Глава 18
5 ноября 2025 г., 17:01
— Выбирай, — говорит Рихард и открывает выдвижной ящик.
— Ого, — зачарованно выдыхаю я, изучая ассортимент.
В ящике есть маски всех видов: от тканевых до гидрогелевых. Я с восторгом перебираю упаковки, а Круспе тем временем уже начинает замешивать в специальной миске свою альгинатную маску — с лифтинг-эффектом, разумеется, потому что у Рихарда комплексов относительно возраста столько, что все косметологи округи давно озолотились.
На фоне негромко играет музыка, в холодильнике остывает бутылочка просекко, и вечер обещает быть прекрасным: Марго уехала греться на моря, Тилль на очередных переговорах, и мы с Рихардом наконец-то можем провести время вместе и обсудить все сплетни. Несмотря на то, что мы с ним оба заняты собственной личной жизнью, наша дружба никуда не делась и становится, кажется, только крепче, потому что теперь и поводов для обсуждения стало больше. Круспе было бы не так интересно слушать про абстрактного партнёра, а вот узнавать с новой стороны близкого друга — то ещё развлечение. Тилль и Марго довольно легко смирились с нашей с Ричем дружбой и не против таких встреч. Рихард однажды признался, что находит это немного странным, потому что Линдеманн на самом деле жутко ревнивый, но я для себя объясняю это тем, что мы с Круспе уже пытались построить романтические отношения и поняли, что нам оно не надо.
— Слушай, погоди, я правильно тебя понял? Вы ещё не говорили о любви? — переспрашивает Рихард, даже делая музыку потише. Я закатываю глаза и старательно втираю масло в кутикулы. Рич выглядит комично в домашней потёртой футболке, с патчами под глазами и таким возмущённым выражением лица.
— Чего о ней говорить? Мне достаточно поступков. Нас сплотила общая беда, мы живём душа в душу, и как-то не хочется царапать свои имена в сердечке на дереве, как в американских фильмах, — я фыркаю и допиваю последний глоток просекко из бокала. Рихард без лишних слов наливает мне ещё.
— Нет, милая, слова — это очень важно, — Круспе так по-отечески качает головой, что мне становится смешно. — Это же главный инструмент Тилля.
— И почему же тогда он молчит? Не хочешь ли ты, чтобы я усомнилась в его чувствах? — червячок сомнений начинает подтачивать изнутри, и Рихард тут же вскидывается.
— Что ты! Ну какие глупости! Я прекрасно вижу, как он смотрит на тебя, Вики, и знаю, что это не просто так. Но всё же это странно… — я отмахиваюсь, стараясь не воспринимать сомнения друга всерьёз. Всё только начало устаканиваться, и новых забот и переживаний мне совсем не хотелось бы. Отголоски истории с обвинениями до сих пор настигают Тилля в работе и жизни, и мы едва ли научились с этим относительно спокойно жить.
— Давай сменим тему, — предлагаю я, на что Рихард отзывается не сразу.
— Ты современная феминистка или средневековая женщина? — в ответ я так выразительно поднимаю брови, что Круспе тут же спешит пояснить. — Может, тебе следовало бы самой завести разговор о чувствах? Тебе ведь самой было бы спокойнее, услышь ты заветное слово на букву «л».
— Может, мне ему ещё цветов подарить? — фыркаю я. Рич хохочет.
— Ты — средневековая женщина. Ладно, чёрт с тобой, давай сменим тему.
Я благодарно улыбаюсь Рихарду и с удовольствием принимаюсь слушать о его недавней поездке к друзьям Марго. В какой-то момент мой телефон, заброшенный между подушек дивана, начинает подозрительно часто вибрировать. На первые пять уведомлений я вовсе не реагирую, а на десятом хочется выключить звук, чтоб ничего не отвлекало меня от общения с Круспе. Взяв смартфон, я бросаю взгляд на текст одного из уведомлений, и там лаконичное сообщение от Стивена: «Срочно посмотри новости, а потом позвони мне». Подумав обо всем самом страшном на свете, я трясущимися руками открываю браузер и игнорирую Рихарда, который истерическим тоном пытается выведать у меня, что произошло, и почему выражение моего лица так резко переменилось.
На главной странице в разделе «Шоу-бизнес» пестреет заголовок: «Новая пассия фронтмена Раммштайн: попытка отмыться от обвинений?». Открыв статью, я вижу нашу совместную фотографию с недавней прогулки по Берлину. На Тилле капюшон толстовки, тёмные солнцезащитные очки и кепка, но всего этого оказалось недостаточно для конспирации. Рядом я, довольная и улыбающаяся, и опознать меня легче лёгкого: я никаких капюшонов и очков никогда не носила. Я дрожащими руками поворачиваю смартфон к Рихарду, чтоб он взглянул, и он тут же сгребает меня в объятия.
— Это совсем не страшно, — успокаивающим тоном приговаривает он, поглаживая меня по спине в районе лопаток. Утешает, словно малышку, разбившую коленку на игровой площадке. — Папарацци мудаки, им всем нужна сенсация, но о тебе быстро забудут, как только какой-нибудь певец объявит о завершении карьеры.
— А что же мне делать до этого? — спрашиваю я, не в силах даже моргнуть. Перед широко открытыми глазами стоит заголовок статьи и сообщение Стивена. Телефон начинает надсадно гудеть, словно на него одновременно звонит десять человек, и я вижу на экране незнакомый номер. — Алло?
— Виктория, добрый вечер! Меня зовут Майк, я корреспондент журнала… — не дав собеседнику договорить, я сбрасываю звонок и отшвыриваю телефон так, будто он заражён чем-то смертельным.
— Журналисты? — с сочувствием в голосе спрашивает Рихард. Я киваю, и он берёт в руки мой телефон, чтоб поставить на режим «Не беспокоить». — Вот, возьми мой телефон и позвони Стиву. Он наверняка уже в курсе.
Я принимаю чужой айфон и слушаю гудки всего пару секунд. Голос на том конце провода будто обладает даром провидения, и я слышу в трубке:
— Вики?
— Привет. Это я. Что делать будем?
— Пока думаю. Пожалуйста, не давай никаких комментариев и постарайся не светиться пока в компании Тилля, хорошо? Возьми работу на дом.
— Да я вообще из дома больше не выйду! — истерически восклицаю я. — Ни за что не хочу становиться звездой СМИ, лучше так и быть девушкой без имени. Хотя без имени совсем не получится — они уже где-то раздобыли мой номер телефона…
— Так, без паники! — одёргивает меня Стивен. Мой голос дрожит от страха и негодования. — Мы что-нибудь придумаем, просто пока не вмешивайся. И постарайся дозвониться до Тилля, хорошо? На мои звонки он не отвечает.
— У него встреча допоздна.
— Чёрт. Кстати, у тебя есть тёмные очки?
— Ты правда думаешь, что мне это нужно? — ошалело спрашиваю я и начинаю мысленно перебирать весь свой гардероб в поисках чего-нибудь максимально закрытого.
— Я думаю, что нужно перестраховаться, пока мы не придумали, что делать. Если ты сегодня у Рихарда, оставайся у него. У дома Тилля уже наверняка стая стервятников с камерами.
— Господи, — выстанываю я через сжатые зубы и кладу голову на спинку дивана, ощутив, как сильно напряжены моя спина и плечи. Рич всё это время гладит меня по руке и вслушивается в голос Стивена, почти прижимаясь своим ухом к телефону с другой стороны. — Ладно, я поняла. Отсижусь здесь пока.
— Помни главное правило: никакой паники. И не с таким справлялись! Всё, отбой. Спокойной ночи.
— Да уж, поспишь тут теперь, — отзываюсь я в ответ уже молчащему телефону. Рихард кладёт голову на моё плечо и вздыхает, попутно снимая патчи. — Всё очень плохо, да?
— Тебе с непривычки будет крайне сложно, — Круспе не пытается увильнуть от честного ответа, и за это я ему безмерно благодарна. — Но ещё раз говорю, они быстро забудут о тебе и переключатся на новый повод. Нужно только переждать бурю.
— Главное, чтоб они не вышли на кого-нибудь болтливого, кто знает меня. О, чёрт! — восклицаю я и беру свой телефон. Количество пропущенных вызовов растёт в геометрической прогрессии, и я, сбросив очередной вызов, набираю номер офиса, нарвавшись на автоответчик. Секретарь точно прослушивает все сообщения каждое утро, поэтому я откашливаюсь и дожидаюсь звукового сигнала. — Привет! Это Виктория. Пожалуйста, не давайте никаких комментариев о моей работе в компании, хорошо? Спасибо!
Рихард одобрительно кивает и снова прикасается ко мне, стараясь передать немножко спокойствия этим жестом. Чувства к охотникам за сенсациями из бессилия постепенно трансформируются и произрастают в праведный гнев: кем они себя возомнили, почему позволяют себе лезть в чужую приватную жизнь? Они, конечно, считают, что кто угодно автоматически лишается права на частную жизнь в тот момент, когда решает связать себя с шоу-бизнесом, но неужели в этот момент человек перестаёт быть человеком со своими чувствами, желаниями и даже грехами?
Атмосфера дружеских посиделок оказывается разрушенной, и я не могу вовлечься полноценно ни в один разговор, постоянно уплывая мыслями к папарацци и Тиллю, который, возможно, ещё ничего не знает. Хочется успокоиться его мурчащим голосом, отвлечься на нежное «Кошка» в его исполнении, но срывать его с переговоров не хочется, тем более на звонки Стива он отвечать не стал. Периодически я начинаю тревожно озираться по сторонам и вглядываться в вечернюю темноту за панорамными окнами в поисках укрывшегося в кустах журналиста. Рихард пытается меня успокоить.
— Здесь совершенно безопасно, поверь мне. Если хочешь, я закрою жалюзи, — это звучит как бред сумасшедшего, и я боюсь показаться параноиком, но не успеваю даже поразмыслить над ответом и часто-часто киваю головой. Рич с пониманием относится к моей тревоге и нажимает кнопку на пульте, после чего на все окна опускаются светонепроницаемые жалюзи. Мы словно оказываемся заперты в коробке. Мне так спокойнее. — Я заварю тебе чаю, нужно поспать.
Рихард смотрит на меня с нежностью и беспокойством, и я отвечаю ему благодарной улыбкой. Если бы я сейчас была одна дома, я бы точно сошла с ума от страха, но с Круспе гораздо проще. Он уходит на кухню, где гремит посудой, а я закуриваю сигарету и задумчиво смотрю в тёмный экран телевизора. Услышав сдавленное «Ах, дерьмо», я направляюсь на кухню. Рич стоит над лужей кипятка и беспомощно смотрит по сторонам.
— Я в порядке, просто я не знаю, где в этом доме тряпки, — усмехается Круспе. Я заливаюсь смехом и иду в кладовую, которую приметила ещё давно: там огромное количество инвентаря для уборки, и пару прикольных вещей вроде паровой швабры я уже присмотрела себе домой. — Откуда ты это знаешь?
— Я просто наблюдательная, — ухмыляюсь я и вытираю лужу, отогнав Рихарда. Он смотрит на меня немного виновато. — Ты пролил не весь чай? — с надеждой спрашиваю я. Рич мотает головой и тянется за чашкой.
— Успокаивающий. Не знаю, что в нём намешано, но я после него сплю как убитый, — Круспе берёт вторую чашку и отпивает пару глотков.
— То, что нужно, — киваю я и чокаюсь своей кружкой с Рихардом.
Спустя всего полчаса я уже лежу в гостевой спальне, укутанная в одеяло, и чувствую, как плавно проваливаюсь в сон. Мысли о журналистах кажутся такими далёкими и ненастоящими, что я им просто пьяно улыбаюсь и засыпаю.
— Какого хрена! Вы совсем рехнулись оба! Пошёл к чёрту отсюда! — я просыпаюсь от голоса Линдеманна и хмурюсь: действие волшебного чая ещё не отпустило меня полностью, и больше всего на свете мне хочется перекатиться на другой бочок и засопеть, но что-то в голосе Тилля не даёт мне этого сделать. — Ты! — он распахивает дверь и в один шаг преодолевает расстояние до кровати, где я сонно хлопаю глазами и ничего не понимаю.
— Привет, — заспанным голосом здороваюсь я и тут же оказываюсь в крепкой хватке чужих рук. — Эй, ты меня задушишь.
— Задушить вас обоих мало, — я чувствую, что Тилль дрожит.
— Ты чего? — я пытаюсь отстраниться, но Линдеманн меня не отпускает. Я чувствую его частое дыхание, словно он бежал, и постепенно начинаю ощущать его запредельное волнение. Что его вообще принесло сюда посреди ночи?
— Представь себе, я вижу пару десятков пропущенных от Стивена, которому потом не могу дозвониться, ты тоже не берёшь трубку и даже этот, — Тилль показывает рукой в сторону дверного проёма, где с ноги на ногу в трусах и футболке сонно переминается Рихард и трёт пальцами глаза, — не выходит на связь. Что я должен был думать?
— Упс, — говорю я. Тилль глухо рычит и утыкается носом в мою макушку, делая глубокий вдох.
— Друзья, ситуация не очень, согласен, но давайте спать, — предлагает Рич с зевком, и я киваю в ответ, не в силах сопротивляться сонливости. Тилль по очереди смотрит на нас, как на совершенно безнадёжных, и машет рукой.
— Дашь полотенце? — смирившись, спрашивает Тилль у Рихарда бесцветным голосом. Круспе заторможено кивает и ненадолго отлучается, чтоб вернуться с чистым полотенцем. Линдеманн обречённо вздыхает и направляется в душ. Я сажусь, завернувшись в одеяло, чтоб снова не провалиться в сон и дожидаюсь Тилля. Нужно как минимум поделиться с ним новостями, он наверняка сможет меня успокоить.
— Ты видел новости? — спрашиваю я у вернувшегося Линдеманна. С кончиков его волос по шее стекают струйки воды, и это, надо признаться, здорово отвлекает от любых посторонних мыслей, оставляя в голове лишь картинки, как я собираю эту воду губами и забираюсь руками под лёгкую хлопковую футболку, поглаживая горячую кожу. Я не успеваю как следует провалиться в свои фантазии.
— Какие новости? Ничего не видел, — отвечает Тилль и садится рядом со мной, обняв меня за плечи. — Кошка, будь на связи в следующий раз, хорошо?
— К этому я и веду. Смотри, — я открываю статью и показываю экран Тиллю. Он бегло просматривает заголовок и фото и вздыхает с чувством человека, на которого обрушилась неподъёмная ноша. — Поэтому я выключила все уведомления и напилась успокаивающего чая, чтоб уснуть и не думать о том, что меня разорвут на кусочки, чтоб продать в качестве мерча.
— Разнервничалась? — с сочувствием интересуется Линдеманн и целует меня в висок, нежно убрав прядь волос мне за ушко. Я подползаю ещё ближе, и Тилль вовлекает меня в объятия. В его крепких руках сразу становится в тысячу раз спокойнее. Звук его дыхания и запах кожи делают все мирские дела абсолютно неважными. — Извини, я совсем не подумал о предосторожностях. Был чрезмерно увлечён тобой, — усмехается Тилль.
— Что теперь будет?
— Да ничего страшного. Покрутятся рядом с домом с камерами пару недель и пропадут. Если захочешь, я выведу тебя в свет официально. Нужно будет обсудить это со Стивеном…
— Я не хочу быть очередным проектом, — хнычу я. — Можно всё останется как прежде?
— Проснуться в позавчерашнем дне и не пойти вместе в супермаркет уже не получится, кошка. Нужно работать с тем, что уже есть, — Тилль наклоняется и целует меня в плечо, после чего прикусывает кожу. Я шикаю и улыбаюсь. — Сначала нам нужно выспаться, как думаешь?
— Ты прав, — соглашаюсь я, укладываясь на подушку. Тилль ложится рядом и по-хозяйски закидывает на меня руку и ногу вдобавок. Я задушено кряхчу и кашляю, пытаясь выпутаться, но Линдеманн лишь смеётся и крепче прижимает меня к себе. Пока я продумываю план отступления, Тилль начинает размеренно сопеть, и под этот умиротворяющий звук я тоже отрубаюсь, так и не сумев перебраться на свою половину кровати.
***
Утро начинается сильно позже полудня. Мы все встречаемся на кухне, помятые и опухшие, практически одновременно, и синхронно направляемся на террасу, чтоб выкурить по сигарете. Я на всякий случай выхожу уже после, когда территорию осматривают на предмет подозрительных личностей с фотоаппаратами. Ребята моментально находят, о чём поговорить, а я размышляю над вчерашними доводами Рихарда о том, что слова — это главный инструмент Тилля, и он по-прежнему им не воспользовался, чтоб признаться мне в чувствах. Крохотный зародыш сомнений разрастается в глубокую тревогу, и мало мне без этого забот. Чтобы отвлечься, я беру телефон и пролистываю список уведомлений в поисках чего-то, что не было бы предложением прийти на интервью. Среди прочего в пропущенных значится имя сестры. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. У меня внутри всё холодеет и сжимается, но я всё равно набираю номер. — Малыш, ты совсем охренела, — с порога начинает Ксюша, и я жмурюсь от стыда. Наверняка, фотография долетела и до русского интернета, а моя сестрица — фанатка сплетен из мира шоу-бизнеса. У Ксю на фоне Тоша смотрит мультики, и я завороженно слушаю заставку из «Смешариков», усиленно соображая, как оправдываться: барабудай, дабуди, дабудай… — Прости? — выдавливаю я. Тилль с интересом оборачивается на меня и одним взглядом спрашивает, с кем я разговариваю. Я отмахиваюсь и тушу сигарету в пепельнице, чтоб зайти в дом и закрыться где-нибудь в тишине. — Ладно, ты не сказала маме с отцом, но я! Я имела право знать, с кем спит моя младшая сестра! — я ахаю. — Я не просто с ним сплю, Ксюш. Это грубо, — обиженно ворчу я и усаживаюсь на диван в гостиной, захватив с собой с кухни протеиновый батончик. Пока я шуршу обёрткой, сестра тяжело вздыхает. — Откуда я могу знать, что ты с ним делаешь? — с той же досадой в голосе интересуется Ксюша, и стыд выходит на первый план, уступив обиде. — Ты всегда доверяла мне, а теперь… неужели теперь мы стали настолько чужими людьми? Я слышу в голосе сестры дрожащие слёзы и тут же рвусь её успокоить, но не могу подобрать правильных слов. Из горла само собой рвётся враньё о том, что я подписала какие-то бумаги о неразглашении, но я быстро проглатываю ещё не сказанные слова и вновь умолкаю. Из трубки начинают слышаться всхлипы, и у меня перед глазами от вины темнеет. — Ксюнь, Ксюша, мы никогда не были и не будем чужими людьми с тобой, но я просто… я надеялась, что всё само собой рассосётся, и мне не придётся ничего объяснять. Так оно, в принципе, и вышло, — я усмехаюсь, и сестра оттаивает: отвечает тем же. — Всё так странно завертелось, я не успевала ничего осознавать, как происходило ещё что-то… — Ты с ним прилетала домой? — интересуется Ксюша. — Угу, — признаюсь я, готовая к волне обвинений и ругани. Вместо этого сестра вздыхает и хмыкает. — Так и знай, Андрей тебе этого не простит. — О Господи, — со смехом облегчения говорю я. — Андрей любит Rammstein? — Девочка моя, у него на предплечьях набиты цитаты их песен. Антон рос не под колыбельные, а под Ohne Dich. Я сама не так глубоко погрузилась в эту культуру, но некоторые песни искренне люблю. — О, я не знала. Я сама их не слушала, пока не… Пока вот это всё не началось, — сестра искренне хохочет мне в трубку. — Ну ты даёшь! Так какой он, великий и ужасный Линдеманн? — Никакой не ужасный, — с улыбкой отвечаю я. — Это главное. Будет обижать, скажи, что ты из семьи русской мафии, — предлагает Ксюша, и я смеюсь в ответ. — На какой вообще стадии ваши отношения сейчас? Выкладывай! — я слышу в голосе сестры нотки сплетницы и не могу противостоять. — Мы живём вместе. — Ты точно охренела, — мрачно утверждает Ксю. Я нервно хихикаю, но на самом деле мне ничуть не весело. — Но он ещё не признавался мне в любви! — привожу я контраргумент. — Не поняла, как это? — переспрашивает Ксюша. — А как же вы тогда… ну… — До вчерашнего вечера я думала, что всё в порядке, пока друг не натолкнул меня на кое-какие мысли, — сообщаю я и вздыхаю, складывая в крохотный квадратик упаковку из-под батончика. — Думаю, пришло время ставить вопрос ребром, — подсказывает сестра. Я аж подпрыгиваю на месте. — Ни за что! Если я всё испорчу? Не хочется расставаться из-за такой глупости, как обычные слова. — Ты сама хоть веришь в то, что говоришь? С каких пор для тебя признание в любви — это глупость и обычные слова, мелкая? И вообще, ты же его не в ЗАГС тащишь, — с недоверием в голосе интересуется Ксю, и я опять тяжело вздыхаю. За дверью слышатся шаги, и я спешу закончить разговор. — Поболтаем в другой раз, хорошо? Меня сейчас застукают. Прости, что так вышло. И, кстати, не вздумай отвечать журналистам на приглашения на интервью! — Ещё мне не хватало интервью. Лучше заранее сочиняй, как будешь извиняться перед матушкой, мелкая, — советует сестра и отключается. Я печально смотрю на погасший экран телефона и осознаю, что разговор с мамой наверняка будет труднее, чем с отходчивой сестрой. В дверь тихонько скребутся, и я приглашаю войти. — Мы тебя потеряли, — с улыбкой делится Рихард и протягивает мне руку, за которую я с удовольствием берусь и поднимаюсь с нагретого дивана. — Всё хорошо? — Объяснялась с сестрой, — отвечаю я и переплетаю свои пальцы с пальцами Рихи. Он крепко держит меня и ведёт на кухню, шлёпая босыми ногами по полу. — Будешь кофе? — предлагает Круспе, и я киваю. Мы входим на кухню, где нас тяжёлым взглядом встречает Линдеманн. Этот его взгляд напоминает мне те времена, когда между нами ничего, кроме напряжения и недосказанности, не было. Я с недоумением смотрю на Тилля, который взглядом указывает на наши с Ричем переплетённые руки, и мне почему-то становится очень смешно. Высеченный из камня человек, непоколебимый утёс, состоящий сплошь из брутальности и напускной холодности, начинает ревновать, как мальчишка, при этом горячо убеждая в обратном. Рассказывая, как ему всё равно на нашу тёплую и нежную дружбу с Круспе, отпуская меня на всевозможные вылазки и даже ночёвки. — Почему ты улыбаешься? — возмущается Тилль, и я прикрываю рот ладонью. Рихард возится с кофемашиной и не обращает на нас никакого внимания. — Тебе было бы так же весело, найдись у меня такая же близкая подруга? — Что именно тебя смущает, Тилль? — уже спокойнее интересуюсь я, сумев стереть со своего лица глупую умилённую улыбку. Линдеманн скрещивает руки на груди, и я придвигаю стул к его, чтоб сесть рядом и соприкоснуться плечами. — Я жадный, — сообщает Тилль так тихо, словно это действительно секрет. — Он тебя слишком много трогает. Вдруг, у него взыграют прежние гормоны, и он захочет на тебя наброситься? — У тебя, кажется, жар, — трагическим тоном комментирует Рихард и прикладывает ладонь ко лбу Линдеманна, и он уворачивается, нахмурив брови. Я опять хихикаю, чем ещё больше порчу настроение Тиллю. — Какие гормоны, я тебя умоляю. Мне слишком дорога наша дружба, чтоб портить всё сексом. Услышав это, я хочу тут же броситься Рихарду на шею с объятиями, потому что ничего более милого от него я ещё не слышала, но так я точно окончательно испорчу утро Линдеманну, поэтому я сдерживаюсь и лишь умилённо улыбаюсь. — Вы же с него начали! — протестует Тилль. Я фыркаю. — В этом и дело. Мы с него начали, мы с ним закончили. Секс по любви — это принципиально другое занятие, и я не планирую менять его на просто неплохой секс совершенно без чувств. Рихард о чём-то сигнализирует мне глазами и бровями, беспорядочно летающими по лбу, но я не понимаю его намёков и смотрю на него, как на дурачка со спазмом лицевых мышц. Хочу спросить, не защемило ли ему нерв, но он хлопает себя ладонью по лбу и направляется в сторону выхода. — Я иду курить и громко разговаривать по телефону с Марго, у вас есть десять минут, — говорит Круспе и покидает кухню. Я с недоумением смотрю в закрывшуюся дверь и хочу встать со своего стула, чтоб направиться следом, но Тилль хватает меня за руку. Взглянув на него, я вижу совершенно иного человека, не того недовольного и обиженного буку, которым он был всего пару минут назад. Шестерёнки в голове нехотя скрипят, но я до сих пор не понимаю причину всех этих внезапных перемен. — Слушай, не хочу на тебя давить, — начинает Тилль, и его голос восторженно звенит. Он сжимает руки в кулаки, будто сдерживая себя от чего-то, и практически незаметно ёрзает на месте. — Что происходит? — тихо спрашиваю я, не на шутку напуганная всем происходящим. Линдеманн выглядит действительно странно, а внезапное желание Рихарда уйти, которому предшествовали какие-то непонятные гримасы, усиливают мою тревогу в несколько раз. — Ты, кажется, только что призналась мне в любви. Наконец-то, — на грани слышимости говорит Линдеманн, и у меня резко всё падает. Щёки заливает раскалённой лавой, дыхание учащается, а руки и нижняя губа начинают дрожать от досады, обиды и смущения. — Это должно было произойти вообще не так, — расстроенным тоном признаюсь я и опускаю голову, едва не плача. Тилль слезает со своего стула, чтоб присесть передо мной на корточки и иметь возможность заглядывать в лицо. — Ты должен был сказать это первым. — Я говорил вообще-то, — Тилль пристально смотрит мне в глаза с недоумением, почти граничащим с ужасом. — Тебе приснилось, наверное? — предполагаю я, совершенно сбитая с толку. Линдеманн подскакивает на ноги, сперва едва не упав на задницу. — Господи! Больше никогда! Никогда! — Тилль почти кричит, и я, совершенно ничего не понимая, начинаю беззвучно плакать. — Сумасшедшая, — говорит Линдеманн, заметив мою реакцию, и возвращается в исходную позицию, чтоб стереть слёзы подушечками пальцев. — Объясни уже хоть что-нибудь! — истерично требую я, отпихнув его руки от своего лица. Теперь Тилль смеётся, прикрыв глаза ладонью. — И это я сумасшедшая? — Ви, я уже говорил, что я люблю тебя, — на этой фразе размеренный стук сердца превращается в частую дробь, а в ушах начинает шуметь, — но ты ответила мне «Спасибо». Это было несколько недель назад, когда мы… Господи, да ты спала! Тилль заливается надсадным хохотом, периодически закашливаясь, но унять истерику не может. Я смотрю на него круглыми глазами и не могу поверить собственным ушам — дважды. И в признание в любви мне верится с трудом, и в то, что оно повторное, тоже с натяжкой. — Ты так шутишь? Пытаешься переложить на меня ответственность, мол, я сама не услышала, а ты на самом деле уже всё сделал? Или ты хочешь успокоить меня, мол, не я первая призналась? — я говорю размеренно и достаточно громко, чтоб перекричать чужой смех. Тилль едва дышит. — Вспомни, пожалуйста, вечер, когда мы с тобой получили доставку нового комода в спальню. Тут и вспоминать нечего: я заказала комод по индивидуальным параметрам, и у меня несколько недель болела голова, чтоб на производстве не напортачили с размерами. Когда долгожданную посылку привезли и собрали, я была в таком восторге, что лично позвонила в компанию, которая занималась изготовлением, и оставила хвалебный отзыв, о котором меня никто не просил. Потом мы обмыли удачное приобретение двумя бокалами белого сухого из мини-бара, потом был секс, две серии сериала, а потом… Не может быть. — Я была уверена, что мне это приснилось, — наконец признаюсь я, вспомнив удивительно правдоподобный сон о признании в любви. Единственная деталь, которая меня в нём не устроила, это то, что в жизни я бы ответила взаимностью. По крайней мере, я так думала до сегодняшнего момента. Линдеманн снова заливается смехом, но на этот раз тянет меня за руки, вынуждая встать напротив него. Я не выдерживаю и тоже смеюсь, уткнувшись лбом в чужое плечо. — У тебя не получится отобрать у меня пальму первенства, хитрюга, — заключает Тилль, когда смех постепенно утихает, и остаётся только взгляд глаза в глаза. От запредельного веселья настрой меняется на всепоглощающую нежность, и я уже тянусь за своим заслуженным поцелуем, когда слышу звук открывающейся двери и кашель Рихарда. — Десять минут истекли, друзья. Я хочу кофе.
