Живая вода

Flee the nest, painful glow        I can’t look down, it’s too far below        My mother’s gone so off I go        Like the wind, like the moon in the sky        I’m flying for the first time tonight        Let me show the world I’ve arrived        Oh, I was scared, don’t care who knows        Now I feel I own the world        The sky so blue, the field so gold        «Moonlight Flit» — Matt Berry

              Шикаку какое-то время не мог поверить, что у него что-то получилось, Йошино могла, но это потому что в её брачные задачи входило дирижировать оркестром и периодически пинать барабанщика, чтобы не уснул. Вот такой парой они были — Шикаку много думал, меньше делал, его жена строго наоборот, так и сработались; ему приходила мысль в голову, невозможная, а Йошино своей мягкой женской рукой (с порой довольно увесистой сандалией для строгости) гнала мужа исполнять, причём так, чтобы он забыл о стратегии, положившись на тактику. И иногда не то, чтобы получалось что-то, а получалось всё, если Йошино была особенно убедительна — и приходилось пересматривать партию. В этот раз именно так и получилось. Жена, уличив момент, внимательно прочитала книгу, стащила у мужа пачку и всю её внаглую выкурила, яростно вымыла дом, потом поставила руки в боки, с двумя сандалиями в ладонях, и сообщила: «я тебе расписала график чаепития с конкретными главами кланов на всю неделю, и только, твою мать, попробуй, не сходить, я тебе жопу откушу». Шикаку разом вышел из хандры и из дома. Сын решил, что отца опять обижают, но отец был, между прочим, абсолютно счастлив. Шикаку убедился, что главы кланов, не считая Кураму (не очень они ему нравились) и Сарутоби тоже всё прочитали и решили, что пиздец, отчитался Йошино, а она его, в свою очередь, направила пить чай с Третьим Хокаге отдельно. Шикаку написал и заучил речь. Старый Сарутоби думал недолго и, открыв бутылку сакэ, сел за письмо к Пятой Мизукаге. В общем, Шикаку отправили парламентёрствовать. Он был счастлив, взбудоражен, абсолютно растерян и не мог поверить. Разумеется, идея пригласить Кири к участию в экзамене на чуунина была подана под изысканным соусом аргументов и фактов. Коноха не могла себе позволить потерять союзника, хотя бы формального, в лице Суны; Раса требовал невыплаченных репараций, денег не было. Нет, кое-какие имелись, разумеется, но не вся сумма — солидная часть ушла на восстановление после атаки Кьюби, ещё одна существенная просто пропала, и хотя расследование велось, каждый и его собака знал, что вернуть наверняка украденное в срок не получится. В общем, главная внешнеполитическая задача Конохи состояла в том, чтобы договориться с Казекаге, от этого зависел будущий масштабный конфликт на международной арене — союз с Суной был необходим для противостояния Иве. Малые Деревни, такие как Таки и Куса, не могли никак и ничем помочь, они сами сильно пострадали во время Третьей войны и очень медленно восстанавливались, Горячие Источники вообще демилитаризировались, а самураи не воевали и по-настоящему не сотрудничали ни с одной державой, имевшей сословие шиноби. Коноха рисковала остаться один на один с Ивой, этого категорически не хотелось. Старый Цучикаге вполне вероятно, в перспективе десяти лет, решил бы наброситься; разумеется, альянс Кири-Кумо-Суны не поддержал бы его, поскольку война мешает торговле, но тогда между Конохой и Ивой развязалась бы дуэль, способная достаточно ослабить обе державы, чтобы остальные, получившие возможность воздержаться, пришли на «всё готовенькое» и добили. И были бы, наверное, правы, что самое обидное. Про дружбу между Сабаку но Расой и Окабе Канаде ходили не только сплетни, но и легенды; Казекаге союзу с Кири был предан, как сторожевой пёс, значит, и повлиять на него можно было только через Пятую Мизукаге. Разумеется, разговор не шёл о политическом предательстве, поскольку «Дева тумана» очевидно не относилась к тем, кто мог бы вонзить нож в спину, особенно другу. Но можно было с ней подружиться и, таким образом, смягчить требования Расы, выплатить ему неполную сумму. Конечно, если переговорам суждено было пойти так, как хотел Шикаку, чтобы были посеяны правильные семена, чтобы они взошли на пользу Конохи, оставался вопрос с Кумо. Но глава Нара решил так далеко не планировать. Восстановлением зародыша дипломатических отношений с Молнией можно было заняться потом. Переговоры были организованы в стране Волн, на побережье. Пятая Мизукаге взяла с собой только одного телохранителя, Шикаку оставил своё сопровождение в городе; ему повезло, что старый Сарутоби решил подойти к конкретному дипломатическому вопросу серьёзно, поэтому удалось отстоять охрану в виде всего двух джонинов и отмахнуться от старейшин — Третий Хокаге за закрытыми дверьми любезно и громко, почти во всеуслышание, намекнул своим ровесникам-товарищам на принудительную анальную кару посохом босса своего обезьяньего призыва с занозами и без смазки. Он был так убедителен, что поверило всё здание. Встреча состоялась на побережье. Погода не улыбалась — небо пасмурно клубилось, вода казалась тёмной, дождя, впрочем, не предвиделось. Не так Шикаку хотел посмотреть на океан, но, с другой стороны, ничто не отвлекало его от собственных переживаний и мыслей. Хотя, наверное, было бы неплохо. Он нервничал, как неловкий прыщавый подросток, впервые покупавший на кассе презервативы; иначе говоря, с чувством собственного достоинства у него было не всё в порядке, и чувствовал себя глава клана Нара немного ущербно. Окабе Канаде была на поколение младше него, но это не помешало ей несколько раз добиться невозможного и переписать правила большой игры. Чего добился он? Шикаку, завидев характерный женственный силуэт, постарался этот путь мыслей в себе заглушить. Не хватало ещё и выглядеть жалко. Но мозг перепрыгнул обратно на метафору про подростка и презервативы, и невольно подумалось, что Коноха в этом сравнении играет роль роскошной блудницы, великодушно давшей шанс презренному девственнику. Шикаку сам на себя строго насупился. Дурацкие интрузивные мысли были явно не на его стороне. Когда Пятая Мизукаге оказалась в зоне видимости, Шикаку решил сосредоточиться на ней (Биву Джузо он уже видел, ничего интересного). Окабе Канаде не только на киноленте и фотографиях была красивой, но и в жизни, однако, скорее, как искусство, а не женщина из плоти и крови. В ней не наблюдалось черт, склоняющих мужчин к пошлости, но к любви? О, Шикаку был уверен, что в неё наверняка влюблялись, причём возвышенно, поэтически. Но вот любил ли её кто-то, как женщину, он не знал. Но ему хотелось, чтобы кто-то мог или смог. Давным-давно, ещё до брака, Йошино сказала своему будущему мужу, что женщин обычно любят или телом, или душой, то есть «любят», а не любят, и что это никуда не годится. Шикаку тогда спросил, а как надо? На что ему ответили с загадочной улыбкой: «с золотой серединой». Он так и полюбил свою будущую жену, потому что Йошино заслуживала того, к чему стремилась. И только с годами Шикаку понял, что она была права — между телом и душой как раз находится сердце. Он моргнул, удивившись, что вспомнил жену за мгновения до начала переговоров. Потом понял почему и сам себе усмехнулся — у Окабе Канаде глаза были накрашены мягко и по-кошачьи, ненавязчиво, но с намёком на хитринку, именно так любила краситься Йошино. Шикаку с любопытством отметил эту параллель между Пятой Мизукаге и женщиной всей своей жизни. Забавное общее свойство. Неудивительно, с другой стороны, так он рассудил — у мудрых женщин наверняка полно общих качеств. Когда Пятая Мизукаге и её телохранитель подошли ближе, обменялись формальными приветствиями. — Будьте любезны опустить ваши ожидания с крыши на цокольный, — подытоживая, вежливо сказала Окабе Канаде, прищурив глаза. — А? У Шикаку было то самое выражение лица, как будто кто-то очень важный рассказал слишком умный анекдот, который не получилось понять с первого раза, но от понимания которого зависела прибавка к зарплате. Он… не ожидал. — С пьедестала, говорю, снимите, — Мизукаге дёрнула уголком губ. — Там очень пыльно, и высоко, и скучно. — А? Шикаку смутно осознавал, что оставлял не то первое впечатление, которое хотел бы, но рот и мозг от своего хозяина весьма несвоевременно отреклись. — Я говорю, — уточнила Окабе, — будьте любезны не бить лоб в поклонах так усердно. Пол новый, только сменили. — Что? Она страдальчески посмотрела на Биву Джузо. Тот вздохнул и пожал плечами. Мизукаге смерила Шикаку пронзительным, чуть прищуренным взглядом. — Оставь нас, — слова были приказом её телохранителю, но в интонации звенела вежливая просьба. Он, кивнув, исчез в шуншине. — Пройдитесь со мной, Нара Шикаку, — её рука, скрытая двумя робами, белой поверх лазурной, с раскрытой ладонью приглашающе распростёрлась вперёд и мягко опустилась. Она неторопливо зашагала по пляжу, оставляя лёгкие следы на влажном песке. Шикаку решил отставать от неё ровно на шаг. — Надеюсь, — степенно проговорила Мизукаге, сложив руки за спиной, — мои слова не смутили вас. Я порой забываю, что люди не любят, когда не соответствуют их образу. Шикаку, сбившись с шага, зачерпнул носком песок в одну из сандалий и еле сдержал гримасу. — Я должен извиниться перед вами, — кашлянув, сказал. — Перед такой выдающейся личностью сложно… И замялся, словно какой-нибудь школьник. Ему вообще стоило бы промолчать, но как-то само с языка слетело. — Ветер сегодня сильный, — заметила Окабе Канаде. — Встаньте рядом. Иначе я ничего не услышу. Шикаку не очень хотел идти с ней бок о бок, «поравняться в чём-то с Каге» противоречило протоколам обычных смертных Конохи, даже если они сами занимали высокие должности. Даже старейшины не могли стоять на одной линии со старым Сарутоби, даже Данзо. И тем не менее, переговорами руководил не он, так что пришлось повиноваться, не без волнения и потных ладоней. — В Кири, — заговорила Окабе Канаде, продолжая медленно брести вперёд, — уважение не наследуется, а заслуживается. Вы рискнули предложить мне беседу, соответственно, вы достойны идти со мной рядом во время неё, — она бросила в его сторону белозубую улыбку. — Справедливо, не находите? Какой-нибудь Данзо счёл бы этот риторический вопрос провокацией, но это потому что старый падальщик везде её искал, ещё он везде искал злые козни врагов и прочее. Ино-Шика-Чо дружно считала, что это всё было из-за маразма и невыраженного гомосексуализма в сторону абсолютного любителя женщин в лице Сарутоби — от любви до ненависти всего шаг, и так далее. Нельзя было, впрочем, так же исключать теорию, что Данзо был просто чокнутым, как бы Иноичи ни клялся теоретическими знаниями Яманака, что это всё из-за отсутствия секса с нужным индивидуумом. В общем, проблем ни с головой, ни с сексом Шикаку не имел, только с языком в присутствии героических личностей, вызывавших естественный пиетет, поэтому он, ничуть не обидевшись, что-то невнятно пробормотал и остался собой почти доволен. — Вы хотели поговорить со мной об экзамене на чуунина, — заметила Окабе Канаде. Океан ласково лизал подошвы её сандалий, ветер мягко трепетал её робы, а Шикаку рядом шёл взъерошенный и с влажным песком между пальцев ног. Он самому себе казался какой-то неловкой шуткой. — Да, хотел, — подобравшись, глава клана Нара заставил себя забыть о неуверенности. Он выложил заученную заранее речь, дипломатичную, со словесными поклонами, и выжидающе замолчал. — Хм-м, — протянула Мизукаге, продолжая медленно идти вдоль океана. — Ваши слова прекрасны и даже, пожалуй, безукоризненны, но, — она посмотрела на него искоса, — могу ли я доверить Конохе не превратить участие Кири в очередной дипломатический инцидент? — О чём вы? — оскорбился Шикаку. — Кумо, — её губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Так это они чуть не похитили наследницу Хьюга! — М-да? — вкрадчиво поинтересовалась Пятая Мизукаге. — И у Конохи, известной доминированием количества над качеством, не нашлось ни одного джонина, который следил бы за послом? У клана не нашлось охраны территории? Шикаку нахмурился. — Не держите меня за дурочку, — припечатала Окабе Канаде холодно. — Саботаж был со стороны Конохи. Тем более, Кумо не вернули тело для вскрытия. На их дипломата вполне могли повлиять. Кири в похожую историю втянута не будет. — Вы можете быть втянуты из-за Бьякугана, — ровным тоном парировал Шикаку. — На каких основаниях? — поинтересовалась она. — Военный трофей, тем более, не наследуется. Вам нечего предложить в обмен. — Справедливо, — скривил губы Шикаку, потому что аргументировать было нечем. — Но я уверяю вас, — добавил, — Коноха не настроена вести себя неподобающе на экзамене. Он не стал говорить, что решил по прибытии домой заняться изучением инцидента с Кумо, ведь Мизукаге была, чёрт побери, права. Почему ему такая аргументация раньше в голову не пришла? — Это пока только слова, — заметила она, продолжая неторопливо двигаться вперёд. Запах океана мешался с запахом её духов, хороших, качественных, женственных, элегантных. Вне зависимости от результата переговоров, хотелось по их окончании спросить, в каком магазине был куплен личный аромат Окабе Канаде. Йошино на каждое время года имела минимум по три флакона с разными комбинациями запахов, можно было бы её порадовать, обогатить коллекцию. — У Конохи некоторые проблемы с действиями. — Как известно, — осторожно заметил Шикаку, — большая часть проблем произрастает из корня. Наши корни нам известны. Но мы можем посадить что-то новое в союзе с вами. — Так-то оно так, — хмыкнула Окабе Канаде. — Однако позвольте тогда ремарку. Деревья, цветы, кусты — всё, что угодно, растёт так, как растёт, из-за почвы. Шикаку медленно нахмурился. — Вы можете сажать всё, что угодно, — продолжила Канаде, — но всходить будут конкретные растения, пока вы не разберётесь с почвой. Вы ведь выросли в аграрной стране. Должны лучше меня знать про удобрения, жучков, подстраивание под климат и так далее. Шикаку открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она не остановилась на мысли и не позволила её переварить. — Между прочим, поэтому ваш культ Воли Огня вызывает у жителей других держав отторжение, презрение и ужас, — как ни в чём ни бывало продолжила, одной только фразой из периферии экзистенциального кризиса забрасывая собеседника в самый его эпицентр, — он ведь с детства программирует эгоцентричных законопослушных фанатиков-самоубийц. Впрочем, если эгоцентризм перевешивает, — Канаде смерила его многозначительным взглядом, — появляется какая-то объективность мысли. А ещё страстное желание что-нибудь разрушить. Прошу, не воспринимайте мои слова в штыки, Нара-сан, — она неловко улыбнулась, — всего лишь личные наблюдения. Шикаку, загруженный чужой перспективой, промолчал, переваривая. — Никому не нравится характер Конохи на международной арене, — безмятежно, спокойно добавила Пятая Мизукаге. — Вы биполярны. Говорите одно, делаете противоположное. Вы хотите, например, сохранить союз с Суной. Что же вы раньше не озаботились выплатой репараций? Четвёртый Казекаге был бы вам верен. Он очень нуждался в надёжном плече на первых порах своего правления, это не секрет. Провели бы политическую инвестицию, и горя бы никакого не знали. Нелогично с вашей стороны саботировать своего единственного союзника против Ивы. Можете ли вы винить Расу в том, что он не горит желанием с вами сотрудничать? Можете ли обижаться на тот факт, что я не стремлюсь с вами дружить? Эпоха пустых слов прошла, Нара-сан. Да, эти слова были возвышенны и прекрасны, но они растворились в потоке времени, ушли вместе с безапелляционным влиянием аристократии. Началась эпоха коммерции, в ней куда больше говорят действия. — Я знаю, — тяжело вздохнул Шикаку. — Я знаю. Вы намекали об этом в своих книгах, я читал их и очень внимательно изучал. Я знаю, о чём вы. И прекрасно понимаю необходимость перемен. Вы идёте семимильными шагами в сторону мира, в котором такие войны, как предыдущая, экономически невозможны. Поймите меня правильно, я хочу этого. Третий Хокаге тоже хочет, но не может сделать правильных шагов, потому что слишком стар, вы и сами это знаете. Что нужно Конохе, так это толчок. — Меня не интересует вмешательство в чужую политику, — резко ответила Окабе Канаде. — Я забочусь о моём народе в первую очередь. — И это заслуживает уважения, пиетета и высших похвал, — быстро ответил Шикаку. — Единственное, что я прошу… Дайте нам посмотреть на вас. Она остановилась, удивлённо вскинув бровь на собеседника. — Дайте нам увидеть, к чему мы должны хотеть стремиться! — с пылом и харизмой утопающего, хватающегося за соломинку, продолжил Шикаку. — Дайте нам ослепнуть от вашего великолепия! Дайте нам мечту, за которую хочется умереть! Окабе Канаде медленно улыбнулась. И качнула головой. У Шикаку упало сердце в пятки. — Вам нужна мечта, — тихо сказала она, — ради которой хочется жить, Нара-сан. Пока вы, умнейший из умнейших Конохи, тянетесь за смертью, все остальные будут тянуться тоже. Неужели вы не понимаете? Люди устали умирать, — её глаза блеснули. — Может, хватит быть адептом смерти? Вы говорите, что внимательно читали мои книги, но неужели от вас ускользнуло самое главное, что я хотела в них сказать? — Почва, — вытаращившись на неё, проговорил Шикаку, — почва… — А я о чём? — от печального понимания на её лице почему-то захотелось плакать. Он сдержался. Сглотнул. Осознание было резким, холодным и страшным. Все, все они, шиноби Конохи, до сих пор грезили о прекрасной смерти за отечество. И старики, и взрослые, и дети — так их воспитали Сенджу, а потом преемники основателей, старый Сарутоби и его ровесники. Таким было наследие и наследство. Но что с того? Разве потом о жертвах и мучениках вспоминали? Только камень стоял, и его сторожил Хатаке Какаши. Люди, не познав жизни, умирали, а те, кто остался жив, в трудные минуты неизменно завидовали мёртвым, даже Шикаку, богатый, родовитый, респектабельный, счастливый. Разве в этом не крылся ужас? В культе самосожжения? Зачем неизменно убивать старый лес? Неужели он сам не разберётся в своей экосистеме? — Можно… задать вам… философский вопрос? — растерянно, почти робко, спросил Шикаку, буравя взглядом свои сандалии. — О, это всегда можно, — с чувством ответила Пятая Мизукаге. — Я люблю такие дискуссии. Он нервно облизнул губы. — Как вам удалось отпустить смерть? — О, — она рассмеялась, и Шикаку, удивлённый её реакцией, посмотрел в чужие глаза, яркие от пасмурного дня, серо-голубые, гипнотизирующие. — Смерти нет. — Нет? — он нахмурился. — Не-а, — Окабе Канаде загадочно улыбнулась. — Души бессмертны. Они, лишившись оболочки, всего лишь идут дальше. — Куда? — В великую Силу, — ответила она, всё ещё улыбаясь. — Я сама видела. И многие другие видели. Наша энергия возвращается в бурный поток всего, что нас окружает. И наш свет уходит в природу, в звёздную пыль и куда-то дальше, в место, невозможное смертному восприятию. Все наши мёртвые там. Смотрят на нас. Только сказать ничего не могут, ведь все их слова уже были сказаны. Именно поэтому не надо торопиться туда, за грань… вы ведь, свободная птица, ещё своё не допели. — Не допел, — с ноткой истерики хохотнул Шикаку. — Нет, не допел. — Вот видите, — она ему подмигнула. И посерьёзнела. — Всё очень просто. Надо делать свою работу… стараться жить достойно… нести свой собственный флаг, пока не подкосятся ноги от смертельного удара. И не надо спешить за грань. Вас там дождутся.

***

Пока Шикаку возвращался домой, он только и думал о том, как победить культ смерти в Конохе, и неизменно приходил к выводу, что требовалась новая философия. Это было логично. Деревня нуждалась в требовательном учителе, способном перебороть закостенелые старые морали, она нуждалась в человеке, не являвшемся преемником идей Сенджу. Такой кандидат имелся. Один. И это был Майто Гай, восхвалявший и воспевавший, в первую очередь, жизнь. Да, он нёс свою идеологию неподражаемо, и философия воздействовала на окружающих, как шоковая терапия, от которой нельзя было ни убежать, ни спрятаться, однако, возможно, именно в этом Коноха и нуждалась, в безапелляционности. Грустишь? Делай приседания. Ленишься? Питайся правильно. Не хочешь жить? Тренируйся до полуобморока, пока Сила Юности сама искрами из глаз не посыплется. В принципе, между Силой Юности, восхвалявшей светлую жизнь, и Волей Огня, воспевавшей благородную смерть, выбор был очевиден. Конечно, людям свойственно упиваться своими страданиями и идеалами, поэтому Шикаку не ожидал, что народ нового Хокаге примет сразу, однако Майто Гай был тем человеком, который не мог не вызывать благосклонность у кого бы то ни было. Что касалось экзистенциального ужаса, который он тоже в чужих головах регулярно провоцировал — ну, это было даже полезно. Кто сказал, что скрепы отваливаются безболезненно. И Шикаку решил — по возвращении домой, вне зависимости от решения Пятой Мизукаге, необходимо было начать приготовления к тихому государственному перевороту. Он спланировал переговорить ещё раз с Иноичи и Чозой и пересказать им свои новые соображения. Они не могли не согласиться. Потом заняться Цуме, Шиби и Хиаши. Кураму и Сарутоби он в расчёт не брал. Затем надо было пустить слухи о том, каким Гай мог быть чудесным прогрессивным Хокаге, чтобы народ задумался. И потом уже… что-то придумать. Повод какой-нибудь. Например, экзамен. Шикаку даже не переживал, что Кири может не согласиться участвовать. Одной беседы с Окабе Канаде — и ведь порой действительно герои оправдывают ожидания, и не нужно бояться встречи с ними — ему хватило, чтобы понять главную проблему Конохи. Пятая Мизукаге поставила им, как народу, диагноз, неприятный, но необходимый. Соответственно, раз есть диагноз, можно подобрать лекарства. Когда он наконец вернулся, перед старым Сарутоби уже лежало письмо от Пятой Мизукаге с согласием на участие в экзамене на чуунина. Шикаку получил похвалу и премию, выказал своё удовольствие служить отчизне и помчался домой к Йошино — обсуждать, планировать и надеяться. Днями позже пришло письмо от Казекаге. Он согласился обсудить выплату репараций во время проведения экзамена. А ещё какое-то время спустя пришло совсем необычное известие — недавно основанная Ото попросилась участвовать, чтобы выйти в свет. (Джирайя и Орочимару были сыновьями ушедшей эпохи, так что государственному перевороту они предпочитали военный).