — Зачем? — тут уже удивился сам Джирайя. — А зачем же вы тогда явились, да ещё лично, если не за этим? Не потому же, что за мной репутация неплохого любовника? Она хихикнула, прикрыв ладонью рот. Пронзительный голубо-серый взгляд смягчился, и Джирайя позволил себе немного расслабить спину. Ну хоть рассмешил. Молодец, старый пень. — Нет, нет… не то, что бы я не уважала всякие слухи, — она помахала сигаретой в воздухе и вдруг посерьёзнела. — Собственно, нет, я здесь скорее из-за того, что вас считают… добрым человеком. — Меня? — опешил Джирайя. — Добрым? — потом вспомнил, с кем его было свойственно сравнивать, помрачнел и ответил, — ну, можно и так сказать, наверное, да, — и с подозрением прищурился, — а что? — Ну, понимаете, — она помялась. — Ещё вы мастер фуиндзюцу, так? — Так, — насторожился саннин. — В общем, вот, — Окабе Канаде лёгким движением руки что-то распечатала из глубин своей юкаты. Джирайя опешил. — Это!.. Это нитками, что ли?.. — Да, да, — она нетерпеливо отмахнулась и разложила перед ним свиток. На Джирайю оттуда уставились две очень нехорошие печати очевидного стиля фуиндзюцу Конохи. — Ваше? — Нет, — медленно ответил он. — Точно? — Разработка не моя. Показать почерк? — Давайте, чтобы наверняка. Он выудил простой свиток хранения и раскрыл. Ей этого должно было хватить для анализа. Окабе Канаде, смерив задумчивым взглядом его печать, цыкнула языком. — Н-да… Действительно… Не ваше. У вас манера письма, как бы так сказать, — она неловко улыбнулась, — немного как у шалопая. Видно, что в детстве у вас был скверный почерк. Джирайя даже хохотнул от неожиданности. — Как у шалопая. Милая моя, кто же начинает критику с таких унижений? — А это и не критика, — серьёзно ответила она. — Это так, констатация. Я же права? — Права, конечно! Но чтобы вот так вот в лоб… Отвык, отвык. Что ещё скажете? — Вы правша, оно и видно. А вот здесь автор, — Окабе Канаде ткнула пальцем в свиток со скопированными печатями, — амбидекстр. Он одни элементы рисует левой, другие правой. Немного неудобно взламывать, но, в целом, процесс понятен. — Я уже могу спросить что это? И откуда у вас? — Можете, — она, отодвинув от себя оба свитка, снова закурила. — Мальчиков нашла. Двух. Вообще, их было трое… Но одного они оставили вне волшебной пещеры… самоликвидировался, не успели остановить. А этих я выловила. Печати взломала. Вот эта, — тычок на одну, — на языке была, а вот эта, — тычок в другую, — на затылке. Пришлось их налысо побрить, но они уже немного обросли. — Какие мальчики? — не понял Джирайя. — Шпионы, — она выдохнула дым. — Вернуться хотят. Домой. Их там точно убьют. Жалко очень, понимаете? Лучше они при вас будут. Один Яманака, другой Абураме. И оба, — Канаде помрачнела, — с настолько вымытыми душами, что от индивидуальности мало осталось. Они мне кое-что рассказали про их хозяина, — в последнее слово было вложено много яда, — а я… не терплю, когда покушаются на самое главное. — Данзо, — подумал вслух Джирайя. — Мне плевать, как его зовут, — отрезала Окабе Канаде, грозно уставившись в горизонт. — Я возвращаю вам на руки едва оперившихся детей, про существование которых не знают их собственные кланы, — пауза. — Про вас говорят, что вы добрый. А ещё, что вы редко бываете в Конохе. Они хотят продолжать служить своей Деревне, это их выбор. Но, вероятнее всего, им не выжить, если вернутся сейчас. Понимаете, о чём я? — Понимаю, — соврал Джирайя. У него кружилась голова от невнятного потока мыслей. Требовалось время, чтобы разложить всё по полочкам — слишком неожиданная встреча, слишком быстрое, по существу, развитие разговора. Она свистнула, и рядом с ней сразу оказалось два мальчика. Один рыжий, второй в очках и перчатках. На обоих — два ярких свитера, зелёный и фиолетовый, и абсолютно отсутствующие выражения лиц. Корень. Старик учитель не выжег. — Ну всё, — Окабе Канаде приподнялась, испепеляя сигарету. — Мне пора, Торуне, Фуу. Джирайя-сан за вами присмотрит. Мальчики кротко поклонились ей. — До свидания, Канаде-сан, — тихо сказал рыжий. Она мягко улыбнулась ему. — Всё будет хорошо, — добавила. — До свидания, Джирайя-сан. — Всего хорошего, — оторопело выдавил он. И Окабе Канаде исчезла, растворившись в тумане, так и не притронувшись к чаю. Как будто её и не было. Только она была, потому что остались дети. Джирайя уставился на них, не зная, что и думать. Смысл произошедшего доходил до него мучительно медленно. Ему только что вернули маленьких шпионов Конохи, позволив Скрытому Листу избежать скандала. Ему вернули одного Абураме, по нему было видно, и второго, она вроде как сказала, из Яманака. Не потребовав ничего взамен. Их передали ему, потому что за ним водилась репутация доброго человека. Джирайя потёр виски. Не верилось. Только что произошло, и не верилось. Он пожалел, что бросил курить. — С вами хорошо обращались? — обратился Джирайя к мальчикам, послушно и молча стоявшим, после затянувшейся паузы. — Свитеры подарили, — тихо ответил рыжий, — потому что у нас не было. — Мы не пытались убить Канаде-сан, — виновато отчитался Абураме. — Она… — Добрая, да? — печально улыбнулся Джирайя. Ему нерешительно кивнули. — И долго вы в Кири были? — Двадцать один день, — потупившись, сказал рыжий. — Нас не допрашивали. Нас… учили. У Джирайи полезли брови на лоб. — Ощущать чакру, — добавил Абураме, — чтобы чувствовать… что-нибудь. Канаде-сан сказала, — он замялся, — это поможет. — Может быть, — нашёлся с ответом Джирайя. А сам подумал: а теперь что? И уставился на них. Соображалось очень туго. Больше всего хотелось день пребывать в задумчивости, переваривая приключившуюся с ним ситуацию, потом ещё день думать о Минато, потом снова бессильно злиться на родину. Между делом воспеть поэтическую красоту неприкосновенной женщины, с которой так и не удалось поговорить о литературе. Но были дети, в ярких свитерах, почти безликие. Но были печати Данзо, свиток с которыми Окабе Канаде нарочно оставила. Но Джирайе доверили ответственность, как доброму человеку, из всех репутаций выбрав ту, которую он долгие годы отчаянно прятал, заметая свои старые следы. Для настоящей доброты ему давно не хватало храбрости — он слишком больно обжёгся со своей командой сирот в стране Дождя, слишком долго не мог отпустить смерть Минато, слишком долго получал вести о Наруто через редкую корреспонденцию со своим старым учителем, слишком долго верил ей на слово, а ведь если Корень до сих пор здравствовал, стоило ставить под вопрос внутреннюю политику Третьего Хокаге. А теперь под его началом снова были дети, и их судьба ещё сильнее зависела от его решений. Одно неправильное движение… Он не хотел об этом думать. «Собственно, нет, я здесь скорее из-за того, что вас считают… добрым человеком», — прозвенело в голове. Он тяжело вздохнул, откинувшись назад. — Надо вас заселить в отель, — произнёс. — Попрошу вам одеяла потеплее… здесь ночью холодно. Поужинаем. Ляжем спать. — А потом? — настороженно спросил маленький Абураме. — Новый день, — Джирайя дёрнул губами в подобии слабой улыбки. Он мог попытаться быть добрым ещё раз. Слишком сильно Окабе Канаде напоминала ему Минато своими железными принципами, своей светлой верой в то, что во внутренней борьбе человека побеждает «самое главное». Он мог попробовать оправдать её ожидания… хотя бы чтобы иметь возможность в будущем поговорить с ней, по-настоящему, за чашкой чая, о литературе. Ещё не заслужил. Но мог бы постараться заслужить.