Don't let me love you

      — Станьте моим личным айдолом.       Тишина, тяжело повисшая в помещении, наталкивает на мысли о возможной потери слуха от невозможности осознать столь странное предложение.       — Возможно, я не так расслышал Вас… Повторите, пожалуйста? — Чонин неловко смеется, отводя взгляд куда-то в сторону, не в силах выдержать возникший между ними конфуз.       Собеседник вальяжно откидывается на спинку удобного кресла, довольно ухмыляясь своим мыслям. По расслабленному лицу невозможно определить намерения поистине властного человека — и это в свою очередь пугало Чонина до чертиков. Работая в индустрии развлечений, волей-неволей, но начинаешь разбираться в людях, их помыслах. Розовые очки спадают в первый же месяц пребывания в жесткой атмосфере пылкой конкуренции между стажерами. А что происходит на ступень выше карьерной лестницы… Простому фанату подобная грязь даже и не снилась. Ян Чонину еще повезло, что ему удалось дебютировать в относительно порядочной компании, но даже он повидал всякого.       — Судя по реакции, Вы расслышали все верно, но мне несложно повторить, — лукавая улыбка украшает дьявольски красивое лицо. — Я хочу, чтобы Вы стали моим личным айдолом.       — Что Вы имеете в виду? Боюсь, я не совсем понима-       — Ответ лежит на поверхности, — без капли смущения Хенджин перебивает его прямо посреди фразы. — Всё, чем Вы занимались на большой сцене, нужно будет делать уже лично передо мной. Довольно просто, не правда ли?       Сложившаяся ситуация никак не укладывается в чониновой голове. Ему начинает казаться, что это всё какой-то сюр. Бред, затесавшийся в больные мысли на фоне хронического недосыпа. Верно, сейчас он проснется — и генеральный директор перед ним развеется, словно мираж в сводящей с ума пустыне.       Однако, кто бы мог подумать, этого не происходит. Не происходит даже после больного щипка кисти руки.       — От меня требуется всего лишь петь и танцевать перед Вами? — осторожно решает спросить Чонин после небольшой паузы.       Как бы он ни пытался разгадать сложное уравнение со звездочкой, ответ так и не приходил в многострадальную голову.       — Верно.       — Могу я спросить, чем обусловлено такое желание? — любопытство берет вверх и слова вылетают сами по себе. Интерес со стороны гендиректора очевиден. Но мотив…       — Можно ли назвать меня фанатом? Не уверен, — издевка звонко переплетается с тоном его голоса. Понять, общается ли он так на постоянной основе или же дело в другом — задача не из легких. — Я наблюдал за Вашим творчеством с самого дебюта. Скорее всего, созерцал бы и дальше, если бы не внезапный уход, — статная фигура встает из-за стола, не сводя пристальный изучающий взгляд со вздрогнувшего от неожиданности юноши, затем подходит к высокому стеллажу, где располагалась коллекция редкого алкоголя. — Желаете вина?       Вопрос застает врасплох, но Чонин вовремя отмирает.       — Да, конечно, — корейский этикет не позволяет отказаться, и ему приходится принять протянутый бокал с жидкостью благородного бордового оттенка.       — Как можно было догадаться, я хочу продолжать наблюдать за Вашим творчеством, — директор лениво потягивает вино. Его движения изящны и утончены.       Вспоминается излюбленная фраза матери: «Сразу видна порода». Эти слова слетали с ее намалеванных губ каждый раз при виде состоятельного холостого мужчины. Не трудно догадаться, что после встречи с такой очаровательной дамой многим приходилось прощаться со статусом «холостяка».       — Ну, как бы сказать… — попытка собраться с мыслями.       С момента, как Чонин вошел в кабинет, его не покидает непонятное липкое чувство. Кажется, что глаза цвета коньяка, завороженно смотрящие прямо на него, способны видеть сквозь одежду. Юноша даже пару раз окинул себя взглядом, нелепо опасаясь того, что из-за стресса мог просто-напросто забыть одеться.       Новые ощущения пугают. Плотоядный, скользящий по телу взгляд вызывает необычный щекочущий трепет в животе. Хочется спрятаться. Скрыться подобно юркому зверьку.       — В словосочетании «личный айдол» меня смущает первое слово. Звучит крайне… странно, — неприятные ассоциации разом всплывают в голове. На уме одна гадость, о которой думать даже противно, не то, что воплощать.       — А-а, мне кажется, я понял о чем Вы, — наигранно тянет Хван. — Мне стоит уточнить одну деталь: пока Вы будете выступать передо мной, я волен делать всё, что захочу.       Чонин давится вином.       — Вы шутите?! — откашлявшись выкрикивает он.       — Отнюдь. Вы ведь выступаете лично передо мной. В моем кабинете. За соответствующую плату. Чисто технически и по всем рамкам закона и морали, я имею право делать всё, что пожелаю.       — То есть Вы хотите снять меня как проститутку?       — Похоже, Вы не совсем верно восприняли мои слова. Я не стану прикасаться к Вам или делать что-то без Вашего согласия. Не нахожу возбуждающим насилие, — покрасневшие от вина губы расплываются в улыбке. — Но никто ведь не вправе запретить мне касаться себя?       — Но это ведь аморально! Как Вы можете так спокойно говорить подобное? — Чонин неосознанно повышает звучащий непривычно хрипло голос.       Больная тема неприятно отзывается в сердце. Воспоминания о матери проносятся перед глазами. Хочется избавиться от гнусного чувства, скребущее разум.       — А что? Предлагаете мне лгать Вам? Не притворяйтесь монашкой. Вы ведь и сами в курсе, как сотни тысяч людей по всему миру мастурбировали на Вас через экран, — хитро щурит глаза «господин» Хван.       Сейчас перед Чонином не генеральный директор. Маска напускной любезности слетела и сейчас перед ним хищник, готовый в любой момент набросится на нерасторопную жертву.       — Но Вы ведь понимаете, что делать подобное перед экраном наедине с собой и прямо перед этим самым человеком — совершенно разные вещи?       — Конечно, — смешок вырывается из его уст. — И я крайне заинтересован в том, чтобы узнать, насколько отличаются ощущения в процессе.       — Ну уж нет, с меня хватит! Я не намерен слушать этот бред, — не выдержав откровенного издевательства, Чонин резко поднимается с места, не желая ни минутой больше находиться рядом с таким распущенным человеком. В голове никак не укладывается весь абсурд ситуации, в которую ему не посчастливилось попасть.       Переполняющая юношу злость румянит щеки, и Хенджин находит это зрелище очаровательным.       — И Вам даже неинтересна сумма, которую я могу предложить?       Рука замирает на металлической ручке не в силах повернуть. Мысль о деньгах тушит возникший в голове пожар. А ведь, собираясь сюда, Чонин намеревался во что бы то ни стало получить предложенную работу. Он и сейчас глубоко убежден: эта компания — последний шанс на светлое будущее Юна.       — Десять миллионов вон в месяц.       Названная сумма ураганом сметает все мысли. Неужто послышалось? Целых десять миллионов… Через семь месяцев можно распрощаться с долгом и зажить полноценно как нормальный человек. Готов ли он продать свои принципы за такую баснословную сумму?       Чонин оборачивается, бросая ненавидящий взгляд в ухмыляющееся лицо напротив.       — Рад был с вами познакомиться, генеральный директор Хван Хенджин. До свидания, — выпалив слова прощания, Чонин спешит как можно быстрее покинуть здание.       Нельзя оборачиваться, нельзя останавливаться, нужно скорей оказаться подальше отсюда, иначе соблазн легких денег возьмет над ним вверх.       Дверь с шумом захлопывается. Статная фигура продолжает вальяжно сидеть в кресле, лениво поглядывая на пустующее место, где до недавнего времени сидел желанный юноша. Изящные пальцы играючи касаются основания бокала гостя, оставившего после себя недопитое вино.       Сделав глоток, он мечтательно произносит:       — Ты уже попался, Ян Чонин.

***

      На улице уже по вечернему холодно. Ветер треплет волосы, заставляя сильнее укутаться в куртку. Злость и смятение, обуревавшее разум, улетучиваются словно по велению порывов прохладного воздуха. Однако, даже он остается бессильным перед вопросами, плотно засевшими в чониновой голове.       Какова должна быть наглость, чтобы предлагать подобное?.. Почему он готов платить такие огромные деньги? И самый главный вопрос, перекрикивающий остальные.       Почему он?       Полностью поглощенный раздумьями, Чонин не замечает, как добирается до своего дома. Осознание приходит в момент, когда он оказывается вплотную к металлическим воротам, изрядно потрепанным временем. Тяжело вздохнув, задумывается о том, что нужно будет как-нибудь найти время и деньги, чтобы и их привести в хоть примерно презентабельный вид.       Вообще, дом достался Чонину после смерти родителей, и это, пожалуй, единственная их услуга. При жизни они не были такими щедрыми. И этот факт прекрасно олицетворял их отношение к своим собственным детям. «Традиционные ценности», — говорили они.       Оказавшись внутри, юношу встречает холодящую душу тишина. Плохой знак.       — Юн-а? Ты дома? — зов эхом отражается от стен.       Он за два шага обходит все комнаты и ни в одной из них не находит маленького непоседу. Странно. До дрожи в пальцах странно. В это время брат уже должен быть дома. Что, если с ним что-то случилось? Потерялся, украли или того хуже…       Паника словно быстрыми языками пламени растекается по телу и начинает обжигать. Дыхание нарушается, посторонние звуки сливаются в раздражающую какофонию с ускорившимся биением сердца. Чонин не помнит, как оказывается на улице, как истошно кричит имя младшего, как рукавом куртки смахивает гадко застилающие взгляд слезы.       Неизвестно сколько времени он бы брёл в таком состоянии по безлюдной улице, если бы не чья-то настойчивая рука, что неожиданно схватила его за плечо.       Чужое касание мгновенно отрезвляет, остужая и оставляя панику позади. Юноша медленно оборачивается и видит перед собой взрослую женщину с зонтиком в руках. Щелчок. Посторонние шумы снова касаются его ушей. Раздается резкий раскатистый звук грома под аккомпанемент разбивающихся капель.       — Из тебя никудышный старший брат, — со сталью в голосе произносит женщина.       Чонин узнает в ней свою соседку из дома напротив. Вечно недовольная, грубая, с перевернутой улыбкой на лице.       — Т-тетушка, а В-вы н-не видели Ю-юна? — зубы стучат от холода. Как долго он пробыл под дождем?       — Идем за мной. Не могу смотреть как ты корячишься.       Шестое чувство подсказывает: лучше не спорить и довериться соседке, что Чонин и делает, послушно плетясь позади. Женщина, идущая впереди напоминала типичную язвительную корейскую тетушку, что днями напролет готовила различные закуски да мариновала овощи.       Вскоре они оказываются внутри маленького уютного домика. Переступив порог, его замершее тело в один миг окутывает исходящее тепло.       — Живее. Стоишь как вкопанный. Не похоже, что хочешь увидеть брата, — всё тот же недовольный тон.       — Юн здесь? Но… почему? Что случилось?       Вместо ответа женщина злостно зыркает, мотнув головой в сторону гостиной. Значит, брат спит, и Чонину следует говорить тише. Приняв к сведению, юноша аккуратно заглядывает в комнату к спящему. Первое, что бросается в красные от недавних слез глаза — пластыри на детском лице.       — Когда я пришла в школу забрать своего племянника, ко мне подошла перепуганная классная руководительница. Начала рассказывать, как Юн, поднимаясь по лестнице, упал в голодный обморок. Говорит, кубарем покатился. Слава богу, пришел в себя и отделался легкими ушибами, — будто бы по глазам прочитав мысли, шепотом отвечает женщина. — До тебя не дозвониться, а мальчика нужно было кому-то забрать, не сидеть же ему в школе. К тому же, учительница каким-то образом узнала, что мы живем в двух шагах от друг друга и слезно просила меня помочь. Ну а я что? Не могла же я, в отличие от кое-кого, — женщина пронзила своим острым тоном, — оставить на произвол семилетнего мальчика.       Теперь ее фраза про никудышного старшего брата приобретает смысл. А как еще его назвать? Подумать только, довести своего младшего брата до голодного обморока. Но ведь Чонин, несмотря на жесткую экономию, всегда старался обеспечивать Юна хорошей здоровой едой, давал деньги на карманные расходы, чтобы младший мог купить что-нибудь в школьной столовой. Как горько, что, похоже, этого было недостаточно, а Юн, будучи действительно хорошим любящим братом, никак не показывал, что недоедает. «Глупый» — то ли о братике, то ли, что вероятнее, о себе подумал Чонин.       Он старался экономить на себе, но никак не на семье.       — Я вызвала врача на дом. Он сказал, что, очевидно, мальчику не достает питательных веществ. Мясом поди совсем его не кормишь, — раздраженно цокает. Справедливо. — Предварительный диагноз — анемия. Нужно будет подтвердить, сдав кровь на анализ.       — Понял.       Хотелось, чтобы кто-то со всей дури ударил Чонина, ведь он не справился. Опять.       — Ты ведь понимаешь, что если так продолжится и дальше, тебя могут лишить прав опекуна? — вопрос выбивает воздух из легких и парень едва не закашливается.       А вот и желанный удар. Он ни за что не позволит случится самому страшному.       Костьми ляжет, но не позволит.