Тосты с джемом из голубики

                    — Хван Хенджин! Иди сюда сейчас же!       Хенджин давится холодным кофе, когда слышит это из соседней комнаты. Конечно, срывается с места тут же, чуть не влетая в дверной косяк на всей скорости. Все воспоминания об их забавной встрече с Минхо и Джисоном две недели назад остаются на кухне вместе с кружкой кофе на столе.       Когда его глаза встречаются с шоколадным омутом, то он готов осесть на пол: столько там отчаяния и страданий.       — Это ты во всем виноват! — Сынмин заламывает брови и посылает в его сторону испепеляющий взгляд. — Ну и что мне делать?!       Ким беспомощно тянет за ткань вокруг своей шеи, которая, предположительно, должна быть галстуком, но сейчас представляется как нечто комковатое и нелицеприятное.       — Почему... — Хенджину нужно время оправиться от облепившего страха. Сынмин продолжает отчаянно смотреть на него и держаться за концы галстука. Его белоснежная рубашка застегнута только на верхние пуговицы, а нижние оставляют обзор на мягкий, нервно поджимающийся живот. Хенджин прочищает горло, чтобы всё же отвести взгляд и задать вопрос:       — Почему ты и галстук завязывать не умеешь, Ким Сынмин? — Хенджин, отмахнувшись от не оправдавшей себя паники, кусает губу, сдерживая улыбку из-за чужого вмиг раздавшегося сопения, и подходит ближе. Он сам в домашней одежде, растянутой и уютной, пока Сынмин в одной лишь рубашке и нижнем белье. И, конечно, недогалстуке. Наглаженные брюки лежат рядом на кровати.       — Я не не умею! — Сынмин снова дергает за хвостики и вымученно вздыхает, насупившись и сведя брови. — Просто у меня не всегда получается!       Ким опять хмурится, вновь вступая в ожесточенную борьбу с куском черной ткани, и в наблюдении за этой битвой Хенджин не может себе отказать.       Улыбка нетерпеливо разводит губы, и он смеется звонко, когда Сынмина опять настигает провал, а галстук остается не завязанным.       — Лучше бы помог, Хван! — Сынмин дуется под очередной взрыв переливающегося смеха, и Хенджин не может больше стоять в стороне. Подходит, касаясь напряженных пальцев и мягко отстраняя руки Кима. Сынмин послушно отпускает и жалостливо, умоляюще смотрит.       — Ну почему ты такой? — Хенджин с улыбкой быстро касается надутых розовых губ своими губами. Реакция Сынмина и здесь его веселит: от неожиданности и излишней сосредоточенности тот хлопает ресницами и дергается, вынуждая стиснутый в руках Хвана и уже обвитый вокруг горла галстук впиться в шею.       — Ай! — Сынмин морщится под новую волну громкого смеха Хвана.       — Стой смирно, Ким Сынмин! — Хенджин ловкими движениями завязывает крепкий узел и прижимает его осторожно к шее младшего. — Вот и всё, Минн-и.       Хван разворачивает их к зеркалу и укладывает подбородок на плечо Сынмина, рассматривая пристально в отражении. Сынмин вновь хмурится, сводя брови и поджимая губы. И у Хенджина бьется быстро сердце, когда он видит тревогу на любимом лице. От нее избавиться хочется, хотя он и сам нервничает из-за их планов на этот вечер.       — Спасибо, — Сынмин трогает аккуратный узелок, пропускает шелк между пальцами, внимательно прослеживая за тем, как ткань скользит между подушечками и юркой змеей падает на рубашку. Губы кусает. — Кто тебя научил их завязывать?       — Моя мама, — Хенджин улыбается и губами прижимается к щеке Кима, чувствуя запах лосьона после бритья и, разумеется, медового геля для душа. Руки сами собой обвивают тонкую талию и забираются под расстегнутую рубашку.       — Я должен сказать ей "спасибо", — Сынмин вздрагивает от прикосновений и неотрывно следит за Хенджином потемневшими глазами.       — Сегодня у тебя будет шанс, Минн-и, — Хенджин усмехается и прижимается вплотную, носом ведет по шее и губами прихватывает за мочку уха. Горячий выдох касается кожи, и Хенджин не пропускает чужую рябь мурашек. — Упасть бы сейчас на колени и умолять бы тебя меня оттрахать. Боже...       Хенджин втягивает воздух и жмурится, сдерживая скулеж от собственного обдающего лавой порыва. Вот только руки, которые блуждают по бокам и животу, подбираясь к горячей груди Кима, сдержать уже не получается. Хван шарит по его телу, вжимаясь со спины и не контролируя быстрых, прерывистых выдохов.       — Хенджин, — Сынмин окольцовывает его запястья и удерживает юркие пальцы от дальнейших поползновений. — До ужина с твоими родителями всего лишь час, а нам еще ехать к ним.       — Мы можем опоздать, — лишение возможности двигать руками совсем не смущает Хвана, который продолжает жаться губами к уху и покусывать мочку, оставляет влажные поцелуи на шее и тихо, почти неуловимо постанывает, когда Ким с силой еще раз сжимает его запястья. — Пожалуйста, Минн-и... Мы быстро... Я только...       — Хенджин... — Сынмин все еще держит строгость в голосе, но кончики его ушей краснеют, что не ускользает от цепкого хитрого взгляда. — Не хорошо опаздывать.       — Скажем, что пробка, — Хван усмехается, когда одну его руку опрометчиво отпускают, и тут же ловко расстегивает несколько пуговиц на рубашке, пробираясь выше, к горлу. — Задержались... На дорогах такое напряжение.       Хенджин быстро расправляется с последней пуговицей, но с улыбкой продолжает лить слова, пускающие очередные мурашки по телу Кима:       — Рождество, знаешь ли, — Хван губами соскальзывает на шею, улыбается жарко, глядя Сынмину в глаза через зеркало. И стоит хватке стать совсем слабой, вторая рука тут же вырывается из плена. — А я ужасно хочу свой подарок. Пожалуйста, Минн-и...       Пуговицы позади, рубашка распахнута, а все десять пальцев свободно оглаживают горячую кожу.       — Ах, Хендж... — Сынмин жмурится, стоит Хенджину коснуться нежно пальцами сосков. От их стимуляции Сынмин растекается лужей: недавнее открытие Хван Хенджина. Запатентовано. — А если мы действительно в пробку встанем?       Хван усмехается, легко подцепляя напряженный сосок коротким ногтем. Слабина в чужом голосе так нравится. Еще чуть-чуть, совсем немного, и Ким сдастся.       — Думаю, мы найдем, чем заняться. Мм? — собственный голос дрожит от возрастающего напряжения. Хенджин не может отвести взгляда от отражения Сынмина, с жадностью рассматривая лицо и впитывая, как тот кусает до содранной кожи губы и прикрывает глаза, пока пальцы продолжают блуждать по его коже. Хван задыхается, видя, как послушно Сынмин раскрывает рот в ту же секунду, как только он подносит палец к его губам, чтобы смочить слюной. — Ну ты и прелесть, Ким Сынмин.       Хенджин запускает палец глубже, жмется к ягодицам Кима сильнее, пока чужой язык окольцовывает его фаланги. Тревожных мыслей, кажется, больше нет в голове Кима: на лице только похоть отражается.       — Я не успею трахнуть тебя... Ах! — Сынмин прогибается в спине, когда Хван резко обхватывает сосок и оттягивает его влажным пальцем. Хенджин злится, что младший продолжает беспокоиться о чем-либо, и не сдерживается, резко обвивая второй рукой живот и вновь вжимая в себя, вынуждая Сынмина замереть на месте, пока его пальцы кружат вокруг вздымающейся груди. Хотелось бы, чтобы сейчас Ким думал только о том, какое удовольствие они получат от очередной близости.       — А я и не прошу, — без остановки Хенджин продолжает терзать сосок и покусывать шею. Засосы наверняка останутся, но удержаться и не оставить несколько укусов у висящего и расхлябанного галстука просто невозможно. — Хочу отсосать тебе. Хочу сначала твою сперму, а уже потом рождественский ужин.       — Блять, Джинн-и... — стон Сынмина разрывает Хвана на куски. Он и сам не понимает, что происходит. Они такими не бывают, он таким не бывает: ведет Сынмин, не отдавая контроль, и обоих это устраивает. Но сегодня всё внутри клокочет и просит продолжить, любые тормоза слетают, а слова не фильтруются.       Хенджин только знает, что он хочет Сынмина: сейчас, сию секунду, и очень грязно. А еще он точно знает, что галстук останется на красивой шее до самого последнего поцелуя в этой комнате.       Может быть, во всём виновата нервозность от предстоящего нового "знакомства" Сынмина с родителями Хвана. Ведь Хенджин только сказал, что он приведет кое-кого на их праздничный ужин. Может быть, это рождественская лихорадка. А, может быть, это просто чертов Ким Сынмин, не способный завязать дурацкий галстук. Но Хенджин сходит с ума.       И очень хочет затащить в эту бездну безумия Кима.       — Минн-и, пожалуйста, — Хенджин лишь для приличия просит. Сам же разворачивает Сынмина и сталкивает их губы, жадно вгрызаясь поцелуями и настойчиво раздвигая языком, проникая глубже.       Когда Сынмин послушно отвечает и руки укладывает на талию, так же послушно залезая ими под огромную, кстати, сынминовскую футболку, Хенджин вздрагивает от ощущения контроля и вдруг откуда-то взявшейся власти над человеком в его руках. Всё в горле чешется от желания похвалить, и он не отказывает себе, шепча в не разлепленные губы:       — Хороший мальчик Сынмин-и, — Хван краснеет тут же от непривычных слов, но возвращается к поцелую, обвивая шею и вжимаясь в Кима.       Насытиться не получается, но Сынмин прав всё же: времени у них мало. Поэтому Хван быстро стягивает рубашку с обожаемых плеч, бросая ее куда-то (возможно, к тем самым аккуратно выглаженным брюкам, но это никого не волнует), и падает на колени, отточенным движением стягивая с Сынмина боксеры.       Член оказывается перед глазами, и Хенджин облизывается, туго сглатывая скопившуюся слюну.       — Ты сумасшедший, Хван, — глаза Сынмина темные, черные, блестят обожанием, а губы красные от укусов. Его тело покрыто остатками прошлых прикосновений, а соски напряжены и покраснели. Хенджин с удовольствием записывает это себе в заслуги, когда преданным псом глядит снизу вверх на сжавшего челюсти Сынмина.       Ким внимательно смотрит на него, расстелившегося в ногах, с жадным, замыленным взглядом и раскрытыми губами, которые языком нервно смачиваются.       — Ты просто великолепен, — Ким качает головой, вновь осматривая его, и, кажется, не дышит. Хенджин тихо мычит, сдерживая стон и поторапливая, но Сынмин на своей волне: медленно подносит руку к его лицу, гладит по щеке, по линии челюсти, доходя до подбородка и взбираясь выше по впадинке к раскрытым пухлым губам, так приветливо распахнутым для него, но он не задерживается на них, а ведет еще выше, к кончику носа и очерчивает его, лишь на мгновение задерживая на горбинке, пока всё же, минуя лоб, не зарывается всей пятерней в растрепанные, недавно вымытые и высушенные волосы Хвана.       Хенджин прикрывает глаза от удовольствия и легкой боли, стоит Сынмину сильнее сжать пряди.       Но лишь несколько секунд, и Хван расслабляется, наконец-то чувствуя, что они вошли в один ритм, хотят одного и того же — интенсивно и незамедлительно. И теперь он полностью отдает контроль, терпеливо и выжидающе смотрит на Сынмина, который и не думал отводить внимательных глаз.       — Говоришь, что очень хочешь? — Сынмин доходит пальцами до затылка и нежно массирует кожу.       — Да, — Хван шепчет, медленно моргая и завороженно следя за каждой эмоцией на лице своего парня. — Пожалуйста. Пожалуйста...       — Хм, — Сынмин снова гладит его по затылку, но в глазах сверкают молнии. — Тогда вперед.       Ким обхватывает свой член у основания и подносит к лицу Хенджина, который уже охотно раскрыл губы, с нетерпением ожидая момента, когда сможет коснуться плоти. Кадык дергается от нервозного сглатывания слюны. А Хенджин видит, как Сынмин морщится и тяжело дышит, стоит дыханию опалить влажную головку.       Терпения не хватает, и Хван подается вперед, обхватывая ствол губами. Лишь окольцовывает головку, но и от этого они стонут оба. Наконец-то на языке чувствуется солоноватый привкус, и Хенджин с жадностью торопливо глотает.       — Джинн-и... — Сынмин сгребает второй рукой черные пряди Хвана, тянет с силой, не контролируя себя от наваливающихся ощущений, а у Хенджина тепло внутри разливается и спокойствие, когда он постепенно берет член глубже, облизывая и обсасывая его. То, как Сынмин хмурится и закатывает глаза, — явное подтверждение заполняющего удовольствия.       Хван сдерживает улыбку, концентрируясь на стоящей перед ним задаче. Губы зацеловывают по всей длине и у лобка опускаются ниже, оставляя поцелуи и на потяжелевших яйцах. Хенджин обсасывает каждое, мыча от наслаждения, когда Сынмин стискивает его волосы и рвано выдыхает. В тишине комнаты эти звуки острыми иголками впиваются в кожу, пронзая всю нервную систему. Хенджин закатывает глаза и заводит мокрый член за щеку, осторожно сминая пальцами мошонку. То ли подразнивает, то ли гладит, но и это возымело свой эффект.       — Я люблю тебя, — Сынмин шепчет, хрипя от напряжения, когда их взгляды встречаются, и Хенджин усмехается, оставляя очередной поцелуй на головке.       — Какой момент, Ким Сынмин! Так романтично! — Хван смеется, но без промедления погружает ствол в рот, делая несколько быстрых движений головой. Сынмин стонет, и это музыка для ушей старающегося Хенджина. — Но ты мог бы просто попросить трахнуть мой рот.       Пальцы сжимают бедро младшего, который дрожит от прикосновений и следит за каждым движением Хвана. Особенно когда он вновь глубже берет член, предварительно пройдясь по всей длине языком и запустив его в щель, дразня и ломая остатки самоконтроля.       — А можно? — Сынмин мягко касается челюсти Хенджина, который с хитрым прищуром держит член во рту, но стоит Сынмину немного сжать его подбородок, Хван прикрывает глаза и расслабляет горло, быстро и нетерпеливо кивая и давая разрешение действовать.       Первый толчок Сынмин делает с осторожностью, он такой сдержанный, а пальцы продолжают гладить по голове. И это совсем не устраивает Хвана, который хмурится и нетерпеливо стучит по бедру Кима, провоцируя действовать. Горячий многозначительный взгляд становится весомым аргументом, подталкивающим Сынмина к тому, чтобы ввиться пальцами обеих рук в черные длинные волосы и толкнуться еще глубже, до закатанных глаз и довольных стонов.       — Не переборщил? — Сынмин снова замирает, будучи глубоко в глотке Хвана, и смотрит на него, покрасневшего и со слезящимися глазами. Пальцы Кима сами собой тянутся быстро стереть влагу из уголков глаз. Хенджин размеренно дышит через нос и позволяет это сделать, но затем смотрит уже раздраженно, понимая, что Сынмин опять подвис и не двигается. Хенджин закатывает глаза и нетерпеливо проводит языком по стволу, пуская разряды по телу над собой.       И Сынмин наконец-таки толкается, постепенно входя во вкус и наращивая темп. Хван одобрительно мычит и не сводит глаз с Сынмина, отчаянно наблюдая за тем, как его ломает от каждого прикосновения, каждой вибрации и каждого движения. Хенджин опускает руку на свой пах и запускает пальцы под резинку белья, оглаживая влажный член, дергающийся на каждый сломленный стон Сынмина, который, как и хотел Хенджин, гонится в эту секунду только за своим удовольствием, вколачиваясь в его горло до стекающей по подбородку слюны и закатанных глаз. Хенджина простреливает от мысли, что Сынмин забывает о нежности и заботе, используя его и утопая в удовольствии, которое ему дарит он, Хван Хенджин.       — Блять, блять, блять, Джинн-и... — Сынмин сильнее сжимает пряди и стонет выше, ускоряя движения.       Надрачивая себе, Хенджин старается угнаться за его темпом, чувствуя нарастающее тепло в животе и сводящие бедра сладкие судороги. Дрожь окутывает всё тело, но он не концентрируется на ней, не желая проваливаться и отключаться раньше Сынмина, который так хорошо удовлетворяет себя за счет его рта, так сосредоточенно натягивает его губы на свой пульсирующий член, что у Хенджина кружится голова, а оргазм он сдерживает из последних сил.       Сначала Сынмин.       — Мгхм, — крупная дрожь, которая бьет Сынмина, — наивысшая похвала.       Хенджин не может удержаться: гладит бережно дрожащие бедра, сжимает и слегка царапает их от накатывающих эмоций, но продолжает с усердием принимать толкающийся член.       — Ты просто великолепен, — хриплый голос Кима раскаленным железом проходится по каждому нерву, взрывая всё тело напряжением. Хенджин не может отвести взгляда, полного обожания, от лица над собой.       В один момент Сынмин почти прекращает движения, чтобы собрать навалившиеся на мокрый лоб пряди и почти выйти из Хвана, давая затекшей челюсти отдых. Хенджин готов недовольно заворчать, но он чувствует, как каждый мускул на его лице напряжен, поэтому расслабиться и сглотнуть вспенившуюся слюну не помешает. Но он продолжает удерживать головку во рту, не позволяя себе потерять эту тяжесть на языке, а Сынмину лишиться тепла.       Хенджин дышит глубоко, пока Сынмин задыхается от натянувшихся нервов, и Хван украдкой не перестает трогать себя, потому что... Потому что Сынмин выглядит непозволительно горячо, напряженный, с очерченными мускулами от вибрирующего натяжения, вздувшимися на руках венами и острыми чертами предельно сосредоточенного лица, пока глаза... абсолютно размазанные и взгляд затраханный. Хенджин шипит, в очередной раз не позволяя себе кончить.       — Я чувствую себя психом, — Сынмин размыкает губы, выпуская сдавленный воздух, за которым он вновь гонится, ведь на этих словах Хенджин одобрительно мычит и берет глубже. Хван заглатывает член наполовину и выгибает бровь, ожидая продолжения чужого монолога. — Наверное, я и есть псих. Я тобой просто одержим.       Сынмин сломленно смеется и качает головой, пока руки вновь тянутся погладить Хенджина, сжать его челюсть и стереть сбегающую по гладкой коже слюну.       — Но разве я могу устоять? Перед тобой? Ха... — он качает головой и смотрит с такой сладкой нежностью в глазах, что у Хенджина стопорятся все системы: сердце отказывается качать кровь, перегреваясь от зашкаливающего чувства любви и сексуального напряжения, а мозг послушно следует за ним, отключаясь тут же. Что ему делать с этим Ким Сынмином?!       Хван мычит, но и сам не знает то ли возмущенно, то ли от удовольствия и размазанных чувств. Иметь такое влияние на Сынмина... Это тоже сводит с ума. Вероятнее всего, они оба одержимые безумцы. Но Хенджин согласен на это. Согласен на всё, лишь бы с Сынмином.       Особенно сейчас он согласен кончить. Желательно, как можно скорее, потому что выносить все эти чувства уже невозможно — каждая клеточка тела требует разрядки, и, судя по красным щекам Кима и его ошалелому взгляду, ситуация у парня, чей член Хван держит во рту, не лучше.       Поэтому Хенджин вновь качает головой, заталкивая ствол глубже, а его обладателя подталкивая к действию.       Хенджин многозначительно смотрит на Сынмина, который — Хенджин по одним глазам видит — на пределе и уже хочет остановиться и выйти, но Хван не позволяет, крепко впиваясь пальцами в бедра и протестующе мыча. Он тверд в своих намерениях: сначала он получит Сынмина, а уже потом ужин.       — Ладно, принц, как хочешь, — Сынмин от нетерпения не долго сопротивляется и быстро сдается, отводит бедра, освобождаясь из когтистой хватки, и вновь возвращается к интенсивному темпу, а рука Хвана ложится на собственный пах, сгребая подрагивающий член.       Им обоим не нужно многого.       Кима трясет от жара и вседозволенности, когда он изливается в принимающую его глотку, а Хенджин срывается, стоит ему почувствовать пульсацию на языке во второй раз и то, как сперма выстреливает новой струей, неаккуратно стекая по подбородку из-за того, что он не успевает проглотить. Прежде чем его накроет оргазмом, Хенджин успевает недовольно промычать, ведь Сынмин тут же освобождает его рот, бросается ловить белесые капли и стирать дорожки с его лица, пока сам Хван хватает ртом воздух, изливаясь в руку и пачкая приспущенное белье.       Хенджин закатывает глаза от оргазма, но чувствует, как Сынмин целует его в приоткрытые губы и забирает стоны себе. Его выгибает от легкой дрожи, но он из последних сил отвечает на поцелуй.       — Я люблю тебя, — Сынмин повторяет это, оседая на пол и прижимая обмякшего Хенджина к себе. Холод наготы цепляет Хвана первым, поэтому Ким, прекрасно зная это, успевает обвить его своим теплом, крепко обнимая и укутывая в себя.       Тяжелое дыхание Хенджина постепенно сходит на нет и он разлепляет веки, а пальцами подцепляет галстук, все еще уверенно держащийся на шее Сынмина. Хенджин усмехается этому, с трудом разрывая губы для слов. Собственный голос пугает своей хрипотцой.       — А я тебя, Ким Сынмин, — Хенджин смотрит на разморенно улыбающегося Кима. Такой прекрасный, и Хван бы так хотел его опять поцеловать, очень сильно и глубоко. Но во рту и на губах так отчетливо ощущается привкус спермы, а подбородок испачкан, что первым он приблизиться не решается. Хенджин чувствует себя грязно, но счастливо.       И становится еще счастливее, когда Сынмин не ждет, а целует его с напором, страстно и глубоко. Именно так, как Хенджин и хотел.       — Твои родители нас убьют, — Ким отстраняется и ласково проводит пальцем по нижней губе Хенджина, собирая остатки поцелуя.       — В любом случае первое впечатление ты уже испортил, — Хенджин хихикает, имея в виду несколько засосов под аккуратным галстуком и отпечатки на своем теле: он видит их в зеркале, касаясь пальцами то тут, то там наливающихся пятен, и смеется, дотрагиваясь до собственных распухших губ.       Но Сынмин почему-то не смеется вместе с ним, нервно дергает плечом и тянется за отброшенным бельем, чтобы одеться.       Хенджин не сразу замечает изменившуюся атмосферу в комнате и нависшие свинцовые тучи, притащившие за собой ненавистные складки на чужом прекрасном лбу и виноватый взгляд. В его движениях нет легкости, которая была всего лишь минуту назад, а широкие плечи вновь так напряжены.       — Что такое? Сынмин? — Хенджин хмурится вместе с ним и тянется за новыми объятиями, которые расстроенный Сынмин дает ему. Но на вопросы не отвечает. — Минн-и? Скажи, пожалуйста. Мне уже страшно!       Взгляд Хенджина Ким не выдерживает и с тяжелым вздохом жмется ближе сам, но говорить всё же начинает.       — Они же меня ненавидят. Я испорчу им Рождество... Как я встречусь с ними после всего, что было? — Сынмин нервно трет переносицу, а от шумного нервозного выдоха его щеки надуваются.       — Они не ненавидят тебя, — Хенджин качает головой и тепло улыбается, бережно поглаживая предплечья и цепляясь за всё еще напряженные вены. — Тебя невозможно ненавидеть. Поверь, я пытался. Это просто невозможно. Ты... Ты слишком хороший, Минн-и. Идеальный. И они... Я уверен, они поймут. Выслушают. И вновь влюбятся в тебя. Иначе просто невозможно. Тут без шансов, Ким Сынмин.       Хенджин смеется, щурясь от горящего внутри тепла. Оно теперь вообще никогда не гаснет, только гореть сильнее начинает, если они с Сынмином рядом. А так это чувство всеобъемлющего теплого счастья всегда с ним, просто интенсивность разная. И с этим огнем внутри Хвану не страшно абсолютно ничего, ни одна печаль или беда. У него всегда есть крылья за плечами и опора, поддерживающая его изнутри, как опора для молодого дерева, помогающая расти лишь выше к небу, звездам и солнцу. Так и Хенджин себя ощущает: он тянется, распускаясь, расцветая и улыбаясь шире с каждым днем, который они проводят вместе. Любовь Сынмина и к Сынмину ему однозначно к лицу.       Поэтому Хван не позволяет Сынмину усомниться в себе, раздувая чужой огонь сильнее, раз на него налетел ветер вместе с ненужными мыслями.       — Мне очень страшно смотреть им в глаза. И стыдно, — Сынмин продолжает морщиться, но пальцы с Хваном переплетает.       — Мы пройдем через это вместе. Честно, — Хенджин тянется добавить еще несколько поцелуев на шею и ключицы. Мягкие, невесомые, успокаивающие. — И тебе нечего стыдиться.       Сынмин тяжело вздыхает, но затем кивает, сжимая сильнее ладонь Хенджина в своей руке.       — Я очень сильно люблю тебя, — Хенджин все же добивается ответной улыбки и лезет с поцелуями. — А теперь шевелись. Иначе нас сожрет Кками.       — Мы же опоздали из-за тебя! — Сынмин бурчит, с неохотой выпуская Хвана из объятий.       — Да? — Хенджин невинно хлопает глазами и прижимает ладони ко рту. — Скажи это сперме на моем лице. Она твоя! Так что думаю, что не только из-за меня.       Хван смеется, пока Сынмин ворчливо отталкивает его от себя.       — Подожди! — под непонимающий взгляд Хенджина Сынмин вдруг резко подскакивает и бросается к сумке, усиленно начиная там рыться.       — Что такое? — Хенджин настороженно ерзает, а затем щурится. — Минн-и?       Когда Сынмин возвращается и неловко переминается с ноги на ногу, пряча руки за спиной, Хван только сильнее хмурится, кусая и без того истерзанные губы.       — Что там, Минн-и? — Хенджин морщится, усиленно пытаясь прочитать лицо Кима, но тот выглядит настолько взволнованным, что понять что-либо не получается.       — Сегодня Рождество, — Ким делает еще один шаг ближе.       — Я знаю, — удержаться от ответа не получается, как и от смешка и быстрого взгляда в окно, где кружит снег, настоящее рождественское чудо.       — И у меня для тебя кое-что есть, — Сынмин все же выводит руки из-за спины, но продолжает нервозно сжимать шуршащий сверток. — Это... Надеюсь, тебе понравится. В общем... С Рождеством, Джинн-и...       Ким протягивает продолжающему сидеть на полу парню сверток и по-щенячьи смотрит на настороженно-серьезного Хвана.       — Минн-и... — Хенджин все же забирает подарок, растерянно хлопая глазами. Футболка сползла с одного плеча, волосы — хаос, шея в засосах, а в белье сперма, но он вдруг так резко чувствует себя таким трепетно-влюбленным, держа в руках рождественский подарок от Сынмина, что забывает обо всем. Только шустро разрывает упаковку, чтобы задохнуться горячим воздухом вновь. — Минн-и...       — Нравится? — Сынмин закусывает губу, пока Хван крутит в руках коробочку.       — Это просто невероятно, — Хенджин ловко откидывает крышку и достает свой подарок: камера и несколько коробочек с пленкой.       — Знаешь... — Сынмин садится перед ним на корточки и осторожно касается пальцами острой коленки, завороженно наблюдая за тем, как шустро и энергично Хенджин справляется с камерой и вставляет пленку, удовлетворенно хмыкая на тихое гудение аппарата, готовящегося к работе. — Я не хочу забыть ни одного мига с тобой. Поэтому очень хочу, чтобы ты нас фотографировал. Разных, и как можно чаще. Я очень боюсь забыть что-либо... Надеюсь, ты не допустишь этого.       — Минн-и... — у Хенджина губы дрожат, когда он сжимает камеру и смотрит на такого же взволнованного, дрожащего Кима, крепко держащегося за его колено и криво улыбающегося, потому что у самого дыхание сперто, а в глазах слезы от волны обрушившихся чувств. — Минн-и... Это самый прекрасный подарок.       — Правда? — Сынмин улыбается и шмыгает носом. Хенджин ему вторит, тихо смеясь от мысли, какими же неловкими они сейчас могут показаться со стороны.       — Разумеется, — Хенджин стирает пальцем слезинку с щеки младшего и быстро поднимается на ноги. — Иди сюда.       Он сам тащит Сынмина к зеркалу, с которого всё началось полчаса назад.       — Вот так, — Хенджин обнимает Сынмина со спины, привычно укладывая подбородок на любимое острое плечо, а Сынмин накрывает хванову руку на своем животе, пока старший держит камеру. — Раз, два...       Хенджин обнимает крепче и жмется ближе, а Сынмин еще крепче сжимает его ладонь.       — Три.       Затвор камеры щелкает, а пленка пыхтит, вбирая в себя их момент, их драгоценное воспоминание и любовь.       — Спасибо, — Хенджин снова целует и снова благодарит, с нетерпением крутя в руках фотоаппарат. — Поскорее бы ее проявить.       — Сначала используй всю пленку, — Сынмин усмехается, но с интересом поглядывает на аппарат в ловких пальцах, а затем на светящегося Хенджина.       — О, это будет легко! — Хван снова щелкает кнопкой, наводя камеру на лицо Кима. — Буду фотографировать нас везде. На свиданиях, дома, после секса...       — После? — Сынмин усмехается, отстраняясь от хихикающего Хвана. Снова смотрит на себя в зеркало и качает головой, замечая вновь и вновь расцветающие следы по всему телу.       — А хочешь во время? — Хенджин наваливается на него опять со звонким смехом присвистывает, но быстро отстраняется, чтобы бережно огладить гладкие края нагревшейся камеры. — И во время можно.       Хван возбужденно крутится, делая еще несколько кадров их обоих, пока Сынмин не ловит его за талию и не заставляет замереть хотя бы на секунду из-за нового поцелуя. Но Хенджин все равно вытягивает руку и нажимает на кнопку, ослепляя их лица вспышкой.       — Давай собираться... — Сынмин прекращает поцелуй и щекочет Хенджина, улыбаясь на чужие визги, но вовремя отскакивает от ответной атаки, быстро ретируясь в ванную и оставляя Хенджина наедине со звонящим телефоном.       — Ким Сынмин! — спустя минуту крик настигает умывающегося Сынмина.       — Ким Сынмин! Это моя мама, и она нас убьет!       В принципе, никто не рассчитывал на меньшее, поэтому они носятся по квартире, ужаленные и ошалевшие, с горой подарков заваливаются в машину, но свою камеру Хенджин все равно прижимает к груди.       — Ой...       Уже на середине пути, когда между ними повисло теплое молчание, Хенджин подпрыгивает на пассажирском сиденье. Сынмин за рулем хмурится и с опаской смотрит на него.       — Я тебе подарок забыл, Минн-и... — Хенджин перегибается еще раз, чтобы посмотреть и на заднем сиденье, но лишь разочарованно хнычет. — Да, забыл... Прости...       — Ничего страшного, дома подаришь, — Сынмин говорит это так просто, но вспыхивают они одновременно. Такое простое, легкое "дома" заставляет вспыхнуть их обоих.       Сынмин тут же вперивается взглядом в машину перед ними.       Хенджин же нервно дергает носом и закусывает губу. Они не говорили об этом, но... У себя в квартире он теперь редкий гость. Почти все вечера — дома у Сынмина. И он сам как-то уже привычно думает об этом месте как о доме. Каждый проведенный там вечер знает, что возвращается домой.       Молчание становится неловким, и они так же неловко не смотрят друг на друга, но в конце концов Хенджин начинает говорить первым, решая отложить этот разговор на потом. Пусть сначала с родителями встретятся.       — Жаль, что забыл. Фотографии бы получились хорошими, — Хван прокашливается, а Сынмин ему благодарно улыбается.       — Да? — Ким хмыкает, возвращая всё внимание дороге. Его взгляд теперь не такой растерянный. — И что же там?       — Хочешь знать? — Хенджин игриво выгибает бровь, стреляя в Кима взглядом.       — Разумеется, — Сынмин смеется, и этот смех теплом оседает у Хенджина на сердце.       — Приготовься! — Хван взмахивает руками и выдерживает театральную паузу. — Парные свитеры!       Сынмина тут же разрывает хохот.       — За дорогой следите, господин Ким! — оскорбленный подобной реакцией Хенджин молниеносно вспыхивает, притворно прижимая ладони к груди, туда, где под пухлым пуховиком сердце, но затем присоединяется к громкому смеху.       — Спасибо, — Сынмин продолжает посмеиваться.       — С таким отношением... В следующий раз подарю тебе нос, как у оленя Рудольфа, — Хенджин быстро показывает язык и на светофоре щелкает Кима по носу.       — Я и этому буду рад. Если от тебя, — Сынмин до появления зеленого света успевает поймать за запястье и прижимает ладонь к губам, оставляя поцелуй на покрывающейся мурашками коже.       — Поехали уже! — Хенджин прячет красные щеки в шарф и отворачивается к окну, но Сынмин все равно видит его улыбку.       Наверное, Хенджин никогда не привыкнет к этой обволакивающей нежности. Но очень надеется, что она никогда и не закончится. Фотоаппарат, накапливающий их счастье, приятной тяжестью лежит в руке, и Хван сжимает его.       

***

             — Хенджин, я боюсь, — Сынмин тормозит у машины.       Они только что подъехали к комплексу, где живут родители Хвана. Снегопад усиливается, облепляя черные волосы Хенджина, из-за чего он кажется смешным снеговиком, но Сынмину сейчас не хочется смеяться. Совсем.       Он вновь смотрит на многоэтажку и тяжело вздыхает.       — Если хочешь, мы не пойдем, — Хенджин улыбается ему. Будет грустно не попасть к родителям на Рождество, но чувства Сынмина сейчас важнее, как и его комфорт.       — Это же твои родители. Как же так? — Сынмин хмурится и тяжело дышит, выпуская маленькие облачка пара.       — А это ты и я, — Хенджин хватает его за плечи и разворачивает к себе. Быстро в нос целует. — И сейчас нет ничего важнее. Ты не должен делать что-то, чтобы порадовать других.       Сынмин распахивает рот, но Хван его опережает.       — Даже если этот кто-то я. Не переступай через себя ради этого, — Хенджин поправляет волосы Кима, которые припорошил снег, и снова улыбается.       — Но я обещал тебе, что больше не испугаюсь. Я не хочу бояться, поэтому... — Сынмин быстро прикасается губами к покусанным губам Хвана. — Пойдем, Джинн-и.       Сынмин сам тянет его в сторону одинаковых многоэтажек, крепко держит за руку, пока Хенджин заливается смехом.       — Не тот дом, бесстрашный! — Хенджин упирается пятками и вынуждает их обоих затормозить. — Нам направо, Минн-и.       — Я туда и шел! — Сынмин стремительно меняет маршрут, с гордым видом и вздернутым носом продолжая шествие. Руку Хенджина из своей не выпускает.       — Я так и понял, — Хенджин не перестает смеяться, ойкая громко, когда снежинка залетает прямо в рот и пускает холод по горлу. — Второй подъезд только не пропусти. Нам туда.       Спустя несколько минут они уже отогреваются в медленно едущем лифте, и Хенджин успевает оставить по одному поцелую на каждой розовой после мороза щеке.       — Спасибо тебе, Ким Сынмин, — последний поцелуй Хенджин оставляет на губах. — Всё будет хорошо.       — Честно? — Ким нервно усмехается, закатывая глаза. Опять, наверняка, продолжает себя ругать, и Хенджину это очень не нравится, но он усмиряет гнев и крепко обнимает Кима, стискивая его изо всех сил. Держит, пока двери лифта с тихим дзыньканьем не открываются.       — Я буду рядом, честно, — Хенджин улыбается широко и выходит из лифта, осторожно придерживая двери для Сынмина, который делает несколько глубоких вдохов и выдохов и тоже выходит вслед за ним.       Они оба сразу замечают дверь с рождественскими украшениями и яркими огоньками. Конечно, им туда.       — Я люблю тебя, — Ким сжимает одной рукой ручку подарочного пакета, а другой — руку Хван Хенджина.       — А я тебя, — Хенджин жмет на дверной звонок.       Мелодичный звон долетает до их ушей, а вместе с ним и быстрые, торопливые шаги и щелчок замка, а затем второго.       — Хван Хенджин!       Знакомый женский голос вызывает у Сынмина непроизвольную улыбку.       Дверь широко раскрывается, а мягкий желтый свет тут же льется на них, так контрастируя с зимним темным вечером. Запах еды бьет в нос, и Хенджин рядом дергается, нервно хихикая. Сынмин же дышит глубоко, и Хенджин еще раз сжимает его руку в своей руке.       Он смотрит на Сынмина, который жмурится, будто перед ударом, но затем раскрывает широко глаза и всё же встречается глазами с женщиной, которая замерла в дверях.       — Мам, привет, — Хенджин переводит взгляд на госпожу Хван, которая так не свойственно для нее долго молчит и прижимает ладонь к губам, взволнованно глядя то на Хенджина, то на Сынмина.       — Мам, ты помнишь, Ким... — Хенджин от волнения, так сильно охватившего его, начинает говорить быстро, но госпожа Хван оказывается быстрее.       — Ким Сынмин? — она делает шаг за дверь, приближаясь к ним, и опять смотрит на Хенджина. И так сложно сказать, о чем она думает, но Хенджин торопится, очень торопится, поэтому он лишь улыбается ей застенчиво и переводит взгляд на Кима, который весь заледенел. В попытке защитить и укрыть Хенджин делает шаг ближе к нему, что не ускользает от матери.       — Здравствуйте, госпожа, — Сынмин вздрагивает и кланяется низко, замирая в поклоне перед женщиной.       — Ким Сынмин... — госпожа Хван снова смотрит на Хенджина, у которого поджимаются губы, а в глазах стоят слезы.       И когда Сынмин выпрямляется, то он не успевает вздохнуть: его заключают в теплые, крепкие объятия. Госпожа Хван сжимает его так сильно, что Хенджину кажется, что вот-вот и он услышит треск ребер, но женщина хватки не ослабляет, а Сынмин не шевелится, только глаза прикрывает и кусает губы.       За эти секунды Хенджин чувствует, как его нервы натягиваются до предела, вот-вот готовые лопнуть и обернуться слезами. Но госпожа Хван отстраняется, отпуская Сынмина, и легко обнимает Хенджина, хлопая того по спине.       — Проходите, — она улыбается широко, но быстро проводит пальцами по щекам и уголкам глаз. — Проходите скорее! Мы вас заждались. Что это за безобразие, Хван Хенджин, а?!       Они все проходят в дом, и Хенджин защелкивает дверной замок, отрезая любые пути к отступлению.       — Извините нас. Мы попали в пробку, госпожа, — Сынмин краснеет сильно, когда говорит это, а Хенджина пробирает на нервный смех, но он поддакивает, получая в ответ прищуренный взгляд женщины.       — Раздевайтесь уже! Папа почти съел весь чамчи джон! С трудом оттащила его! — госпожа Хван качает головой и разводит руками, очевидно, пытаясь пантомимой описать масштаб трагедии.       — Надеюсь, вы голодные? — не получив никакого сочувствия, а только улыбки, женщина закатывает глаза и грозит пальцем Хенджину, который вместе с Сынмином усиленно кивает. — Раздевайтесь поскорее! Мы очень вас ждали.       Она снова быстро обнимает Сынмина и уходит из коридора, оставляя парней стягивать ботинки и переглядываться.       — Хенджин... — Сынмин смотрит огромными глазами на Хвана. И Хенджин его понимает: у самого колотится сердце, но радость распирает.       — Я говорил тебе, что всё будет хорошо, — Хван шепчет в ответ и вжимает Сынмина в висящие на вешалках куртки. Целует трепетно и глубоко. — Всё будет хорошо, Ким Сынмин.       — Может, она не поняла? — Сынмин хлопает глазами и шмыгает носом.       — Всё она поняла, — очередной поцелуй и смешок.       Хенджин добавляет уже громче, когда слышит шаги с кухни:        — Моя мама — очень умная женщина.       — И проницательная! — крик из-за угла заставляет их обоих прыснуть от смеха.       — Шевелитесь уже, дети! — госпожа Хван снова кричит.       Нет ни единого шанса проигнорировать такой призыв, поэтому, вновь схватив гору подарков, Сынмин с Хенджином проходят в глубь квартиры.       Ким воровато оглядывается по сторонам, пока Хенджин не толкает его в спину, вынуждая почти ввалиться в большую комнату, где сверкает гирлянда на огромной елке, а по всем стенам висят рождественские украшения. Их так много, что могло бы пестреть в глазах, но видно, что все они подобраны и сочетаются между собой. Сынмин восхищенно смотрит на порхающую вокруг стола женщину, а затем замечает пару глаз, глядящих на него очень пристально.       Ким тут же краснеет и низко кланяется, почти роняя подарки и пакеты, но все же ловит их и неловко выпрямляется.       — Здравствуйте, господин, — Сынмин вновь намеревается поклониться.       — Привет, пап, — Хван внимательно следит за серьезным мужчиной в таком несерьезном рождественском свитере с оленем, чей высунутый набок язык не может не веселить. И Хенджин сдается: он быстро улыбается, получая от матери, также бдящей за всем происходящим, подмигивание. Кажется, у него в крови любовь к подобным свитерам. И очень жаль, что он забыл подарок для Сынмина дома. "Знакомство вновь", наверное, проходило бы еще быстрее.       — Рад видеть тебя, Сынмин-и, — мужчина распрямляет густые брови, сведенные к переносице, и улыбается Киму, протягивая руку для пожатия.       — Я тоже, очень, — Сынмин тут же бросается отвечать на протянутую ладонь, опять почти роняя подарки, и краснеет до самых кончиков ушей. Хенджин видит, как тот нервничает. У самого сердце грохочет, но так тепло на душе от ощущения легкой, мягкой и обволакивающей своею добротой атмосферы.       — С Рождеством, мам, — Хван хватает подарки и один пакет отдает Сынмину, чтобы вручить их вместе. Женщина тут же обнимает одинаково крепко обоих. — Пап, тебя тоже с Рождеством.       — Поздравляю, — Сынмин со скромной улыбкой и поклоном протягивает яркий красный пакет, получая в ответ очень добрую улыбку от самого старшего в семействе Хван.       — Спасибо, мои хорошие, — госпожа Хван снова обнимает каждого. — У нас для вас тоже кое-что есть.       Она пихает замешкавшегося мужа и взглядом показывает на стоящие под елкой коробки. Тот лишь поворачивает голову и прослеживает за ее взглядом.       — Ох боже! — женщина всплескивает руками и закатывает глаза, чтобы тут же самой направиться к мерцающему дереву. — Ну за что мне такое счастье?!       — Ты его любишь, мам, — Хенджин, привыкший к этому, смеется и качает головой. Его родители никогда не изменятся. И он этому очень рад. А еще рад тому, что чувствует в их с Сынмином отношениях нечто похожее: много смеха и любви. Возможно ли, что это ключ к счастливой жизни вместе?       Хенджин бросает на Сынмина быстрый и робкий взгляд, но тот слишком озабочен происходящим и не обращает на него внимания. Зато госпожа Хван вылезает из-под елки.       — Люблю, — на слова сына женщина тут же отвечает и, возвращаясь ко всем с подарками, вручает каждому парню по аккуратно упакованной коробочке, а затем целует мужа в щеку. — И нет ничего важнее любви.       — Согласен, — господин Хван подставляет с тихим смешком щеку для нового поцелуя, а затем берет в свои большие ладони руку женщины и целует ее, каждую морщинку и каждый палец.       — Я тебя люблю, мой свет, — мужчина выпускает руку посмеивающейся госпожи Хван и возвращает ей поцелуй в щеку.       Глядя на милующихся родителей, Хенджин фырчит, но вновь непроизвольно жмется к Сынмину, который настолько сильно погружен в себя и в наблюдение за семьей Хенджина, что, кажется, не дышит. Хенджин сначала обеспокоенно смотрит на него, а затем, не получив реакции, тянет за рукав рубашки, всё же вынуждая отмереть и посмотреть на себя.       Тот взгляд, которым Сынмин смотрит после этого, Хван сохранит в памяти на всю жизнь. Он похож на рождественскую гирлянду: столько непонимания, робости и вспыхивающего детского, острого восторга, а еще настоящего счастья. И Хенджину так хочется прижать Кима к себе, поцеловать румяные щеки и вдохнуть любимого запаха меда, который теперь для него приравнивается к счастью, безопасности, спокойствию и любви.       Хенджину очень хочется пообещать Сынмину, что у них будет так же.       Или лучше?       Хван не успевает подумать об этом дальше, распланировать как следует их счастливую совместную жизнь в восемьдесят лет, потому что лицо улыбающегося ему Сынмина вдруг исчезает из поля зрения.       Всё просто: госпожа Хван тянет того за руку к столу, не терпит отказов и сопротивления, а потом кружит вокруг Кима и накладывает ему всего, абсолютно всего со стола.       — Про нас забыли, пап! — Хенджин, наблюдая за этим, посмеивается, опускаясь на стул рядом с Сынмином.       — Ты кто такой, мальчик? — господин Хван удивленно распахивает глаза и хватается за голову.       — Папа! — Хенджин дует губы и тянется за остатками чамчи джона, которые у него выхватывают прямо из-под палочек.       — Ничего не знаю! Ты знаешь его, дорогая? — господин Хван поворачивается к улыбающейся женщине и прижимает тарелку с блюдом к груди. — А ты, Сынмин-и?       Сынмин краснеет, но качает головой. Господин Хван показывает ему большой палец.       Его лицо хранит отпечаток прожитых лет. Хенджин не может сказать, что жизнь у отца была простой, но глаза никогда не теряли огонька и света, всегда горели счастьем и смехом. А еще любовью, когда он смотрел на супругу или сына. И у Хенджина вот-вот готово защемить сердце, но все вокруг разражаются хохотом от их перепалки.       — Давайте за стол! — госпожа Хван хлопает в ладоши, призывая прислушаться к словам, и зорким глазом контролирует, чтобы у всех были полные тарелки.       Она хочет сказать еще что-то, но комната вмиг наполняется агрессивным и громким лаяньем.       — Кками! — Хенджин тут же сползает на пол, распахивая объятия для, кажется, только что проснувшегося, но очень уверенного в своих действиях пса.       Он бежит, оглушая своим тявканьем, а ловящего его Хенджина цапает за палец, вновь вырываясь для быстрого бега. Его цель обнаруживается очень быстро — Ким Сынмин.       Кками с особым упорством старается облаять младшего, и Сынмин краснеет от смущения.       — Извините, — он дергает плечами и краснеет. — Кажется, он мне не рад.       Сынмин тупит взгляд, пока пес продолжает лаять.       — Глупости! — госпожа Хван тут же оказывается рядом и мягко хлопает Сынмина по плечу. — Он не рад отсутствию еды. Хен-и, покорми его, пожалуйста.       Хенджин открывает рот, чтобы возразить и сообщить, что он не оставит здесь Сынмина, но взгляд матери довольно ясно дает понять, что прав на издание звуков у него нет.       — Кками, кушать! — вздохнув, Хенджин плетется на кухню, пока Кками бежит за ним и продолжает лаять, меняя цель и курс, а заодно подгоняя.       Хван старается всё сделать быстро, чтобы как можно скорее вернуться за стол к родителям и Сынмину, но Кками как назло кривляется и ест медленно.       Когда, изведясь и изнервничавшись, он всё же возвращается в комнату, а Кками обгоняет его, чтобы забраться к Сынмину на руки и лизнуть в нос, Хенджин понимает, что беспокойство было абсолютно напрасным.       Как и пять лет назад, господин Хван светится, обсуждая с Сынмином футбол и бейсбол, а госпожа Хван лишь улыбается, глядя на их беседу и иногда вклиниваясь со своими комментариями.       Сынмин иногда нервничает, пускаясь в долгие рассуждения и споря с отцом Хенджина, но всё же выглядит таким радостным и оживленным. Хенджин замирает в дверях, любуясь своей семьей. И от этого щемит в груди, а еще хочется часто-часто моргать.       Госпожа Хван замечает сына, пока мужчины увлечены беседой, и улыбается ему, подзывая и призывая вернуться за стол.       — Секунду, — Хван шмыгает носом и исчезает в коридоре, шустро роется в карманах пуховика, так же быстро возвращаясь в комнату.       Щелчок камеры, затем еще один и еще. Хенджин фотографирует их всех вместе, родителей, Кками, Сынмина.       — Хочу сфотографировать вас еще раз, — Хенджин машет всем и просит сесть ближе друг к другу. И Сынмина, неловко ерзающего на своем стуле, крепко притягивает к себе господин Хван.       На фотографиях Хенджина остается очень много улыбок.       — Давайте я сфотографирую вас вместе, — госпожа Хван молниеносно оказывается рядом и забирает у сына камеру, а Сынмина тянет к елке.       Они встают рядом, и это неловко. Оба смущаются, краснеют и глупо улыбаются, когда камера направлена на них, а госпожа Хван раздает команды.       В конце концов, женщина отступает со смехом. А Хенджин уже любит каждый кадр на этой пленке.       — Мальчики, вы такие зажатые, — госпожа Хван смеется. — Ну, может, на следующее Рождество. Да?       Она подмигивает и возвращается к мужу.       На фотографиях Хенджина будет очень много любви.       Хенджин со смехом следует за ней, намеревается схватить за руку Сынмина, но тот не двигается с места. Когда Хван поворачивается к младшему, то видит, что по его лицу текут слезы.       — Сынмин? — тревога в голосе звенит, кажется, врезаясь даже в мягко разливающуюся рождественскую мелодию. — Минн-и?..       Хенджин в два шага оказывается рядом и вытирает слезы с щек, пока Сынмин исходится новыми.       Хван пытается стереть мокрые дорожки, но слезы вновь и вновь сильными потоками текут по бархатной коже, и это так сильно ранит сердце.       — Что случилось? — госпожа Хван замечает напряженную спину сына, а затем видит и Сынмина, которого полностью захватывает истерика.       Хенджин прижимает его к себе и позволяет спрятать лицо на груди. Рубашка тут же становится влажной от слез, но Хенджина это не беспокоит. Парень в его объятиях — всё, о чем он может думать.       — Сынмин-и? — женщина осторожно касается ладонью плеча Кима.       — Извините... — Сынмин всхлипывает и обнимает Хенджина, прижимаясь сильнее.       — Всё хорошо, Сынмин-а, — господин Хван тоже подходит ближе, приобнимая супругу и сдерживая ее порыв вновь начать расспросы.       Сам Хенджин не знает, что делать, но Сынмина из своих рук не выпускает.       — Извините меня, пожалуйста, — спустя пять минут плечи Сынмина перестают дрожать, а сам он шумно хлюпает носом, но перестает прятаться в руках Хвана. — Мне так жаль. Я испортил вам Рождество.       Сынмин торопливо глотает слова, иногда икая, но с кристально чистой болью смотрит на родителей Хенджина и кланяется им.       — Ким Сынмин! — голос госпожи Хван становится строгим, и Хенджин инстинктивно прижимает Сынмина к себе. Сам Ким вздрагивает. — Ты никому ничего не испортил. Это мы что-то сделали, да?       Видя чужую реакцию, женщина тут же смягчается, но беспокойство из ее тона не исчезает. А господин Хван хмурится рядом.       — Нет, нет, всё было великолепно, — Сынмин горько улыбается, но затем смотрит на Хенджина и в его улыбке появляются свет и тепло. — Всё правда хорошо. Просто... Я сам не ожидал, что такое... такое произойдет со мной. Я никогда не праздновал Рождество... с семьей. А вся моя семья...       Голос Сынмина трещит от эмоций, а щеки горят. Хенджин хмурится сильнее: он очень боится за Сынмина и не хочет, чтобы тот касался болезненных тем и думал об этом. Особенно сегодня. Сейчас.              — Ты не должен, Минн-и... — Хенджин чувствует, как слезы начинают щипать его за нос.       — Думаю, что должен, — Сынмин поджимает губы и смотрит сначала на Хенджина, а затем на его родителей, которые внимательно следят за ними обоими. — Я послушался своих родителей, маму если точнее, и отказался от Хенджина пять лет назад. Это было худшим решением в моей жизни. Я очень сожалею и очень благодарен тому, что Хенджин согласился попробовать всё... вновь. Но я должен попросить прощения и у вас за то, что тогда произошло. Мне очень жаль.       Сынмин намеревается опуститься на пол для поклона, но госпожа Хван подхватывает его и качает головой. Господин Хван ей вторит.       — Сынмин... Тут не за что извиняться, — она качает головой. — В жизни бывает разное, и взлеты, и падения. Жизнь — очень сложная вещь. Особенно в юном возрасте. Разве можно прожить жизнь без ошибок и крутых поворотов?       — Тогда это будет не жизнь, — господин Хван усмехается и кладет руку Сынмину на плечо, одобряюще сжимая.       — Но вы всегда можете поделиться с нами. Если рассказать о своей боли, то получится оставить ее позади, — госпожа Хван поправляет челку Сынмина и гладит Хенджина по волосам.       — Спасибо, — Хван льнет под прикосновение и прикрывает глаза. Еще один проржавевший капкан, сдавливающий легкие, рассыпается, оставаясь трухой где-то позади.       — И я не знаю, что конкретно сделали твои родители, Сынмин-и, но я знаю точно, что так родители себя вести не должны, — госпожа Хван качает головой и сама смахивает слезы, видя, как у Сынмина вновь становятся влажными глаза. — Я могу найти объяснение их поступкам, но всё равно буду осуждать их за это, потому что сейчас вижу твои слезы. И слезы Хенджина. Я хочу сказать, что чем ты старше, тем больше битв у тебя позади, тем страшнее терять накопленное. А семья может быть самой большой ценностью для человека, его самым большим капиталом, за который он грызся, бился, боролся, охранял. Перемены пугают с возрастом всё сильнее, потому что ты боишься потерять то, что уже имеешь. Но еще страшнее потерять детей, видеть, как они проходят через битвы. И ваша встреча и выбор любить друг друга — это битва. Особенно в нашем обществе. Но это необходимо, — госпожа Хван приподнимает уголки губ и снова гладит Хенджина по щеке, стирая слезы, лишь усилившиеся на слове "любовь". — И несмотря на то, что это необходимо, это очень больно. Возможно, твоя мама пыталась защитить не только тебя, но и себя. От грядущей боли, от тяжести... Другое дело, что жизнь твоя и у нее нет на нее прав, она не может вмешиваться в нее. Ты не вклад в банке. Но она может быть рядом, стоять с тобой плечом к плечу, когда надвигается очередная битва. И если она не стоит сейчас, то мы точно будем. С вами обоими.       — Обязательно, — господин Хван тоже украдкой, хотя это замечают все, вытирает слезы и треплет Хенджина по плечу. — Мы всегда рядом, мальчики.       Хенджин не знает, плакал ли он когда-нибудь сильнее, но сейчас он крепко держит Сынмина за руку и тянется обнять родителей. За слезами он не видит ничего, только чувствует тепло со всех сторон и руку Сынмина в своей руке.       Слезы жгут горло, всхлипы рвутся наружу, а стоит стряхнуть влагу с ресниц и увидеть такое же красное лицо Кима или кого-то из родителей, как всё начинается вновь.       Хенджин не знает, сколько это длится, но ту легкость и тот покой, что наступают с последней слезинкой, капающей с кончика носа, он не забудет никогда. После слез внутри не осталось ничего: ни боли прошлого, ни страха, ни беспокойств. Он находит себя в руках Сынмина, и их обоих обнимают родители. Взгляд Кима такой же отстраненный и ошарашенный, блестит остатками слез. Они оба продолжают говорить "спасибо" и крепко держаться друг за друга, как за последнюю опору в этом мире.       Хенджин не знает, сколько это длится, но знает, что этот момент — одна из тех важных ступенек, на которую они взобрались вместе. И он очень рад, что не потерял в этом восхождении никого и ничего, а только приумножил: любовь внутри себя и вокруг, доверие и счастье.       Хенджин верит родителям и себе и обещает, что у Сынмина с этого момента будет самая счастливая семья. Достойная его, любящая и принимающая.       Хенджин не знает, сколько это длится, но он не хочет, чтобы этот момент кончался.       — Спасибо тебе за всё, — Сынмин наклоняется к его уху, чтобы прошептать эти слова.       Слезы и ужин уже позади, как и долгий разговор и отзвеневший смех. Они все впятером (Кками прижался к боку Сынмина) смотрят рождественский фильм. Хотя из стойких остался только Сынмин: Хенджин тоже иногда клюет носом, абсолютно вымотанный эмоционально. Но на этих словах он просыпается и тянется к Киму, обвивая его шею руками и касаясь губами мягких губ.       — Люблю, — Хенджин снова целует, и Сынмин с улыбкой отвечает на этот поцелуй.       Вот только Хенджин жадничает, желая урвать под убаюкавший всех фильм куда больше, поэтому уже раскрывает рот, намереваясь углубить поцелуй.       — Мальчики...       Голос госпожи Хван окатывает их обоих ледяной водой, и Хван отскакивает от Сынмина, вжимаясь в подушки.       — Простите, — Сынмин трет кончик носа, пока Хенджин умирает со стыда.       — Всё хорошо, Сынмин-и. Это Хен-и непоседливый, — женщина цокает языком, а у Хенджина нет сил возразить: он все еще сгорает со стыда, пытаясь задушить себя подушкой.       — Мама! — хотя нет, силы находятся. И Сынмин с госпожой Хван тихо смеются.       — Хенджин-а! — женщина его передразнивает, чем усиливает тихий хохот: отец семейства мирно посапывает в кресле у телевизора.       — Вообще нам пора, я думаю, — Хенджин трет глаза и вопросительно смотрит на Сынмина, который кивает, соглашаясь с ним.       — Спасибо вам большое, госпожа, — Сынмин кланяется, когда они уже стоят в дверях. Хенджин же рядом борется с шарфом.       — Всегда рады тебе, Сынмин-и, — она вновь обнимает Кима. — Даже вам обоим. Можешь иногда брать с собой этого.       Она подмигивает и показывает на пыхтящего Хенджина, который натягивает шапку.       — Мама! — Хван снова возмущенно пыхтит, но забывает об обиде, видя, как Сынмин смеется и сам тянется обнять госпожу Хван еще раз.       — Я люблю тебя, Хен-и, — госпожа Хван обнимает сына крепко-крепко и гладит по спине. — Я очень рада за вас обоих.       Последние слова она шепчет на ухо сына, который с трудом успевает сдержать слезы.       — Я люблю вас с папой, — Хенджин прижимается к маме, чувствуя себя под защитой. — И его.       — Это видно, милый. А он тебя, — она всё же отстраняется и поправляет завязанный Хенджином шарф, переделывая всю конструкцию основательно. Хенджин хлопает в который раз влажными глазами, но женщина грозит ему пальцем и улыбается, целуя каждого из них в щеку на прощанье.       — Хорошей вам дороги. И я попрощаюсь за вас с папой, когда он проснется, — она выглядывает на лестничную клетку, провожая их до самого лифта.       Когда лицо госпожи Хван исчезает за закрывающимися дверьми, а лифт начинает опускаться, между ними повисает тишина.       Сынмин молча берет его за руку и переплетает пальцы, разделяя тепло.       Им не нужны разговоры, обещания и слова. Они выходят на улицу, крепко держась за руки и чувствуя прикосновения друг друга.       Снег блестит и хрустит под ногами, а снежинки вновь озорно липнут к щекам. И Хенджин видит улыбку, когда их глаза встречаются. В эту зимнюю ночь вокруг никого, даже машины почти что угомонились. Только они на маленьком заснеженном пятачке под одним из десятков горящих фонарей вокруг. Но Хенджин не видит их света, он вообще ничего не видит: он смотрит только на Сынмина.       И хочет смотреть всегда.       — Ой, — Хван вдруг хлопает себя по карманам, выпуская руку парня.       — Что такое? — Ким тут же хмурится и беспокойно смотрит вокруг.       — Я очень захотел тебя сфотографировать, но, кажется, забыл камеру у родителей, — Хенджин намеревается рвануть обратно, но Сынмин его удерживает. Снежинки продолжают падать на ресницы и их носы.       — Давай завтра съездим к ним и заберем? — Сынмин смахивает снег с шапки Хенджина и мягко улыбается.       — А как же фотография? — Хенджин надувается и поджимает губы.       — У меня есть идея, — Ким смеется и облизывает взволнованно губы. Глаза загораются. — Ты только не смейся!       — Не тяни, Ким Сынмин! — Хенджин выгибает бровь, уже готовый засмеяться. Но из любви уважения к Сынмину всё-таки сдерживается.       Но вместо каких-либо пояснений Ким вдруг начинает усиленно и часто моргать. Моргает так интенсивно, что Хенджину кажется, что это на грани катастрофы. Можно ли защемить от излишних усилий веко? На секунду Хенджину даже кажется, что Сынмин опять плачет. Но тот...       Тот лишь моргает. Очень и очень быстро.       — Что ты делаешь? — хохот всё же рвется наружу, пока Сынмин продолжает смотреть на него и так же часто моргать.       — А обещал не смеяться! — моргание прекращается, и Сынмин упирается ладонями в бока, возмущенно дуя губы. — Я это прочитал в одной статье. Научной. Ученые считают, что так наш мозг делает больше воспоминаний. Экстренный вариант на случай забывания камеры!       Хенджина снова сгибает хохот.       — Ким Сынмин! — Хван крепко хватается за воротник куртки Сынмина, а затем быстро обвивает его шею руками. Несколько раз быстро-быстро моргает. — Ты такой дурачок, глупый, но я так тебя люблю.       — Честно? — Сынмин и сам начинает смеяться, но всё его внимание приковано к Хенджину. И совсем чуть-чуть к его губам.       — Честно, Минн-и, — Хенджин замечает это и ухмыляется, проводя языком по нижней губе.       — И я тебя люблю, Джинн-и, — Сынмин приближается к его лицу, дыхания сталкиваются, образуя общие маленькие облачка, взмывающие к небу сквозь хлопья снега.       — Очень? — Хенджин почти касается своими губами его.       — Очень.       Поцелуи под звездным небом могут стать отдельной базовой потребностью для Хенджина. Он всерьез подумает над этим.       Но чуть-чуть позже.       Сейчас его губы захватывают в плен, а еще и обнимают крепко-крепко. До взрыва счастья в сердце.       — Сынмин, поехали домой? — Хенджин разрывает поцелуй, но не разрывает объятий.       — Домой? — Сынмин кусает губы и улыбается, пока в его глазах отражаются снежинки-звезды.       — Домой.