Цветы жизни

Едва Гарольд переступает порог квартиры Ингрэмов, как на него разом обрушивается волна звуков и запахов – басистый младенческий рев, способный поспорить по громкости с полицейской сиреной, голос Нейтана, спорящего с кем-то по телефону на заднем плане; запах пригорелого молока и как будто чего-то протухшего. Сняв промокшие туфли и пристроив пальто в гардеробную, он проходит внутрь, ощущая нешуточную тревогу. Нейтан обнаруживается в гостиной – раскрасневшийся, встрепанный, с неаппетитного вида пятнами на вороте рубашки и переднике в веселенькую желто-зеленую крапинку. Он практически кричит, прижимая к уху телефонную трубку. - … Как это не можете? Когда я связывался с вашим агентством, то вы говорили, что способны найти мне няню в любое время суток! … Я понимаю, что вы не виноваты, что мисс Грант попала в больницу, но вы поймите – я в безвыходном положении! Что… Нет, вы не в состоянии оценить серьезность ситуации…! Отчаявшись дождаться окончания разговора, больше похожего на бессмысленное выяснение отношений, Гарольд заглядывает в детскую. Внутри полумрак, светло-голубые обои с нарисованными корабликами, неровно задернутые шторы, разбросанные по полу игрушки, запах детской присыпки и мокрых пеленок. Рев, разносящийся по всей квартире, исходит из недр кроватки, что виднеется в углу комнаты. Гарольд делает шаг вперед и тут же невольно вздрагивает, услыхав пронзительный писк из-под своей правой ступни. Подняв с пола резиновую птичку с пищалкой, он выдыхает, качает головой и подходит к кроватке вплотную. У пятимесячного сына и наследника Нейтана раскрасневшееся сморщенное личико, похожее на усохшую виноградинку и крепко сжатые кулачки; он вопит во всю мощь своих легких, широко разинув на обозрение этому жестокому миру рот с розовыми деснами и белыми пятнышками режущихся молочных зубов наверху. И такая обида чудится Гарольду в этом крике, что у него невольно переворачивается все внутри. Он растерянно замирает, склонившись над кроваткой, без малейшего представления о том, что следует делать в таких случаях. Невольно сжимает пальцы правой руки в кулак, заставив резиновую птичку, о которой он уже успел позабыть, вновь издать пронзительный писк. Уилл внезапно и резко замолкает, в упор уставившись на Гарольда голубыми глазищами. Тот, ободренный достигнутым результатом, тискает пищалку в пальцах снова и снова. Громко чихнув, малыш морщится, готовый вот-вот опять расплакаться, чем приводит Гарольда в отчаяние. - А у тебя неплохо получается, - Нейтан, незаметно появившийся за его спиной, утирает рукавом вспотевший лоб, склоняется над кроваткой, - Я до твоего прихода битый час пытался его успокоить, думал, свихнусь. Гарольд саркастически изгибает бровь. - А на руки ты его взять не пробовал? - Пробовал, без толку. Он ненадолго замолкает, а потом снова начинает свой сольный концерт. Вдобавок, не могу же я его все время таскать на руках. Пытался вот разогреть ему молоко, он заплакал, пока я его безуспешно пробовал утихомирить, молоко сбежало. Это какой-то ад. Поморщившись, Нейтан устало массирует виски; его лицо с двухдневной щетиной заметно осунулось, под глазами залегли глубокие тени. - Когда выписывают Оливию? - Не знаю. Врачи говорят, что послеродовая депрессия не такое уж редкое явление, но предсказать ее продолжительность никто не может, это у каждого индивидуально. - А что там насчет няни? - Максимум, что мне обещали – постараются прислать кого-нибудь завтра к полудню. Не представляю, как продержаться до этого времени. Вся надежда на тебя, братец. - На меня?! – Гарольд округляет глаза в непритворном изумлении и возмущении, - Я что, похож на няню для пятимесячного младенца?! Да я сроду ребенка на руках не держал! - А вот и неправда. Помнишь, когда на последнем курсе колледжа Рози Каулиц родила, и мы всей толпой заявились к ней на крестины, ее карапуз спал у тебя на руках всю дорогу сном праведника. Я еще тогда отметил, что у тебя талант. - Ну, знаешь! – Гарольд возмущенно фыркает, - Нашел что вспоминать! Вы спихнули на меня ребенка, сами пили коктейли и танцевали под Роллинг Стоунз, а ты весь вечер обжимался с этой новенькой, которую прислали по обмену… Астрид, кажется. Не самые лучшие воспоминания в моей жизни, уж поверь! - Дружище, - Нейтан кладет ему руки на плечи, глядит умоляюще и проникновенно, - Мы с тобой через столько вместе прошли. Ты же не бросишь меня в самую трудную минуту моей жизни? Ведь не бросишь? - Шантажист чертов! – фыркает Гарольд, сбрасывая с плеч вкрадчиво-теплые ладони Нейтана, и делает шаг к кроватке, из которой слышится громкое хныканье, предшествующее очередному включению сирены. Осторожно просовывает ладонь под затылок малыша, другой подхватывает под поясницу. Держит его на весу перед собой будто хрустальную статуэтку, принюхивается и морщится. - Да он мокрый, и видимо уже давно. В ответ на укор в его тоне, Нейтан лишь беспомощно пожимает плечами. - Ну… ты тут разберешься как-нибудь, а я пойду молоко согрею. - Нет уж. Будешь мне помогать. Спустя пару минут, два молодых гения инженерной мысли с одинаковым старанием и мобилизацией всего интеллектуального потенциала, осваивают сложную конструкцию под названием «подгузник», склонившись над пеленальным столиком. Операция проходит успешно, поднимая настроение участников на несколько градусов; молоко на плите благополучно достигает нужной температуры, не покинув пределы кастрюли, и бутылочка благосклонно и без капризов опустошается мистером Уильямом Ингрэмом, наконец-то сменившим гнев на милость. А еще спустя полчаса, Нейтан отправляется в душ, а Гарольд с Уиллом на руках задумчиво вышагивает по гостиной, мурлыча себе под нос какие-то фривольные куплеты из нового бродвейского мюзикла. Он держит ребенка уже вполне уверенно, инстинктивно уловив то положение, при котором малышу будет максимально удобно. Уилл осоловело и как-то слишком осмысленно глядит на него снизу вверх из-под полуопущенных век, заставляя усомниться в том, что пятимесячные дети не в состоянии понять и оценить смысл куплетов, и задуматься о смене репертуара. Посвежевший и гладко выбритый Нейтан появляется спустя час, на ходу натягивая домашний свитер ручной вязки и приглаживая мокрые волосы. Глянув на Гарольда и уснувшего малыша, коротко улыбается и вновь исчезает из виду. Гарольд внимательно рассматривает ребенка - личико у того разгладилось и уже не напоминает сморщенную виноградину, он время от времени смешно причмокивает во сне и похож на ангела, каковыми являются все без исключения младенцы, если верить рекламе детского питания. А еще у него совсем крошечные пальчики и трогательный пушистый светлый хохолок на макушке, что наводит на мысли о вылупившихся из яиц птенцах. К овладевшему Гарольдом задумчиво-меланхоличному состоянию примешивается щемящая грусть – он знает, что ему не суждено взять на руки собственного ребенка. Его единственные детища – его проекты. Он сам так решил в какой-то момент, отчаявшись преодолеть ту пропасть, что отделяла его от окружающих и обрести с кем-то близкие отношения, с кем-то, помимо Нейтана. Он всегда был другим, ни на кого не похожим, и все всегда чуяли в нем чужака. Это не считая отсутствия внешней привлекательности. Впрочем, ему грех жаловаться – у него ведь есть Нейтан. А теперь есть еще и Уилл. Эта мысль заставляет его слегка смущенно дернуть уголком рта и покачать головой. У этого малыша есть мать и отец, кем он станет для него? Чудаковатым дядюшкой, что заявляется на Рождество и день рождения с подарками? Что ж, не самый плохой вариант. Нейтан вновь появляется в гостиной, тихо ставит на стол бутылку скотча и два стакана, многозначительно кивает головой в сторону детской. Гарольд укладывает крепко спящего Уилла в его кроватку, собирает разбросанные игрушки с пола и выходит, крепко притворив за собой дверь. Садится на диван рядом с другом, делает большой глоток из своего стакана. Запоздало вспоминает, что не успел поужинать, а пить виски на пустой желудок это верный способ убраться в хлам за довольно короткое время. Но в данный момент это не так уж и важно. Мир вокруг очень скоро начинает играть новыми красками и слегка расплываться по периферии; они говорят, инстинктивно приглушая голоса, чтобы не разбудить Уилла, обсуждают работу и биржевые сводки, Нейтан рассказывает пошлые анекдоты, которые Гарольд терпеть не может, но которые нынче кажутся ему ужасно смешными, и они смеются в унисон. А потом вдруг Гарольд обнаруживает, что они с Нейтаном сидят вплотную друг к другу, и рука Нейтана лежит у него на колене, и тот говорит, говорит очень быстро, почти скороговоркой, говорит какие-то совершенно безумные вещи, и у него сильно кружится голова – от выпитого, и от того, что говорит ему Нейтан, и все это так странно, почти сюрреалистично, как на тех нелепых картинах, увиденных в музее неделю назад. Когда Нейтан слепо тянется к нему губами, Гарольд даже слегка трезвеет; мысли хороводом мчатся в голове, мысли о том, что это неправильно и несправедливо, и очень обидно, хотя непонятно, по отношению к кому несправедливо и обидно. Они в последнюю неделю безвылазно работали над новым проектом по пятнадцать часов в сутки, у Нейтана жена с послеродовой депрессией и крошечный сын на руках, он смертельно устал и очень давно ни с кем не был, он хочет сбросить накопившееся напряжение, ничем не рискуя и не ввязываясь в неприятности, его можно понять. Отчего-то вспоминается колледж и та кабинка в мужском туалете, шалые глаза Нейтана с расширенными зрачками, трещинка на его нижней губе, сбивчивый шепот, щекочущий ухо – «ну давай же, это веселее, чем самому», и то, как он взял его ладонь и накрыл ею выпуклость на своих брюках, а потом потянул за его ремень… Гарольд не ощущал стыда в тот момент, лишь любопытство и возбуждение, стыд пришел позже, вместе с гаденьким чувством, что его использовали. Но это же был Нейтан, лучший друг, который кинулся бы на выручку в любой момент в случае необходимости; друг, который снял бы с себя последнюю рубашку, как в прямом, так и в переносном смысле, если бы Гарольду потребовалась материальная помощь. Эти два понятия были несовместимы. Сейчас у Гарольда есть всего секунда, чтобы решить – отстраниться ему, или нет. Они легко могут обратить все в шутку, они слишком привязаны друг к другу и слишком доверяют друг другу, чтобы это стало камнем преткновения между ними. Всего одна секунда.