Глава 17
21 апреля 2025 г., 09:15
Я подмигиваю собственному отражению в зеркале пудреницы и прячу ту в сумку, убедившись, что макияж лежит идеально. С пассажирского сидения я забираю подарки и вылезаю из машины, прощаясь с ней как минимум до завтра, и быстро перебираю ногами, надеясь не окоченеть по дороге от авто до дома. Руки оттягивает с десяток пакетов и свёртков, шубка сползает до локтя и оголяет плечо, которое тут же лижет ледяной ветер. В Берлине случилось настоящее рождественское чудо: идёт снег. Его лежит совсем немного, но настроение у всех поднялось просто невероятно. Несмотря на то, что я стремительно замерзаю, а из носа начинает течь, я всё равно радостно улыбаюсь и замираю на несколько секунд, чтоб ощутить, как мягкие снежинки приземляются на ресницы и губы.
Я звоню в дверь и ещё долго вслушиваюсь в галдёж за дверью, будто никто и не собирается мне открывать. Я, конечно, опоздала на целый час, но не пускать меня — слишком жестокое наказание. В конце концов дверь распахивается, и за ней оказывается Круспе, явно уже поддатый. Я шмыгаю носом и стараюсь скорее проскользнуть в тепло.
— Моё сокровище, — тянет Рич немного пьяно и очень радостно. Я не успеваю сориентироваться, как оказываюсь сначала без шубы, а потом крепко стиснутой в объятиях Круспе. — Счастливого Рождества, милая!
— Счастливого Рождества, — отвечаю я и целую Рихарда в небритую щёку, плотно прижавшись губами. На его коже остаётся отпечаток помады. Я хихикаю и стираю след подушечкой большого пальца.
Рихи отпускает меня из кольца рук и отходит на небольшое расстояние, чтоб оценить, как я выгляжу. Жестом просит покрутиться, и я совершаю оборот вокруг своей оси, демонстрируя короткое атласное платье винного цвета и туфли в тон.
— Что на тебе за аромат сегодня? — интересуется Круспе, шумно втянув носом воздух. Он помнит почти все мои духи, которые я часто ношу, но сегодня на мне самый торжественный парфюм, который я надеваю реже всего.
— «Чёрная орхидея», — заявляю я и подношу к лицу Рихарда руку, позволяя почти прижаться носом к запястью.
— Форд! — радостно заключает Рич.
— Он самый. Ты стал неплохо разбираться в парфюмерии, — в самом начале нашего общения у Рихарда в коллекции был всего один флакон, а теперь ему не хватает нескольких выделенных специально под это полок. Мало ему дел, он нашёл себе новое хобби и изучает ароматы. Надеюсь, это всё закончится выпуском парфюма RZK.
— Ёлка в гостиной, подарки можешь бросить туда. А мне ты что подаришь, кстати? — Рихард пытается сунуть нос в пакеты, но я его решительно отпихиваю и намереваюсь пройти в гостиную. — Так неинтересно! — кричит вслед Круспе. Я смеюсь.
Пока я располагаю под ёлкой подарки всех цветов и размеров и стараюсь не заглядывать в другие пакеты, — вдруг там что-то для меня, — ко мне подходит хозяин вечеринки с двумя бокалами игристого.
— О, ты накрасила губы, чтоб у меня тоже был яркий макияж, — произносит Тилль вместо приветствия. Я хмыкаю и целую его в губы. — Мне идёт?
Он спрашивает про след бордовой помады на его губах, но я со всей серьёзностью и внимательностью рассматриваю белую рубашку с закатанными рукавами, чёрные брюки и широкие подтяжки, потом перебираюсь взглядом на лицо, останавливаюсь на многочисленных украшениях в проколах и в конце концов удовлетворённо улыбаюсь. Он абсолютно неидеальный, и в этой неидеальности он головокружительно красивый. Он смотрит на меня так, что я понимаю — он думает о чём-то похожем.
— Прекрасно выглядишь, — подтверждаю я и провожу пальцем по его губам, чтоб стереть помаду. К нам подходит какая-то девушка, и Тилль расплывается в улыбке.
— Виктория, познакомься, это Изабелла, — девушка выглядит румяной от мороза, будто сама только зашла в дом, и сперва она тянется обнять Линдеманна, а потом протягивает мне руку. Я пожимаю протянутую ладонь и киваю.
Они что-то увлечённо обсуждают, Изабелла смеётся, запрокинув голову и открыв изящную шею. Я выцепляю одну из её фраз из общего контекста:
— Тилль, ты же знаешь, мой любимый жанр — это пост-панк, ваш индастриал-метал меня не так впечатляет. Но, конечно, мне интересно, что вы написали.
Внутри что-то тихонько скребётся. Кажется, это нечто, похожее на ревность. Тиллю интересно, что думает об их творчестве некая Изабелла? Я давно такого не испытывала, но теперь, когда я наблюдаю за вовлечённостью Тилля в диалог с этой девушкой, во мне поднимается волна чего-то жгучего и кусачего. Линдеманн выглядит донельзя довольным, с интересом выслушивает, как у Изабеллы дела, а она в свою очередь так и норовит коснуться Тилля: подходит ближе, чтоб соприкасаться предплечьями, смеясь, кладёт ладонь на его плечо. Тилль решительно ничего такого не замечает, а я едва пыхтеть не начинаю. Ещё немного, и у меня как в мультфильмах повалит из ушей пар.
— Скоро наше творчество станет воспоминанием о нас, люди станут искать в нём знаки и предзнаменования. Лучше слушать сейчас, пока яснее те смыслы, которые мы сами вкладывали.
— Ну, если так рассуждать, тогда ты, безусловно, прав. Но это какой-то пессимистичный взгляд, не находишь? С чего ты решил, что вам скоро умирать?
— Всем скоро умирать. В масштабах Вселенной у нас очень короткие жизни. Не вижу смысла что-то откладывать.
— А я вообще ещё не решила для себя, в чём смысл жизни. Зачем нам жить, если мы все в итоге умрём? Кто мы такие в масштабах этой твоей Вселенной?
Я вытягиваю шею, чтоб лучше слышать разговор Тилля с Изабеллой, и чувствую, как моё сердце пронзает тонкой раскалённой иглой настоящей, неподдельной ревности: как глубоки их разговоры. Интересно, насколько они близки? Или, может быть, были близки?
Но давайте подумаем, имею ли я в принципе право предъявлять что-то Тиллю? Отличный вопрос, скажу я вам. Я задам встречный вопрос, и мы попробуем вместе разобраться. Как вы думаете, мы обозначили с Тиллем статус наших отношений?
За столько-то времени?
Ответ отрицательный.
Меня это не слишком заботит в те моменты, когда всё хорошо, потому что Тилль в любой компании спокойно ведёт себя так, будто я — его женщина, но иногда всё же хочется какой-никакой конкретики. Хочется быть уверенной, что у меня есть право сейчас заворчать и прицепиться к Тиллю с вопросами, кто такая эта Изабелла.
Девушка наконец отлипает от Тилля и тоже направляется к ёлке, чтоб положить туда свои подарки, и Линдеманн вновь беспечно обращается ко мне.
— Как твои дела? — мягко интересуется он, не обращая никакого внимания на холодное выражение моего лица. Мне не хочется применять классический женский приём и говорить «Нормально», но каким-то особенным тоном, чтоб он сам понял, что не нормально, и сам догадался, по какой причине, и я задаю вопрос в лоб.
— Тилль, можешь пояснить мне статус наших отношений?
— У нас отношения, — спокойно отвечает он и даже бровью не ведёт. У меня сердце часто ёкает несколько раз подряд. Для него это так просто, а я морочила себе голову несколько месяцев. Порой я даже думала, что меня используют, но быстро отметала эти мысли — что-то во взгляде Тилля действительно давало мне понять, что всё по-настоящему.
— Почему мы не обсуждали это раньше? — вдруг спрашиваю я, будто против своей воли, и получается к моему сожалению как-то обиженно. Губы сами произносят это, обходя обработку мозгом.
— Я не знал, что для тебя это важно. И думал, что всё понятно, — со вздохом поясняет Линдеманн и притягивает меня к себе для поцелуя. — Я надеюсь, ты не против.
— Нет, — тихо отвечаю я и вопреки собственным словам мстительно прихватываю его зубами за нижнюю губу.
К Тиллю вдруг подходит Рихард, он выглядит резко протрезвевшим, и у него обеспокоенный взгляд. Я уже хочу спросить, что случилось, но тот абсолютно игнорирует моё присутствие и смотрит на Тилля в упор.
— Нам нужно поговорить. Это срочно, — жёстко говорит Рич и берёт Линдеманна под руку. С другого конца комнаты в том же направлении движется Стивен с таким же озабоченным видом. Я чувствую что-то неладное.
— Что произошло? — прикрикиваю я вслед уходящим Рихарду и Тиллю.
— Всё в порядке, — отвечает Круспе, обернувшись через плечо, но его глаза буквально вопят, что ничего не в порядке. В груди раздувается пузырь беспокойства, распирая рёбра и мешая дышать.
Спустя два бокала шампанского я решаю, что этих троих слишком долго нет, и принимаюсь искать их по дому. Искомое обнаруживается в спальне Тилля на втором этаже, где Рихард курит у открытого окна, стоя спиной ко мне, Стивен нервно измеряет шагами комнату, а Тилль держится за голову так крепко и отчаянно, словно она у него вот-вот расколется на две половины.
— Так, что здесь происходит? — строго спрашиваю я, плотно закрыв за собой дверь от лишних ушей. Никто даже не поднимает на меня взгляда, и все упорно молчат, словно воды в рот набрали. Я спрашиваю громче. — Что случилось?
— Это не тема для обсуждения в Рождество, — говорит Рихард и подходит ближе, чтоб мягко чмокнуть меня в макушку. Я вздрагиваю, и он трактует это неправильно: подходит к окну и захлопывает его.
Тилль вообще не шевелится. Я подсаживаюсь к нему и пытаюсь взять его ладонь в свои руки, но у меня никак не получается отцепить его руки от головы. Он крепко держится за волосы и, кажется, тихо постанывает сквозь сжатые зубы. Меня всё это не на шутку пугает.
Внизу грохочет музыкой и гудит смехом вечеринка, а здесь, в спальне на втором этаже, явно происходит что-то нехорошее. И я не знаю, что именно.
— Пойдём, — тихо говорит Рич и приобнимает меня за плечи, чтоб насильно увести из комнаты. Я упираюсь, как ребёнок, которого тащат делать прививку.
— Тилль, скажи хоть что-нибудь! — почти истерически требую я, вырываясь из хватки Рихарда. Тилль молчит и по-прежнему не смотрит на меня. Это ранит. — Тилль, пожалуйста, скажи хоть слово, — Линдеманн поднимает взгляд воспалённых глаз, и мне мерещится, будто я вижу в них слёзы. От этого меня бросает в дрожь, а по телу прокатывается ледяная волна. — Тилль…
В моём голосе звенит подступающий плач, и Рихард всё-таки уводит меня из спальни и спускается вместе со мной на первый этаж, осторожно поддерживая меня под руку, потому что я плохо вижу ступеньки из-за слёз.
Рождественский вечер катится на неистовой скорости прямиком в пизду. Гости веселятся, мимо меня мелькают знакомые и не очень лица, все смеются, сверкают блестящими платьями, стучат каблуками, чокаются бокалами, а у меня в голове сосущий вакуум, поглощающий все эти звуки и картинки.
Что такого могло произойти?
Тилль спускается к гостям спустя час, надев маску весёлости, но она трещинами идёт нещадно, и это заметно невооружённым глазом. Стивен бредёт следом, даже не пытаясь сделать вид, что всё нормально. Мне хочется волосы на себе рвать от неопределённости и страха. Рихард всё это время находится неподалёку от меня, готовый, наверное, схватить меня, если я попытаюсь рвануть к Тиллю и всё выяснить. Меня злит это всеобщее молчание, я не люблю, когда за моей спиной обсуждают какие-то тайны государственной важности. Я направляюсь в сторону Тилля, и Рич действительно хватает меня за локоть.
— Дай ему побыть одному, — просит Круспе.
— Охуеть, — на русском выплёвываю я, и Рихард недовольно хмурится. — Что за секреты? Кто умер?
— Никто не умер, Ви. Мы не хотим портить тебе Рождество, — тихо говорит Рич, стараясь успокоить меня. Я взрываюсь:
— Вы уже испортили! Ходите в трауре, как будто завтра кого-то хоронить! — я говорю это громче, чем предполагалось, и на нас оборачивается несколько человек. Я криво улыбаюсь, как бы говоря, что всё в порядке. Рихард приобнимает меня за талию.
— Прости, сокровище. Нам нужно закончить вечеринку, чтоб никто не ушёл расстроенным.
— Если мы вчетвером уйдём поговорить, никто даже не заметит. Вечеринка прекрасно продолжится и без нас.
Рихард вздыхает, словно мысленно взвешивая все «за» и «против», и в конце концов машет рукой и хватает меня за ладонь, утягивая в сторону лестницы на второй этаж. Я едва поспеваю следом на шпильках.
— Подойдите на второй этаж, — кратко бурчит Рихард в трубку и отключается. Я сажусь в кресло и сбрасываю туфли, чтоб немного передохнуть. У меня в напряжении всё тело, а сердце, почуяв неладное, сбивается с ритма и частит.
В комнату заходит Тилль и садится на подлокотник кресла, где сижу я. Я двигаюсь так, чтоб мы оба поместились, и Тилль сползает ко мне, тут же сгребая меня в охапку. Я испуганно прижимаюсь к нему и чувствую, как колотится его сердце. Линдеманн кажется мне напуганным ребёнком, оставшимся в комнате с перегоревшей лампочкой наедине со своими страхами. Будто за окном гроза, и некому его успокоить. Его слегка трясёт, и это передаётся мне. Я в ужасе. Сначала он смотрит сквозь меня красными глазами и молчит, а теперь цепляется за меня так, словно от этого зависит вся его жизнь.
— Господи, да что такое произошло? — взвизгиваю я, не в силах дальше терпеть этот уровень напряжения; как двести двадцать раз по двести двадцать вольт. — Если вы сейчас же не скажете, я… я… Расплачусь! — честно выдаю я, и у меня совершенно безо всяких шуток дрожит нижняя губа, выдавая готовность разрыдаться прямо сейчас.
— Вики, — мягко говорит Стивен. — Не уверен, что ты готова к таким новостям. Может быть, ты воспримешь это адекватно, как обычный слух, но есть вероятность…
— К чёрту твои предисловия, Стив, — грубо отрезаю я, и Стивен осекается. Я смотрю на него исподлобья и всеми возможными способами сигнализирую о том, что моё терпение на исходе.
— Читай, — говорит он и протягивает мне разблокированный телефон. Тилль встаёт с кресла и отходит от меня на почтительное расстояние, не отрывая взгляда от моего лица, следит за каждым взмахом ресниц. Рич смотрит на меня примерно с той же внимательностью, только Стив, положив руки в карманы, отходит к окну и наблюдает за хаотичной пляской снежинок.
Я принимаю протянутый мне телефон и немного щурюсь от яркости экрана. Мне непонятно, зачем мне дают прочесть какую-то статейку очевидно желтушного издания, это даже по дизайну сайта понятно. Но стоит мне увидеть заголовок, как в ушах начинает нарастать белый шум, а перед глазами потихоньку расплываются и начинают играть в чехарду буквы.
Как известный музыкант накачивает фанаток наркотиками и домогается их?
Мне хочется отшвырнуть телефон прямо сейчас, не дочитывая, но какой-то внутренний мазохизм заставляет меня жадно вглядываться в каждую букву. С каждым новым абзацем нарастает саспенс повествования, в конце — цитаты пострадавшей от рук монструозного музыканта и даже фотографии побоев. Пострадавшая жалуется на то, что Тилль приставал к ней, а после отказа в интимной близости применил физическую силу. Я жмурюсь, и перед глазами по-прежнему стоит фотография синяков на бледной коже, я жмурюсь и вижу, как Тилль заносит руку для удара. Мне становится дурно, меня мутит. Хочется залезть в кипяточный душ и долго тереть себя мочалкой, пока я не смою с себя эту грязь. В комнате стоит оглушительная тишина, и единственное, что её разбавляет — звон в моих ушах, который становится всё громче и громче с каждой секундой, словно я вот-вот полечу на пол без сознания. — Это правда? — выдавливаю я. Тилль вскидывается, бывший до этого абсолютно подавленным, и свирепеет. Я впервые вижу его таким взбешённым, и мне очень обидно и очень страшно. — Ты серьёзно? — вскрикивает он, резко подходя ближе ко мне. Только что прочитанное вынуждает меня отпрянуть во избежание удара. Тилль видит и это, и его ноздри раздуваются от гнева. — Ты поверила этой статье? Ты поверила? — он очевидно близок к истерике. Я молчу, потупив взгляд в пол, и поднимаю глаза лишь от звона разбитого стекла — в стену улетает полная пепельница. Рихард и Стивен синхронно вздрагивают и делают шаг в сторону Линдеманна, похоже, в попытке остановить, и одна я делаю ещё один шаг назад. Хоть бы следующий предмет декора не полетел мне в голову. — Ви, пойдём, — заботливо произносит Рихард и вновь уводит меня из комнаты. Меня мелко потряхивает, и Рихард умудряется где-то выцепить бокал шампанского, чтоб всучить его мне. Я осушаю игристое в два глотка и загнано дышу. — Ты поверила, правда? — Я не знаю, — говорю я таким слабым голосом, словно сейчас на самом деле отключусь. С одной стороны, это же Тилль, как я могу поверить этому? Тот Тилль, в которого я… А с другой стороны, откуда я могу знать, что это стопроцентно не может быть правдой? Откуда мне известно, что ничего подобного не имело места? Как я могу быть уверенной, что эта статья выросла на абсолютно бесплодной почве? — Поедешь домой? — печально спрашивает Рич. Я мотаю головой. — Мне нельзя за руль. До утра поброжу здесь, потом уеду. Может, кто-нибудь меня подвезёт. Вечеринка гудит безо всяких изменений. Все пьют, хохочут, обнимаются. Только хозяин дома больше не появляется, вместе с ним исчезает и Стивен. Рихард где-то здесь, цедит виски и смотрит пустым взглядом сквозь толпу. На обмене подарками Марго вызывают ведущей, я получаю несколько пакетов и коробочек, но настроения их распаковывать абсолютно никакого. Внушительная куча подарков для Тилля остаётся лежать под ёлкой. Никто даже не задаётся вопросом, куда делся хозяин дома, все для этого слишком пьяны и веселы. Рихард собирается уезжать домой с Марго и долго прощается со мной, стоя в обнимку посреди коридора. Объятая полами его пальто, я чувствую себя маленькой, обманутой и совершенно беззащитной девочкой. Он раскачивается из стороны в сторону, баюкая эту малышку и утешая. Мне снова хочется плакать. Рич долго не отстраняется и тихо говорит мне на ухо спустя несколько минут: — Я никогда не приду в это место, не содрогаясь от воспоминаний об этом кошмаре. — А я не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь вернуться в это место, — тихо признаюсь я, и слеза всё-таки скатывается по моей щеке. Есть предчувствие прощания, словно из-за этой статьи всё может рухнуть, как красивейший и крайне хрупкий карточный домик. — Всё будет хорошо, — обещает Рихард и нежно целует меня в лоб. Марго наблюдает за этим немного настороженно, но у неё губы фиолетовые от всего выпитого красного вина, и вряд ли она после пробуждения вообще вспомнит этот эпизод. Я неловко улыбаюсь ей и выпутываюсь из объятий Круспе, делая шажок назад и стирая слезы со щёк ладонями. Он посылает мне воздушный поцелуй и подхватывает Марго под руку, покидая дом. Я провожаю его взглядом, пока дверь не захлопывается. Под утро дом окончательно пустеет, и я бездумно слоняюсь из стороны в сторону: уношу всю грязную посуду в одно место, хотя и знаю, что скоро приедет клининг, и это совсем не обязательно, собираю какой-то мусор, просто брожу по первому этажу босая, с туфлями в руке. Сверху доносятся звуки какой-то возни, и у меня возникает дурацкое желание спрятаться в шкаф. Мне не хочется уезжать отсюда в пустой дом, но я не могу здесь оставаться. Я в растерянности зависаю на перепутье между двумя вариантами: уехать отсюда и, возможно, больше никогда не возвращаться, или остаться, таким образом подвергнув себя вероятному риску. На первый этаж спускается Стивен, вымотанный и немного сонный. Я вздрагиваю при его появлении и со смущением бросаю на пол туфли, пытаюсь в них по-быстрому влезть. У меня не получается, и я оставляю эту затею. Стив всё это время смотрит на меня неотрывно, в упор. — Я не знаю, почему я должен тебе что-то доказывать, я вообще не понимаю, почему тебе нужны доказательства, но слушай. В день концерта, когда по словам этой девицы все произошло на афтерпати, мы улетали через два часа после концерта. Мы бы физически не успели провести афтерпати. Эту девчонку мы все видим впервые. Если ты хочешь взглянуть на авиабилеты или ещё что-то в этом духе… — Нет, — в том же язвительном тоне отвечаю я. Стив разочарованно качает головой и вздыхает. — Как можно было поверить в такое? — с осуждением спрашивает у меня Стивен, и я вскидываюсь: — В каком веке ты живешь? Сейчас жертвы только учатся заявлять о себе, только учатся не стыдиться подобного, а показываться. То, что на этом кто-то спекулирует, уже другой разговор. Мы живём в эпоху отмен, в эпоху, где вскрываются старые гнойники. И если бы всплыло такое дерьмо, я бы была ужасно подавлена, убита, но вполне могла бы в это поверить. Одно дело, какой он со мной, а другое — исступлённый после концерта, обнюханный, пьяный, не знаю… Я женщина, и знаешь, как говорят? Не все мужчины, но всегда мужчины. — Ви, это экстраполяция. Мы живём в эпоху отмены, и в этом на самом деле заключается огромная проблема. Кого угодно могут отменить без суда и следствия. Даже честного человека. — Знаю, но я… я больше думаю о жертвах. Каких трудов ей стоило бы выйти в публичное поле и высказаться против такой крупной, легендарной фигуры, как Тилль, привести какие-то доказательства, фотографии, тесты… Мне странно думать, что это всё просто фальсификация. Ради чего? — Мы живём в эпоху отмены. И в эпоху хайпа, — с отвращением в голосе говорит Стивен. Я удручённо киваю. — Поднимись к нему, пожалуйста. Я с содроганием представляю, какой может быть реакция Линдеманна на моё появление после такого. Вероятно, он полагал, что его женщина должна быть безоговорочно на его стороне. Но я в первую очередь не его женщина, а просто женщина. Та, чьи права и так постоянно ущемляются, та, чьим словам не верят и осмеивают. А та женщина, которая выдвинула такие смелые обвинения просто так, ради шумихи — не наша, нам её подкинули. На втором этаже жутко холодно, гораздо холоднее, чем на первом, и я обхватываю себя руками в попытке согреться. В спальне у Тилля распахнуто окно, он сидит в рубашке и брюках на полу и курит. Я тихо подкрадываюсь и сажусь рядом, после чего выуживаю сигарету из чужой пачки и щёлкаю зажигалкой. С улицы веет утренним морозом, я поджимаю пальцы на босых ногах и съёживаюсь. — Я зря вспылил, — неожиданно говорит Тилль, пока я думаю, как извиниться за своё поведение и вообще стоит ли извиняться. Я изумлённо вскидываю брови. — Я понимаю, в каком обществе живут женщины. И понимаю, почему ты не поверила мне просто так. Я бы тоже не стал, наверное, будь я на твоём месте. — Спасибо, — вместо оправданий я решаю просто поблагодарить Тилля за понимание. — Но, Ви, пожалуйста… — он говорит это тихо с надломом в середине слова, вплетает пальцы в волосы и тихо стонет, и я не выдерживаю, ломаюсь под его гнётом, потому что в этом «пожалуйста» всё: пожалуйста, помоги мне, пожалуйста, я один не справлюсь, пожалуйста, прими меня. Я молча кладу голову на его плечо и продолжаю курить, глядя в окно на утренние сумерки. Позже Тилль насильно заставляет меня раздеться, но не для того, чтоб заняться любовью, а для того, чтоб упаковать меня в тёплую пижаму. Я слабо сопротивляюсь, уже пошатываясь от усталости, и неохотно бреду смывать косметику. — Кошка, я забыл про твой подарок, — говорит Линдеманн тихо, когда я возвращаюсь из ванной и заползаю в постель к нему под бок. Я еле держу глаза открытыми, но тема подарка меня заинтересовывает. — И что же это? — с зевком спрашиваю я. — Держи, — Тилль открывает ящик прикроватной тумбочки и достаёт оттуда маленькую коробочку. Я пытаюсь потрясти её, но слышу только слабое бренчание. Открыв коробку, я вижу ключи. Я их помню и могу перечислить: от ворот, от входной двери, от второй двери, от почтового ящика и от подвала. Сердце ёкает. — Сейчас худшее время для такого, но да. Я хотел бы, чтоб ты переехала ко мне и сделала это место не просто перевалочным пунктом между отелями, а домом, — Тилль говорит так тихо, что мне приходится изо всех сил напрягать слух, но услышанное настолько интимно, что действительно не может быть озвучено громче. Я принимаю подарок.***
— Никаких комментариев до официального завершения следствия, — строго говорит Стив, обращаясь к Тиллю. Линдеманн хочет что-то возразить, но не находится, что сказать. — Пока что мы ничего не можем сделать. Я делаю для всех кофе на правах хозяйки дома и напряжённо вслушиваюсь в каждое слово. Стивен приехал обсудить всё происходящее, но есть впечатление, что мы давно перебрали все варианты развития событий и ни к чему так и не пришли. Рождественские каникулы безнадёжно омрачены всей этой свистопляской. — Кто может сделать? — спрашиваю я, обернувшись через плечо. Стивен пожимает плечами. — Она может, — бесцветно отвечает Тилль. — Они, — на автомате поправляю я. Линдеманн тут же морщится: за одним обвинением потянулись другие, проблема приобретает массовый характер, и статей множится неимоверное количество: не только в жёлтой прессе, но и в уважаемых изданиях. Стивен беспокоится о возможных отменах концертов, но адвокаты Тилля уверяют, что до этого дело не дойдёт. Всё, что нам остаётся, это мусолить тему в узком кругу и надеяться, что всё пройдёт благополучно. Я ставлю перед Тиллем порцию тройного эспрессо и подсовываю протеиновый батончик, потому что кроме кофе и никотина он практически ничего не употребляет. Линдеманн в качестве благодарности слабо улыбается, но это больше похоже на гримасу боли. Стивену я тоже вручаю чашку и отвлекаюсь на свой кофе — я тоже мало сплю и много думаю. Мы со Стивом мониторим статьи и соцсети, чтоб не упустить ничего нового — официальные оповещения иногда работают медленнее ТикТока. Линдеманн соцсетей категорически избегает. — Тилль, — произносит Стивен чуть ли не дрожащим голосом. Линдеманн поднимает затравленный взгляд от чашки кофе и явно морально настраивается на худшее. — Прокуратура инициировала проверку. Это очень хорошо! — Почему это хорошо? — нахмурившись, переспрашивает Тилль. Я плюхаюсь на соседний стул и делаю глоток из своей чашки, тоже пока ничего не понимая. — Потому что ни одного официального заявления не поступало. Всё, что есть сейчас, это публичные высказывания в социальных сетях. Ни одного заявления о домогательствах, нападениях и так далее. У прокуратуры в распоряжении будут только слухи. Как думаешь, они станут продолжать расследование абсолютно без доказательной базы? Тилль выдыхает: — Пожалуй, нет. Не станут, — и на его лице появляется неуверенная, но всё-таки улыбка. Чуть ли не впервые за всё это время.***
Фанаты превращаются в хейтеров, рисуют плакаты, в берлинском офисе группы разбивают окна, в одном из городов с сотню человек выходит на улицу, чтоб сорвать предстоящий концерт, и Тилль публично ничего по-прежнему не комментирует и не теряет лицо. Только из гримёрки он звонит мне и грубо ругается на всех, кто способен без доказательств уничтожить человека, его репутацию и карьеру. Уже сейчас одна звукозаписывающая компания приостановила всяческое сотрудничество с группой. Даже мне прилетает от высшего руководства по поводу того, что я втянула издательство в сомнительное сотрудничество, но я старательно уверяю каждого, что это клевета, и рано или поздно правда вскроется. А после такой шумихи сотрудничество будет ещё выгоднее, — добавляю я и сокрушаюсь. Лучше бы это было провальное сотрудничество, чем успешное, но такой ценой. В группе начинается разлад. Почти все коллеги Тилля поддерживают его, но, внезапно, Шнай закатывает истерику прямо в офисе: — Ты совсем с катушек слетел с этой славой! — кричит он, не стесняясь, прямо при всех. Я вздрагиваю и выпускаю из рук телефон, по экрану которого благодаря этому расползается длинная трещина. — Как можно было так наплевать на репутацию группы? — Ты же был на тех вечеринках! — Тилль легко включается в конфликт, потому что нервы у всех и без того натянуты. — Ни одна женщина не была тронута без её согласия! Я не питала особых иллюзий относительно взаимодействия Тилля с фанатками на афтерпати; только дурак решил бы, что холостой здоровый мужчина хранил бы целибат. У Линдеманна довольно лёгкое отношение к сексу, это с делами сердечными он куда более замороченный. А что касается разовых интрижек, с этим у него никаких проблем. По крайней мере, не было раньше. Но внутри всё равно нарастает что-то неприятное. — Да откуда мне теперь известно, кого и как ты трогал! Если из-за тебя группа рухнет, знай, я тебе этого не прощу, — Шнайдер вылетает из кабинета, грохотнув дверью, и оставляет всех в недоумении, мягко говоря. Тилль закуривает прямо в кабинете, не открыв окна, и его руки мелко подрагивают. Только этого ещё не хватало.***
Тур успевает закончиться, когда прокуратура официально заявляет о закрытии расследования в связи с отсутствием состава преступления. Ни одна из якобы пострадавших так и не дошла до правоохранительных органов, только до журналистов. Одна из них оказалась пациенткой психиатра с незавидным диагнозом, следствием которого может быть тяга к вниманию любой ценой, вторая сразу после выхода статьи вдруг открыла продажу своих картин, а остальные, анонимные заявительницы, просто исчезли, словно их и не было. Тилль не радуется происходящему, напротив — рвёт и мечет, что был поставлен в такие чудовищные условия из-за ничего, из-за плевка. В инфополе он позволяет себе всего один комментарий: говорит спасибо тем, кто ждал результатов официального расследования. В этой благодарности очень много всего: от признательности за поддержку, которой был целый шквал, до признательности за молчание, если кто-то принял решение воздержаться от любых комментариев. Шнайдер в конце концов извиняется перед Тиллем, и наступает шаткое перемирие. По вечерам Линдеманн часто запирается в кабинете, и я впервые вижу его черновики, которые он приносит сам:Ich zeig dir meine Welt
Ein Ort für verirrte Seelen
Wenn der Mensch vom Himmel fällt
Wird er keine Sterne zählen
Меня эти слова поражают в самое сердце, навылет, и я старательно загоняю внутрь слёзы. Я не самый сентиментальный человек, но эта ситуация подкосила даже меня, не говоря уже о Тилле. Но и с этой болью можно сотрудничать. В качестве напоминания об этом я делаю для Тилля футболку с надписью с одного из плакатов: KILL TILL. Тилль смеётся и тут же её примеряет.
