Тосты с джемом из голубики

                           Как только Хенджин слышит звонок в дверь, то тут же летит к ней, распахивая и впечатываясь в человека за этой самой дверью. Благо, его тут же подхватывают и кутают в объятиях.       "Привет" Сынмина тонет, путаясь между уже жмущимися настойчиво друг к другу губами. И у Хенджина не сходит улыбка с лица, потому что он счастлив.       Настало его самое счастливое время дня.       — Привет, — Хван отстраняется и втягивает парня за покрытый мокрым снегом воротник пальто в свою квартиру, слепо нашаривает ручку двери, чтобы громко хлопнуть, потому что оторваться от Сынмина ему никак.       — Привет, — вновь повторяет Сынмин и тихо смеется, прижимая к себе за затылок и углубляя поцелуй.       За окном густеет декабрьский вечер, морозный, искрящийся, уже окрашенный яркими огнями готовящегося к Рождеству Сеула. Но Хенджин вряд ли вспомнит, как прошли последние несколько недель. Он не помнит, как наступил декабрь, как улицы укрыл тонкий слой робкого снега, который, к его удивлению, уже превратился в сугробы. Он помнит только Сынмина. Его было так много и в каждом дне, что внутри всё сходит с ума от счастья, в котором Хван захлебывается и тонет с превеликим удовольствием.       Каждый вечер они проводят одинаково — в объятиях друг друга, и для Хенджина даже пробки на дорогах по пути с работы стали самой приятной рутиной: позволяют после тяжелого трудового дня передохнуть, оставить всё и настроиться на то, что сейчас он провалится в Ким Сынмина, будет им зацелован. И Хенджин сверкает улыбкой на весь автобус, метро или...       Или иногда на весь салон автомобиля Ким Сынмина, когда тот его забирает из офиса. Тогда Хенджин еще счастливее, потому что поцелуев не нужно больше ждать — они оказываются на коже вместе с любимым "привет", стоит только мягко шлепнуться двери автомобиля.       Рождественский мир вокруг искрится, и всё внутри Хенджина вторит ему, лелея их собственный маленький мир, который они построили за те последние несколько недель с того дня, как Хенджин принял чужое предложение, как они... стали парой.       Хван смотрит в глаза Сынмину и снова улыбается, обвивая шею и скрещивая запястья. Жмурится от фейерверков внутри.       — Что? — Сынмин морщится, на секунду хмурит брови, поддаваясь нахлынувшей серьезности и настороженности, еще не оставив рабочий день позади, но быстро берет себя в руки и тянет собственные длинные пальцы под большую белую футболку, касаясь послушной изгибающейся поясницы. Хенджин сначала тянется за прикосновением, но затем взвизгивает, почувствовав непрошенный холод и пытается вырваться, но ничего у него не получается, ведь Ким Сынмин не отпускает.       — Ким Сынмин! — Хенджин смеется громко, без остановки, задыхается, пока его щекочут, но у него есть одно секретное оружие. Хенджин напрягается всем телом, стараясь не дергаться от продолжающейся атаки щекоткой, прижимается наоборот ближе, позволяя охватить себя стойким уличным морозом, и шепчет в самое ухо. — Милый, я так скучал по своему парню. Почему ты тратишь время на глупости?       Сынмин как по щелчку замирает сразу же, обмякая всем телом, — его мозг буксует, как только он слышит эти слова, а сам он шумно дышит и сминает нервно ткань чужой футболки. Хенджин улыбается хитро — всегда работает безотказно. Но и у него самого сердце сжимается, поскуливая от нежности. Привыкнет ли он когда-нибудь называть Сынмина "своим", так еще и "парнем"? Хенджин не знает. Но знает точно, что ему никогда не надоест то, как они сходят с ума друг по другу.       И ему точно никогда не надоест то, как открыто Сынмин позволяет себе проявлять свои чувства и желания, тянуться к Хенджину, наслаждаться им и желать его.       Поэтому Хван с тихим ойканьем и краснеющими щеками чувствует лопатками стену собственной прихожей, ведь Сынмин впечатывает его резким движением, наваливаясь и задыхаясь в поцелуях, остервенело шаря под футболкой, касаясь ребер все еще холодными руками, пока жаркими губами выцеловывает карамельную кожу.       — Мой парень, — Сынмин урчит, что вызывает еще одну улыбку Хенджина и его смех, уже немного сломленный, но он не может промолчать, пока сам путается пальцами в волосах Кима, давит на затылок, вынуждая сильнее впиться в свою шею. И Хенджин добивается своего — Сынмин в собственническом порыве его кусает, опять начиная издавать довольные звуки, больше похожие на мурчание большой кошки. Хван может только посмеиваться и качать головой, силясь при этом не закатить глаза от разгорающегося внутреннего жара, которым всё тело наполняется с каждым новым прикосновением.       — Твой, — он тихо выдыхает эти слова, заодно сжимая волосы Сынмина, стискивает их до приглушенного поцелуями шипения, но Ким не прекращает своего занятия — методично зацеловывает, изголодало вжимаясь губами и оставляя влажные следы по всей пульсирующей на шее вене, пока, как и всегда, его губы не находят своего пристанища на обожаемой родинке. Хенджин снова усмехается, уже не представляя их поцелуев и близости без этого ритуала. Он не знает, чем обусловлена такая привязанность Сынмина именно к этой метке на его теле, но он совершенно не против. Ему нравится чувствовать себя предметом чужой одержимости, пусть это и всего лишь поцелуи в родинку. Хотя...       Хенджин знает, что это не так. За несколько недель Сынмин вылюбил его до предела, кружа голову самыми приятными словами и прикосновениями, вжимая в каждую поверхность в его или своей квартире, доводя до исступления и сжирая каждую ночь, чтобы потом баюкать в объятиях, таких крепких, всеобъемлющих, настолько сильных, что Хенджин наконец-то почувствовал себя в безопасности, а его сердце... Его сердце билось ровно, ощущая себя наконец-то на своем месте и рядом с другим сердцем, сильным, стойким, бьющимся в унисон.       Это были невероятные недели, но их... Их всё равно было мало, поэтому каждый вечер как только они оказывались на расстоянии прикосновения, их тела вновь сплетались, а губы крепко впивались друг в друга. Хенджин никогда не мог представить, что когда-нибудь все его дни будут состоять из мучительного ожидания в течение рабочего дня, а затем из бесконечного секса с Ким Сынмином, поцелуев с ним, коротких перерывов на еду и сон, а затем вновь... Вновь всепожирающее пламя голода, в котором они сгорают в объятиях друг друга и дарят улыбки с бесконечными клятвами между оглушающими своей звонкостью поцелуями.       Так и сейчас: Сынмин тянет поцелуи по коже, всё же впиваясь в приветливо раскрытые для него одного пухлые губы. Квартира кружится, пока Хван старается торопливо раздеть Сынмина, стягивает неряшливо его пальто, пиджак следом, бросает на пол, совершенно не жалея дизайнерскую вещь. Он бы и пуговицы на рубашке порвал, но... Держит себя пока что в руках, хотя от подобного желания он измученно стонет, на что Ким тут же реагирует излюбленной дразнящей усмешкой.       — Так не терпится, Джинн-и? — Сынмин отстраняется, растягивая мокрые от слюны губы, тяжело дышит, позволяя рукам блуждать по отзывчивому чужому телу. Хенджин задыхается, видя искры в карих глазах. Сынмин так смотрит, когда настроен устроить ему пытки и эмоциональные качели, изводя неисполнением его главного желания — получить максимальную степень близости. И Хенджин боится, что сегодня он просто не сможет вытерпеть это и сломается. А он хочет быть относительно в здравом уме, когда получит желаемое. В том, что он всё равно хотя бы немного, но сойдет с ума в умелых руках Ким Сынмина, у него сомнений нет. Но хочется всё же... Не обезуметь от всепоглощающего желания в первые же секунды.       Хотя, очевидно, план провален с самого начала. Ведь он уже отчаянно ловит своими губами чужие, уже требуя большего.       А потому он стягивает с себя футболку, бросая к пиджаку младшего, и прижимается к бедру Сынмина своим пахом, притираясь и всеми томными взглядами подталкивая к тому, чтобы Ким отбросил задуманное и тоже сорвался, наконец-то отпустил себя и быстро взял желаемое. Хенджин похож на дьявола, когда хлопает ресницами и укладывает большие ладони Сынмина на свои ягодицы, двигая тазом и вжимаясь твердеющим членом в крепкое и стянутое классическими брюками бедро.       — Вот ты мне и скажи, Минн-и, — Хван шепчет, касаясь мочки губами, жмется торопливо поцелуями к своему маленькому сокровищу, на которое он обратил внимание совсем недавно (возможно, на это повлияла чужая одержимость), но он теперь не может перестать касаться губами маленькой родинки у самого ушка. Особенно когда видит, как Ким Сынмина передергивает от его слов, а зрачки у него расширяются:        — Ну что, Минн-и, так ли мне не терпится?       Движения бедрами становятся резче и ощутимее, Сынмин распахивает глаза, не веря в чужой своевольный порыв, но ладони сжимает, захватывая непоседливую задницу.       — Ох, Минн-и, — Хенджин стонет так жалостливо, почти тонко, закидывая голову назад, от чего пряди его волос спадают на плечи. Сынмин смотрит на эту картину, подталкивает к себе, помогая с движениями, и вместе с Хенджином, не прекращающим тереться об его бедро, заламывает брови, стоит только нетерпеливо залезть пальцами под боксеры и сжать половинки напрямую. — Черт, как же с тобой хорошо, Ким Сынмин!       Волна прошибает насквозь, и Хенджин замирает, напрягаясь всем телом, позволяя Сынмину мять нежную кожу, наслаждается тем, как они идеально подходят друг другу: даже его задница идеально укладывается в большие ладони Кима.       — Честно? — Сынмин замирает, видя чужое уже настолько острое удовольствие и не веря в то, что он этому причина. Хенджин приоткрывает один глаз, когда не ощущает отдачи, и почти плачет от растерянного лица Кима, с которым он всё еще с силой впивается пальцами в его ягодицы.       — Ким Сынмин, ну почему ты такой? — Хенджин целует его в уголок губ и в кончик носа. — Отомри. Я здесь, перед тобой, и ужасно хочу твой член в себе. Как можно скорее.       Запястья окольцовывают сильную шею, а Хенджин почти что виснет на Сынмине, расцеловывая напряженную линию челюсти.       — Но мне нужно помыть руки...       Кажется, у Сынмина был тяжелый рабочий день. Хенджин, услышав это, замирает и затем смеется в голос, заливисто, из-за чего Ким приходит в себя, немного смущаясь.       — Ну мой тогда, — Хван отстраняется и берет его ладонь в свою. — Я подожду тебя в спальне.       Хенджин делает шаг назад, но многозначительно смотрит на вещь, которую он оставляет в руках Сынмина.       — Что это? — Сынмин непонимающе крутит в руках небольшой черный пульт. Почему-то вместо связных мыслей у него в голове страницы отчетов, которые он просмотрел сегодня в огромном количестве, поэтому на загадочно улыбающегося Хенджина он смотрит с напряженным и абсолютно честным непониманием.       — Нажми и узнаешь, — Хенджин пожимает плечами и разворачивается, сводя голые лопатки под пристальным взглядом, когда сам срывается на вскрик. — Ах!       Ким Сынмин нажал кнопку.       Хенджин вытягивается, дергаясь всем телом, лопатки крыльями взмахивают, а рельефная спина напрягается, идеально прогибаясь в пояснице, стоит Сынмину еще раз нажать на кнопку. Когда он оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на своего парня, так и замершего в коридоре с растянутым вокруг зацелованной шеи галстуком, выдернутыми верхними пуговицами рубашки и огромными глазами, которыми он уставился на Хвана, то старший хихикает и прикусывает пухлую губу.       — Хенджин, это...? — Сынмин задыхается, переводя взгляд с лица Хенджина на его отставленные ягодицы, напряженные и все еще скрытые нижним бельем.       — Мгхммм... — протяжный стон отвечает лучше всего на все вопросы Сынмина. — Мой уже руки быстрее, Минн-и.       Хенджин подмигивает и оставляет его одного, скрываясь в спальне и продолжая постанывать, ведь Сынмин жмет еще раз на кнопку. Просто так, абсолютно потерянный в исступлении.       Сынмин, пошатываясь и запинаясь, направляется в ванную, чтобы таким же неуверенным шагом дойти до комнаты, где его сжирают голодными глазами. Хенджин ерзает, чувствуя вибрацию внутри: вибропуля так хорошо его растягивает, а Ким Сынмин выглядит таким ошарашенным, что он еще сильнее сходит с ума. Особенно когда бросает взгляд вниз, наблюдая за натягивающейся тканью боксеров. Терпеть всё сложнее, но он терпит, жадно втягивая в себя каждую секунду, скользящую между ними.       — Почему ты это сделал? — Сынмин осторожно садится на край постели, продолжая крепко сжимать пульт в руке. Он хмурится, кусая губы, и выглядит очень испуганным.       — Хотел тебя удивить, — слова выходят вместе с тихим шипением, выскальзывающим из-за бурлящего в легких воздуха. — Тебе не нравится?       Хван тоже быстро теряется, пугаясь чужой неоднозначной реакции. Игрушек в их отношениях еще не было. Неужели он поторопился?       — Это... — Сынмин сглатывает, делая паузу, вместе с которой ухает и сердце Хенджина. — Это очень возбуждает.       Облегченный выдох срывается с пухлых губ, а Сынмин неотрывно смотрит на него, сканируя пристально все тело. Хенджина прошибает дрожь, стоит ему заметить, что Сынмин задерживается взглядом на его полностью вставшем члене, который марает смазкой ткань. Дыхание обоих становится тяжелее.       — Я рад, что тебе нравится, — Хенджин дрожащими пальцами берет Сынмина за руку, намереваясь притянуть к себе для хоть какого-нибудь контакта, но Сынмин не шевелится, замирая, будто статуя. Это даже веселило бы, если бы не бурлящая лавой кровь внутри. — Сынмин?       Хенджин всё же усмехается, видя, как Ким дергается, но тут же стонет, потому что тот случайно давит на кнопку, увеличивая уровень вибрации.       — Тебе больно? — Сынмин даже не замечает этого неосторожного движения, тут же бросаясь к дрожащему Хвану, плотно сжимающему губы, чтобы не стонать так откровенно.       — Нет, нет, конечно! Мне очень хорошо! — дернувшись, рука Хенджина обвивает шею Кима, намереваясь приблизить того, но тут Хвана прошибает осознание, когда он видит все такой же растерянный взгляд младшего. Там почти что нет возбуждения, только какой-то скачущий, нервный испуг. — Ты никогда раньше не пробовал игрушки?       Хенджин готов треснуть себя по лбу за такую глупость, за то, что не обсудил заранее и отдал контроль не готовому к такому Сынмину.              Сынмин молчит и отводит глаза, пугая тем самым еще сильнее.       — Минн-и? — Хенджин не убирает руки с плеча, но садится ровно и забирает пульт у Кима из ладони, выключая вибратор с тихим стоном. Сынмин прячет взгляд.       — Я... Нет, — Сынмин краснеет, и Хенджину кажется это невероятно милым. Он бы даже захихикал, но ситуация не располагает: не до смеха. — Я никогда раньше не пробовал игрушки.       Молчание скапливается в комнате, давя и распирая, когда Сынмин отворачивается. И Хеднжин себя проклинает за всё...       — Прости, мне так жаль, что я тебя заставил, — Хван отстраняется, намереваясь дать Сынмину пространство и время, а заодно желает сам закрутиться в одеяло, сформировав кокон страдания, но Сынмин тут же реагирует на грусть в его словах, как хорошо натасканная ищейка, почуявшая запах сомнений и страха.       — Почему тебе жаль? — он хмурится, становясь похожим на строгого профессора, и это всегда кажется Хенджину забавным, поэтому сердце дергается улыбнуться, но он его осаждает. — Это ведь я могу плохо справиться. И не знаю, что делать...       — Я должен был обсудить это с тобой, узнать заранее, не против ли ты, но я... Глупый, не подумал, что это может быть слишком, — Хенджин подбирает ноги к груди, сгибая их в коленях. Разочарование в себе так быстро прихватывает за горло, образуя неприятный, тошнотворный ком.       — Джинн-и... — Сынмин осторожно касается голени, прижимается губами к коленной чашечке, скользит выше, вслед за мурашками, быстро появившимися на карамельной коже Хвана. — Это не слишком. Просто... Я не ожидал и растерялся. Но я не отказываюсь от своих слов: это безумно возбуждает. Просто я не был готов к такой ответственности сразу.       — А сейчас? — Хван смаргивает набежавшие из-за обиды на себя и свою опрометчивость капельки слез и крутит пульт в руках. Возбуждение уже спало, но он все равно хотел бы попробовать с Сынмином... всё. — Ты бы хотел?       Хенджин замолкает, взвинченно выжидая ответа Сынмина, который смотрит на него, на пульт в его руке, затем осторожно забирает устройство, обводя его контур пальцами, хмурится и кусает губы, очевидно, что-то напряженно обсуждая с самим собой. Глубокая складка ложится между бровями, а Хван себя по рукам шлепает, сдерживая порыв прижаться к ней губами и забрать чужое напряжение.       — Да, я бы хотел, — голос Сынмина такой глубокий, а сам он настолько сосредоточенный, что Хенджин не удерживается: тихо смеется, и всё же тянется к нему, впечатываясь губами в линию челюсти, игриво покусывает, продолжая до тех пор, пока плечи Сынмина и сам он хотя бы чуть-чуть не расслабляются. — Но мы сперва должны обговорить всё.       Ким мягко давит на него, прекращая поцелуи и отстраняя, чтобы заставить непоседливого Хвана вновь сесть и посмотреть в глаза.       — Что ты хочешь знать? — Хенджин всё же прекращает свое занятия и садится, скрещивая ноги в позе лотоса. Пальцы чешутся, как он хочет расстегнуть все пуговицы на белоснежной рубашке, но он сдерживает себя, внимательно слушая Сынмина.       — Не знаю, с чего начать... Наверное, какой твой максимум? Пробовал ли ты раньше эту... игрушку? Что именно внутри... внутри тебя? — Сынмин краснеет, неловко формулируя вопросы. — До какого уровня мне дойти и остановиться?       Хенджин тяжело сглатывает, теряясь от охватывающего головокружительного пламени. Сынмин нервничает, разговор серьезный, но его трясет от прошибающего насквозь возбуждения. Он чувствует, что вновь твердеет, стоит ему взглянуть еще раз на зажатый в большой ладони пульт.       — Внутри меня вибропуля, ее длина восемь сантиметров, — Хван облизывает сухие губы и старается успокоиться, когда разводит пальцы, показывая примерную длину игрушки под жадный взгляд темных глаз напротив. — Она у меня давно, но я с ней только дома. Иногда я ее использую, но только с собой, когда мастурбирую. Мне нравится седьмой режим, я могу кончить без рук, но держусь достаточно долго, на восьмом я быстро кончаю, есть еще девятый и десятый, но... Я... Для меня они слишком.       На последних словах Хенджин чувствует, как дергается его член, а сам он краснеет еще сильнее, пока его легкие отказываются работать, стоит Сынмину сжать корпус пульта побелевшими от напряжения пальцами.       — Ты скажешь что-нибудь? — Хенджин не выдерживает вторую минуту тишины, он сходит с ума от неопределенности и сгустившейся атмосферы, пока Сынмин продолжает свой внутренний, одному ему известный диалог.       — Мне нравится идея, очень, — Сынмин все же приходит в себя, а его взгляд становится более осознанным. — Но я боюсь не успеть проконтролировать тебя и себя, и навредить тебе. Это же возможно? Вдруг я не замечу, что ты на пределе?       Хенджин вздрагивает, когда слышит это. Так удивительно, что ворох мыслей терзает не его одного: Сынмин тоже сомневается, и видеть его таким волнительно, но еще... Отчего-то приятно. Хенджин жмурится от распирающей сердце нежности, понимая, что Ким предельно честен с ним и открыт, раз позволяет видеть себя таким потерянным и уязвимым. Чего-то не знающим.       — Милый, — Хван проходится пальцами по руке, подбираясь к предплечью. Сынмин смотрит на него щенячьими глазами. — Это всего лишь вибратор. Ты не сделаешь мне плохо, если нажмешь лишний раз на кнопку. Способность говорить никуда не денется. Но если ты беспокоишься, давай выберем стоп-слово. Согласен?       — Согласен, — волнение Сынмина никуда не делось, и он опять надувает щеки, шумно выпуская воздух. — Какое стоп-слово?       — Баклажан, — Хенджин называет первое, что приходит в голову. И тут же морщится от одного упоминания.       — Почему? — на мгновение вся серьезность сбрасывается, и Ким наконец-то смеется, глядя на скривившееся лицо.       — Вот ты любишь баклажаны? — Хенджин дует губы.       — Вообще-то да, и это полезно. Знаешь, сколько там антиоксидантов? — Ким качает головой, продолжая смеяться, и поправляет рассыпавшиеся в разные стороны грейпфрутовые пряди.       — Понятно всё с тобой, король ботаников, — Хенджин закатывает глаза, назло младшему запускает пальцы в рыжие волосы и наводит снова хаос. — А я вот не люблю. Так что мы не будем продолжать заниматься сексом, если прозвучало слово "баклажан".       — Хорошо, хорошо, — Сынмин ловит его руку и прижимает к губам, расцеловывая тыльную сторону ладони. — Баклажан так баклажан.       — А для тебя? — Хван плавится от мягких прикосновений, но не теряет нить разговора, к которому возвращает их обоих.       — Мм? — Ким не прерывает своего занятия, но все равно смотрит на него вопросительно. — Зачем мне стоп-слово?       — Мало ли, — Хенджин загадочно улыбается, окидывая его хитрым взглядом и хлопая ресницами, но затем серьезнее добавляет. — Нужно, чтобы у нас у обоих был знак, что-то, к чему мы можем обратиться и остыть.       — Согласен, — Сынмин задумывается так глубоко, что его лицо темнеет. — Тогда у меня будет "зима".       Хенджин вздрагивает, моментально чувствуя холод. Он не хочет знать, что еще стоит за этим словом, не уточняет, молча принимая его.       — Хорошо, — Хван осторожно сжимает ладонь, в которой Сынмин всё еще держит пульт. — Так мы... Попробуем?       — Давай попробуем, — ноздри Сынмина раздуваются от быстрого дыхания, выдающего всё его волнения. — Как нам начать? Что мне... Делать?       — Иди сюда, Минн-и, — Хенджин с облегчением перестает сдерживать улыбку и тянет Сынмина за рубашку к себе для долгого и размеренного поцелуя, в котором дыхание выравнивается, оставляя только тлеющее тепло. — Просто давай сделаем друг другу хорошо. Идет?       Сынмин кивает, позволяя Хенджину крепче сжать его ладонь, мягко нажать на кнопку включения. Когда вибрация слабой волной проходится по стенкам, Хенджин улыбается в поцелуй, на мгновение выпадая из процесса, размягченно подставляя губы и раскрывая рот, отдавая инициативу Сынмину, пристально наблюдающему за ним, открытым и переживающим первую омывающую горячую волну.       Еще одна улыбка проскальзывает между их губами, когда младший берет контроль, надавливая сильнее, рукой без пульта ведет по внутренней стороне бедра, раскрывая Хвана, который уже плавится в быстро вернувшемся возбуждении. Вибрация изнутри только подстегивает вздрагивать, стоит нежной кожи коснуться короткими ногтями, а губам припасть к груди. Сынмин клеймит его, вычерчивая узоры по вздымающейся груди, с особым пристрастием терзает соски, одновременно вновь щелкая кнопкой.       — Черт! — Хенджин сдерживает себя, чтобы не запрокинуть голову назад, потому что Сынмин смотрит так пристально, не сводит взгляда с его лица, продолжая губами скользить по уже такому влажному и напряженному темному соску. Его взгляд — взгляд дьявола, и Хенджину от него не сбежать. — Ч-ч-ч-черт.       Хван дрожит, вышептывая слова, касаясь затылка Кима и сжимая пряди. Так хочется свести ноги, вытянуться всем телом, сжимая вибратор внутри, дойти поскорее до точки невозврата, но Ким слишком хорошо запомнил все его реакции, каждый выдох и излом брови, поэтому давит сильной рукой на бедро, не позволяя коленям встретиться, а сам располагается между бедрами, продолжая плутать по расцелованной коже.       — Всё хорошо? — Сынмин целует у пупка, оставляет укус и ныряет ниже, замирая у тазовых косточек, по одной из которых ведет языком. По довольной улыбке Хенджин видит, что тот наслаждается. Собственные щеки краснеют, пока он сам ощущает себя таким раскрытым и уязвимым.       — Как ты можешь делать такие вещи и одновременно задавать такие вопросы? — Хенджин запрокидывает руки и с силой тянет себя за волосы, чувствуя усиливающуюся, покалывающую дрожь во всем теле. А это Сынмин еще даже не нажал на кнопку пульта. — Как я вообще могу быть в порядке, Ким Сынмин?       Он так сильно прогибается в спине, что Сынмин задыхается, горящими глазами следя за каждым его движением. Ким целует его живот, соскальзывает на бедра, прижимается щекой к жару возбуждения, пристально наблюдая за тем, как Хенджин там, в изголовье кровати ломается, крошится на частицы под наваливающимися со всех сторон прикосновениями и слабой вибрацией, которая сводит с ума одним только фактом того, что она подвластна лишь Сынмину.       — Ты невероятный, — Сынмин шепчет, горячими губами касаясь набухшего под бельем члена, и вой, прорвавшийся из Хенджина, отскакивает от стен душной спальни. — Я хочу взять у тебя в рот и увеличить уровень. Можно?       Его взгляд такой терпкий, липнет к влажной коже, которая так легко плавится. Хенджин задыхается, пока его мозг силится обработать эти слова, и стискивает простынь, слабо кивая. В висках пульсирует от напряжения и колотящей дрожи, но Хенджин знает, что безумно хочет того, что предложил Сынмин.       — Пожалуйста, — со страхом в глазах он смотрит на Сынмина, который успокаивающе сжимает его бедро и осторожно тянет белье вниз. Напряженный, влажный член сразу же упруго покачивается перед его сведенными розовыми губами. Это выглядит так откровенно, обнаженно в своем вожделении и непристойности, что Хенджин тихо стонет от смущения, но Сынмин не позволяет ему упасть в сомнения, резко нажимая на кнопку. Дважды.       — Блядство! — Хван подкидывает бедра, а затем резко вжимает их в матрас, чувствуя, как от усиления вибрации и остроты ощущений, лишь возрастающих под взглядом его парня, у него дрожат даже губы. Он не может выровнять дыхание, да и не пытается, особенно когда видит, как Сынмин ведет сомкнутыми губами по его члену, просто размазывая предэякулят, чтобы дойти до основания и уткнуться носом в лобок.       — Пиздец, — вместе с тихим шелестом слов Хенджин с трудом приподнимается на локтях, чтобы видеть всё: как Сынмин прикрывает глаза, целуя нежную кожу, как широко и влажно ведет языком по всей длине, наконец-то обволакивая головку губами. Стон Хенджина вызывает у него ответный стон, тихий, приглушенный членом во рту.       Сынмин качает головой, медленно посасывая и вбирая глубже, язык оглаживает выступающие вены, и Хенджин чувствует, как медленно, но очень верно теряет связь с реальностью, забывая дышать. Он концентрируется только на томных, тягучих движениях языка и губ, а еще и на темном взгляде, размазывающим его. В голове шумит, стоит Киму взять глубже. Хенджину кажется, что сердце проломит ребра от вида того, как сильно губы Сынмина растягиваются вокруг его члена, пропуская тот глубже в жаркое горло. Как вибрация повышается еще на один уровень, он не замечает, ударяясь головой о подушку. Держать себя он не в силах.       Не только комната, но вся погруженная в вечернюю зимнюю темноту квартира наполнена тихими стонами Хенджина, который сходит с ума от прикосновений, оглаживаний талии, бедер, вибрации и, конечно, языка, кружащего вокруг головки, такого мокрого и дразнящего.       — Джинн-и...       Когда Сынмин выпускает его член изо рта, тот блестит от слюны. Но Хенджин этого не видит, сжимая крепко простынь и жмурясь от ощущений. Слов Сынмина он тоже не слышит.       — Хен-и-и-и, — голос у Сынмина немного треснувший от давления, но всё такой же пропитанный нежностью, когда он касается руки Хвана, вынуждая выпустить из пальцев натянутую простынь, настойчиво переплетает их пальцы и всё же привлекает внимание. Голова кружится от продолжающейся вибрации, которую Хенджин теперь ощущает в полной мере, и он вновь жалостливо хнычет. Пятый уровень сводит с ума.       — Сынмин... — Хенджин сжимает плечи Кима своими бедрами, несдержанно все же их сводит: стерпеть не получилось. — Т-т... Тяжело.       Обычно его так не разбивает пятый уровень, но сейчас все ощущения такие яркие, особенно когда Сынмин продолжает на него смотреть таким голодным и обожающим взглядом.       — Я знаю, знаю, — Сынмин опять давит на колено, опять принуждает развести ноги, но оставляет сухой поцелуй на покрытой рябью мурашек коже. — Но я хочу, чтобы ты дал мне смазку. Сможешь, Джинн-и?       Хенджин продолжает тонуть в своих ощущениях, слова с трудом пробиваются до клеток его мозга, обрабатываясь с большим скрипом, но Сынмин терпеливо ждет, и в конце концов Хван почти что слепо нащупывает смазку на тумбочке и слабо бросает Киму.       — Умничка.       Теплый поцелуй и незамедлительная похвала устремляются прямо к трепещущему сердцу, разнеживая его окончательно. Хенджин чувствует себя невесомым, таким потерянным, но вместе с тем спокойным, убаюканным в надежных руках Сынмина, которые продолжают ласкать его вместе с губами, несущими с собой цветущие на коже поцелуи.       — Минн-и...       Хенджин кряхтит, невольно дергая тазом и опять крепко зажмуриваясь. В голове — размазанная по стенкам черепной коробки каша. Он не понимает происходящего, чувствует только обнимающий покой и желание, чтобы Сынмин был им доволен.       — Хен-и, — Сынмин внимательно следит за покрытым испариной лицом, сведенными густыми бровями. Хенджин отказывается смотреть в глаза, и это настораживает. Слов он тоже будто бы не слышит, настолько погруженный в себя, поэтому Сынмин прекращает любые действия.       Проходит почти что целая минута — Сынмин считает по выдохам — и только тогда Хван открывает глаза и заторможенно моргает.       — Почему? — голос вздрагивает, вспениваясь тревогой, живот нервно впадает, напрягаясь от быстрого дыхания. Слезы вот-вот готовы политься из глаз, ведь теплая волна ушла вместе с прикосновениями. Хенджину ужасно холодно без Сынмина, поэтому... он всё же не сдерживает слез. — Что я сделал не так?       Его глаза блестят от влаги, а губы подрагивают, и Сынмин пугается еще сильнее, хватая в панике пульт, но Хенджин успевает быстрее, с громким "нет" удерживая за запястье.       — Не надо, пожалуйста, — в голосе вибрация из-за слез, но Хенджин выравнивает дыхание, делая несколько глубоких и медленных выдохов, наконец чувствуя, как туман в голове рассеивается.       — Ты помнишь про стоп-слово? — Сынмин поддается и выпускает из рук пульт, но напряжение с его лица не сходит. — Ты можешь им воспользоваться.       — Я помню, — Хван облизывает губы и кивает, но рукой тянется к Сынмину, впиваясь в плечо пальцами. — Но я не хочу его использовать. Мне просто... Стало слишком сильно, много и... мало.       Хенджин смущенно улыбается, чувствуя себя таким открытым, влажным и при этом таким неловким и неспособным вразумительно объяснить, что он чувствует. Хотя так хочется донести до Кима, как же ему рядом с ним хорошо... Рядом с этим желанием тут же проскакивает мысль, как он вообще может возбуждать Сынмина, когда язык не ворочается, а все его слова кривые? Но Ким почему-то всё равно смотрит на него обезумевшим, пожирающим взглядом, в котором страсть скрещивается с нежностью, и сейчас, кажется, последняя правит.       — Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? — Сынмин еще раз смотрит на пульт, но Хенджин отрицательно качает головой, простирая руки к его плечам.       — Просто продолжай и... — Хенджин смеется со своей одержимости, но отказываться от нее не собирается. — И поцелуй меня. Пожалуйста?       — С удовольствием.       Сынмин ложится на него, впечатывая Хенджина в подушки поцелуем. Язык скользит между приглашающе раскрытыми губами, и Хван долгим стоном отвечает на поцелуй.       — Так лучше? — Сынмин продолжает целовать, не отстраняясь ни на миллиметр, охотно терпит, когда Хенджин натягивает его волосы от избытка чувств, сильнее прижимаясь телом.       — Больше, хочу еще! — дыхание горячее, а взгляд шальной, но всё еще ужасно голодный. Это бы напугало, но Сынмин с таким же голодом отвечает и осторожно прижимает смазанный палец к анусу, в котором продолжает жужжать вибропуля.       — Готов? — Сынмин медленно потирает сжимающиеся края дырочки, распределяя смазку, но не проникая глубже. Хенджин отзывается нетерпеливым хныканьем. — Мне нужны от тебя слова, принц.       — Готов. Пожалуйста, Минн-и, — Хенджин закатывает глаза, когда палец всё же раскрывает его, проникая внутрь.       Долгий, низкий стон пускает дрожь по спине Сынмина, но он не успевает провалиться в нее, поскольку Хван вновь нападает с поцелуями, требуя большего, вымаливая это.       — Еще, хочу еще один палец, — Хенджина потряхивает от ощущений, но он крепко держится за шею Кима, хаотично жмется раскрытыми губами к щекам, когда стоны настигают между поцелуями, и совсем ничего не боится. Только искренне хочет большего. — Прижми. Прижми ее.       Пальцы полосуют спину, и Сынмин мычит от горячих царапин на коже, но завороженно впитывает в себя каждый вдох и каждое движение, особенно когда он толкает свои пальцы глубже, встречаясь с игрушкой. Сердце пропускает удар от того стона, который издает Хенджин, стоит игрушке прижаться к простате.       — Черт! — Хенджин дергается, взбрыкивая, и вновь повторяет это движение, получив стимуляцию от столкновения с членом Сынмина. — Господи боже...       Напряжение распускается так же резко, как собралось, расплескиваясь жаром по всему горящему телу. И Хенджин расслабляется, полностью отдаваясь и удовольствию, и Сынмину, который тихо посмеивается:       — Ты уж определись, черт или бог, — он улыбается, продолжая толкаться пальцами и покрывать поцелуями алеющие губы, румяные щеки, а свободной рукой наглаживать талию и бедра.       — Зануда, — Хенджин тоже мягко и тихо смеется, скатываясь на такой же разнеженный стон. — Перестань философствовать и просто войди в меня уже поскорее.       Хенджин лениво касается затылка, накручивая пряди на палец, и жмурится на особенно глубоком толчке, тут же закусывая губу, чтобы сдержать выматывающие стоны. Кажется, ему достался всё же дьявол, дразнящий прикосновениями, почти что оставляющий его пустым и нуждающимся. Но затем Сынмин вновь заполняет его, возвращая пальцы внутрь, и почему-то вдруг смущенно смотрит в глаза.       — А игрушка? — Сынмин вмиг теряет уверенность, хлопая маслеными глазами. Хенджина размазывает еще сильнее от умиления, и он обещает себе как следует подразнить младшего за этот полный ступор перед всем, что касается игрушек. Но это позже.       — Достань ее, Минн-и, — Хенджин жмется губами к уху, оставляет поцелуй на напряженной шее. — И замени своим членом. Скорее.       Еще один поцелуй под долгий стон, за который Сынмин исполняет чужую просьбу, медленно извлекая пулю и отключая ее.       — Давай же, поторопись, — Хенджин не отлипает от него, продолжая горячим шепотом умолять как можно скорее его заполнить. И у Сынмина срывает предохранители.       Погрузив головку и дав привыкнуть, он входит одним толчком, сжирая в голодном поцелуе вскрик старшего. Не делает передышки, вколачиваясь в размякшее тело, охотно принимающее его. Стоны Хенджина дрожат, а губы горят от поцелуев, но ему хочется еще, и он забирает это, ослабевшими руками притягивая за голову к себе и сталкивая губы, пока Сынмин и сам иногда постанывает от удовольствия.       — Мне так хорошо, — глаза закатываются, когда Сынмин берет жесткий темп, с силой отводит бедра и глубоко вгоняет член до неосторожного шлепка кожи о кожу. Хенджина сводит с ума этот звук. И так нравится.       — Сд... сделай так еще раз, — ногти впиваются в плечи Кима до лунок-следов, но обоих это только подхлестывает жаться ближе, целоваться хаотичнее и стонать громче. Сынмин не сдерживает себя, вбиваясь до потрясающих громких звуков, вкладывая всю силу в толчки. И Хенджина бы катало по кровати, если бы не крепкая хватка на талии и бедрах, благодаря которой он может расслабиться и просто позволить Сынмину насаживать себя на свой член.       — Я близко, — Сынмин морщится, кусает губу, и Хенджин не может этого вытерпеть: грубо ведет своей ладонью по члену, надрачивая и стараясь успеть за темпом Кима. Получается не очень, но когда Сынмин обвивает и своей горячей ладонью его ствол, трет покрасневшую и влажную головку, пачкая пальцы в его смазке, Хенджин со вскриком кончает. Сперма вновь выстреливает, когда он видит, с каким удовольствием Ким ведет испачканной ладонью по его члену и размазывает сперму по коже. С новой волной оргазма он сжимает Сынмина в себе, напрягаясь всем телом и вытягиваясь в струну. Улыбка мажет по губам, уже вновь тянущимся за поцелуем, стоит Хенджину почувствовать, как после нескольких мелких толчков внутри него разливается тепло.       — Джинн-и...       Руки Сынмина не держат, а всё тело подрагивает, когда он опускается на Хенджина, оставаясь внутри. Губы тянутся покрыть каждый участок прикосновениями, и он не отказывает себе, медленно, методично лаская влажную грудь, шею, с особым пристрастием родинку, выжимая из себя всю нежность, без остатка. И Хван охотно принимает ее, позволяя сдавливать свои ребра, когда Сынмин немного перемещается, все еще неспособный держать свое тело, но такой голодный до его шеи и ключиц. Хенджин рисует линии на раскрасневшейся спине, глупо впериваясь взглядом в потолок, и даже не замечает, как член всё же выскальзывает из него, ведь всё тело заполнено чувством безграничной легкости, лишь усиливающейся, когда Сынмин с урчанием продолжает его целовать.       — Сынмин... — голос у Хенджина просел, а язык почти не шевелится, но кое-что сказать ему отчаянно хочется.       — Ммм? — Сынмин касается языком пульсирующей венки на шее, а затем спускается ниже, туда, где трепещет сердце. Хенджин на мгновение забывает, что хотел сказать, серьезно задумываясь над тем, чувствуется ли сквозь ребра и кожу, как его сердце грохочет от чувств, вот-вот готовых вылиться через край и приподнять эту клетку из ребер. Сердце тогда ведь распахнется и будет нараспашку.       — Я... — Хван обнимает его крепко, прижимая распухшие губы к груди еще сильнее. Теперь Сынмин наверняка должен почувствовать, хотя сердце и пропускает нестройные удары от волнения и от картины, как Ким прикрывает глаза, позволяя прядям спадать на лоб и путаться с ресницами, и медленно целует, действительно вжимаясь губами. А затем смотрит на Хенджина пронзительно-терпко снизу вверх, отчего старший может только приоткрыть сухие губы и вновь их сомкнуть, а затем тихо добавить слова, мягко опускающиеся между ними:        — Мне хорошо с тобой, Сынмин. Я счастлив.       Хван сглатывает сжавший горло ком и распускает объятия, давая Сынмину возможность дышать свободнее. Он не уверен, действительно ли это те слова, что он хотел сказать. Но внутри зажглась отчаянная потребность сказать Сынмину, хотя бы попытаться, что он не жалеет ни о чем в их истории, потому что сейчас, в эту секунду, он не может представить себя более счастливым.       — Я тоже, — короткая пауза, и Сынмин щекой прислоняется к его вздымающемуся животу, переплетает пальцы, рассматривая их перед собой, пока Хенджин умиротворенно возвращается к перебиранию его прядей. — Я не чувствовал себя более целым никогда. Будто у всего... У всего есть смысл. И у меня тоже. Быть рядом с тобой.       — Что ты такое говоришь... — резко воздух горит внутри, а щеки пылают. Хенджин задыхается, услышав эти слова, даже тянется ущипнуть себя, чтобы проснуться. Но Сынмин прижимается губами к солнечному сплетению, мягко целует теплый живот и улыбается. В его глазах океан нежности.       — Правду, — он продолжает улыбаться и умиротворенно прикрывает глаза. — Ты мое счастье.       — Минн-и...       Хочется сказать так много, но Хенджин не знает, как найти слова для всего этого, поэтому он шепчет одними лишь губами хриплое, полное разрывающих слез "спасибо" и, прежде чем зайтись в рыданиях, успевает притянуть Сынмина к себе и поцеловать. Со всеми теми чувствами, что горят внутри, он целует его, вкладывая всё, что у него есть в этот поцелуй. И боль, и отчаяние, и слабость, и силу, и надежду, и... любовь. Хенджин целует со всей любовью, что с каждой секундой начинает гореть сильнее, устойчивее, тверже.       Пока о ней не говорит, но отчаянно чувствует, как она шевелится внутри, обрастая теплом и расширяясь с каждым новым прикосновением, движением, взглядом.       И потому он целует снова.       — Ты чего-нибудь хочешь? — Сынмин прижимается к скуле и шепчет слова, боясь нарушить покой подступающего густого вечера.       Спустя десятки поцелуев и минут они продолжают валяться в постели, хотя Хенджин и морщится, вспоминая о том, насколько он грязный. Подсохшая сперма на бедрах и простынях тому подтверждение.       — Повторить? — Хван усмехается, чувствуя возбуждение, потихоньку вновь возрастающее внутри, когда Сынмин прижимает его к себе и ласкает голую спину узорами-прикосновениями.       — Жадный ты, — Сынмин целует в лоб, улыбаясь ярко.       — Угу, — Хван зевает, но затем его глаза становятся размером с луну, робко начинающую заглядывать в окно. Еще не так поздно, даже нет восьми часов, но из-за зимы и приглушенного света атмосфера становится более глубокой и интимной. Но вопрос Хенджина нарушает ее:       — Но тебе же понравилось. Сегодня? Всё... — Хенджин смущенно крутит пальцами найденный между складками постельного белья пульт от вибропули.       — Как ты можешь сомневаться? — Сынмин усмехается и забирает устройство из его пальцев. Нажимает на кнопку включения просто так, из интереса.       — Ты выглядел таким смущенным... — Хван закусывает губу, сдерживая хитрую улыбку, расплывающуюся от одних лишь воспоминаний, каким робким был Сынмин. — Ай!       Ягодицы касается вибрирующая игрушка, совершенно случайно и внезапно нашедшаяся. Хенджин снова ойкает, когда ее уже специально прижимают пальцами к голой правой половинке, заставляя кожу покрыться мурашками.       — Думаю, мне просто нужно больше практики, — улыбка Сынмина становится более острой, и у Хенджина начинает звенеть в ушах от вновь закипающего жара. — И ты обещал мне седьмой уровень, а остановились мы на пятом. Почему? Не смог устоять передо мной?       Ким выгибает бровь, смотрит пристально, и Хенджин тушуется, отталкивая его и вырываясь из объятий.       — Отстань, Ким Сынмин, — Хван толкает в грудь, валит на подушки и залезает сверху. Пульт и пуля валяются уже где-то на другом конце кровати, пока Хенджин крепко держит запястья Сынмина и, сидя у того на бедрах, наклоняется за поцелуем.       — Да, я не могу устоять перед тобой! — Хван снова врывается в чужой рот, жадно сминая губы. — Доволен?       Он сверкает воинственно глазами, продолжая держать запястья Сынмина у того над головой.       — Ты невероятный, — Сынмин сдается без боя, не брыкается, не высмеивает. Он подчиняется и одним лишь взглядом умоляет вернуть возможность касаться и поцелуи.       Хван и сам сдается так быстро, но нет ни комментариев, ни смешков. Только тягучие, медовые прикосновения освобожденными руками и сахарные поцелуи, теперь украшающие его тело наравне с родинками-созвездиями.       — Ой...       Один из поцелуев оказывается прерван настойчивым урчанием. Хенджин краснеет и смеется, чувствуя повторную вибрацию, но уже совсем иного характера.       — Нам нужно в душ и заказать поесть, — Сынмин не может остановить смеха, но затем... К урчанию хванова живота добавляется еще одно, такое же настойчивое. Их обоих разрывает от хохота.       — Давай сначала закажем? — Хенджин перегибается через него и достает телефон, быстро тыкая по экрану. Блюд столько, что хватит до выходных. Но они все равно добавляют еще сверху чесночные гренки. Хенджину очень захотелось их попробовать.       — Привезут к восьми, — Сынмин щурится, глядя в экран: очки он оставил в рюкзаке. И это так трогает сердце Хенджина: видеть Ким Сынмина уязвимым, домашним, растрепанным и немного неловким. И с несколькими засосами на шее и царапинами на спине. Хенджин не может оторвать глаз.       — Джинн-и... Слышишь? — Сынмин щелкает по кончику носа, глядя в затуманенные мыслями глаза. Но Хван тут же брыкается и хохлится, фырча и пыхтя. Сынмин улыбается, но не дразнится, а повторяет:       — Иди в душ, чтобы у тебя было время отдохнуть перед едой, — Ким толкает его в спину, но встречает сопротивление.       — Ну уж нет, Ким Сынмин, — Хенджин встает, но шустро подходит обратно к кровати и цепляет Кима за руку. — Мы идем вместе.       Внутри всё плещется от восторга, когда Сынмин беспрекословно подчиняется, легко поднимаясь и направляясь в душ, где продолжает так же легко дарить поцелуи по первому же требованию.       Хенджин не знает, сколько времени они проводят за запотевшей дверцей душевой, как долго его вжимают в кафельную стену и ласкают вместе с приятными каплями воды и ароматом вишневого геля для душа, которым он теперь так редко пользуется, предпочитая медовый дома у Сынмина. Но когда он выходит из душа и вытирает тщательно волосы, которые, кстати, ему вымыл Ким Сынмин, то не может скрыть разнеженной, умиротворенной улыбки. Он окутан теплом изнутри, а со спины его обнимает Ким Сынмин, оставляя еще один, миллионный, поцелуй на плече.       Дверной звонок так грубо разрушает идиллию.       — Доставка. Я открою, — Сынмин быстро обвязывает полотенце вокруг бедер и выходит из ванной, оставляя Хенджина наедине со своими длинными волосами, которым нужен тщательный уход.       Он тянется за сывороткой, уже намереваясь распределить ее, но тут на всю квартиру разносится громоподобное:       — Хван Хенджин!       Хенджин подскакивает на месте от крика и от осознания, кому принадлежит этот голос. Поэтому он вываливается из ванной, с трудом успевая в последнюю секунду схватиться за полотенце и не оголиться перед голосившими, а еще подобрать разъезжающиеся во все стороны мокрые ноги. Тапочки он, конечно, тоже забыл.       — Хван Хенджин, блять, какого хера у тебя в квартире голый мужик?       Минхо.       Минхо тычет пальцем в покрасневшего и, очевидно, довольно-таки злого Сынмина, который отталкивает его руку от своего лица.       Хенджин уже раскрывает рот, чтобы что-то сказать, как-то успокоить этих двоих, но тут он замечает Джисона, который топчется на месте и пыхтит, обиженно выглядывая из-за плеча Ли. Его большие блестящие глаза такие сверкающие и... полные жажды крови. Он смотрит прямо на Хенджина, пока Минхо и Сынмин продолжают прожигать друг друга взглядом, и у Хвана уши от стыда готовы свернуться в трубочку под таким взглядом.       — Привет, ребята, — Хенджин обеими руками держится за полотенце, не зная куда и смотреть. Все трое смотрят на него так требовательно, и каждому ведь нужно разное...       Но Сынмин окидывает Минхо с ног до головы еще одним взглядом, дергает презрительно губой и отходит, вставая рядом с Хваном, который наконец-то начинает дышать. Хотя бы на секунду, ведь Минхо снова открывает рот.       — Засунь свой привет... — Ли не может проигнорировать то, как Ким на него посмотрел. Он уже разве что не шипит. — Я вопрос тебе задал, Хван Хенджин. Ты шугаешься от нас уже которую неделю. Джисон скучает!       — Хен! — Хан отрывается от полуголого Хенджина и бьет ладонью Ли по плечу.       — Ладно... — Минхо закатывает глаза и фыркает. — Мы оба беспокоились о тебе! Ты пишешь редко, не приходишь к нам, забываешь о встречах. Поэтому... Мы проходили мимо, увидели свет в окне и прилетели, как мотыльки, на него. А тут... Это... Хван Хенджин! Объяснишься?       Минхо снова наставляет палец на шумно задышавшего Сынмина.       — Послушайте... — Хенджин встает между ними, умоляюще глядя на Джисона, который лишь показывает ему в ответ язык, мол "сам справляйся".       — Послушайте, — Хван смотрит то на Ли, то на Кима, умоляюще блея слова. — Может быть, в другой раз, а?       — Ну уж нет, — Джисон подает голос, и у Хенджина нет сил ему отказать. Это же Джисон... А Хан продолжает:       — Ты опять будешь юлить, отнекиваться, и мы тебя еще месяц не увидим. Так что знакомь, — в голосе у Джисона столько обиды, и Хенджин может его понять: он ведь не рассказал им про Сынмина, что важнее — не рассказал Джисону, которого знает куда дольше Минхо, которому доверил почти всё, кроме той главы своей жизни, где был и есть Ким Сынмин.       — Ладно... — под грузом вины Хенджин сдается, но потом смотрит на Сынмина. — Ты не против, Минн-и?       Сынмин выдыхает, отрывая взгляд от Минхо, который, скривившись, возмущенно театральным шепотом сквозь стиснутые зубы высвистывает "Минн-и", и смотрит на Хвана привычным теплым взглядом.       — Нет, но нам нужно одеться, — Сынмин кивает Джисону и ждет Хвана, чтобы вернуться в спальню, предварительно подняв с пола оставленные в коридоре рубашку, пиджак и футболку Хенджина.       Минхо снова шипит, пока Хенджин отворачивается и улепетывает от них в спальню.       — Прости, пожалуйста, — Хенджин прикрывает дверь, умоляюще глядя на надевающего белье Сынмина.       — Всё в порядке, — Ким даже улыбается, сверкая хитрыми глазами. — Просто этот Минхо...       — Он для тебя хен! — Хван прижимает руку ко рту и наваливается на дверь, чтобы Ли ни в коем случае не услышал этих вольных и наглых слов.       — Всё еще... — Сынмин подходит ближе и натягивает на себя футболку Хенджина, тем самым обязуя его взять себе новую. Но Хенджин не думает так далеко, ведь сейчас перед его глазами манящие розовые губы. — Он меня... напрягает.       Сынмин хмурится, подбирая слова.       — Просто ты его не знаешь, — Хенджин шепчет и уже подается вперед, чтобы коснуться желанных губ, но Сынмин с ухмылкой уворачивается, улыбаясь шире на чужой разочарованный выдох.       — Видимо, теперь у меня есть шанс узнать, — Сынмин треплет мокрые волосы. Кажется, все же немного нервничает. И Хенджин не может устоять: подходит ближе, обнимая со спины, руками окольцовывая тонкую талию и укладывая голову на плечо, чтобы кожа к коже, тепло к теплу, а поцелуи к поцелуям.       — Хорошо хоть, что еды заказали много, — оторвавшись от поцелуя, Сынмин снова посмеивается, пока Хенджин опять подскакивает на месте.       — Доставка! — он пытается вырваться из уже обвившихся вокруг него рук, но Сынмин не пускает, намереваясь вновь поцеловать.       — Эй вы там! — Минхо яростно стучит в дверь. — Скоро? Тут доставка приехала. Мы забрали.       — Блядство... — Хенджин прикрывает глаза под низкий смех Сынмина.       — Возможно, это будет весело, — Сынмин оставляет еще один поцелуй и отстраняется, завершая приведение себя в приличный вид.       — Ким Сынмин... — Хенджин закатывает глаза и тянется к двери, чтобы выйти, но его быстро хватают и вновь прижимают, опаляя кожу быстрыми, но пробирающими до дрожи словами:       — Всё будет хорошо, — Сынмин припечатывается губами к шее, как будто в зависимости в последний раз целует, но добавляет уверенное, твердое:        — Я рядом.       — Спасибо, — Хенджин прикрывает глаза, всецело стараясь поверить в эти слова, и они всё же покидают комнату, направляясь в сторону шипящей и бурлящей от чужой деятельности кухни.       Минхо уже своевольно раскладывает еду и бросает еще один колкий взгляд в их сторону.       — Минхо-хен... — Хенджин качает головой, умоляя всем видом не начинать ожесточенную перепалку, и Ли лишь цокает языком, но черты его лица смягчаются.       — Может, хотя бы представишь нас... — Минхо обнимает приютившегося под боком Джисона, который тоже смотрит пристально и с прищуром: и его взгляд так похож на взгляд самого старшего...       Хван мотает головой, отгоняя лишние мысли, и переплетает пальцы с Сынмином, чувствуя немую поддержку и чужое яркое тепло.       — Минхо-хен, Джисон-и, — Хенджин пытается поймать взгляд друга и улыбнуться. Сердце пропускает удар, когда он всё же получает от Хана ответную улыбку. — Это Ким Сынмин.       — Очень приятно, — Ким тут же подает голос и послушно протягивает руку, пожимая ее спешно бросившемуся приветствовать Джисону, а затем замирает напротив придирчиво глядящего Минхо. — Ким Сынмин.       — Ли Минхо, — старший не изменяет себе, выдерживая угнетающую паузу, но в итоге всё же отвечает и хватается за чужую ладонь, сжимая со всей силы. Хотя Сынмин даже не моргает, из-за чего у Минхо дергается глаз, а затем расцветает улыбка, которой вот только никто не верит: такая она сахарная и приторная, с хитрецой. Слишком много в ней всего, чтобы поверить, что Ли просто принял ситуацию...       — Очень приятно, — Сынмин еще раз кланяется им обоим и вновь встает рядом с тут же прижимающемся к нему Хенджином.       — Я рад, что мы все познакомились, — Хенджин пытается выдавить из себя спокойную улыбку, но выходит нервный смешок, ведь он слишком остро ощущает, что три пары глаз смотрят на него очень вопросительно. Хотя так-то он не удивлен, ведь за всеми этими улыбками и приветствиями, неловкими молчаниями и паузами не сказал главного, не ответил на повисший в воздухе вопрос, поэтому с такой же нервной улыбкой и, набрав в легкие побольше воздуха, он пищит, бросая быстро-быстро:       — И он мой парень.       Хенджин тараторит, тут же кидаясь к еде и желая укрыться под крылом какой-нибудь зажаренной до корочки курочки, но его сносит с ног рев обоих парней:       — Хван Хенджин!!!       Он не знает, кто подлетает первым, но зато отчетливо чувствует руку Сынмина на своем плече, когда тот встает рядом, принимая часть удара на себя: Минхо воинственно останавливается напротив него, сканируя взглядом дотошнее, чем во все предыдущие разы, а вот Хан всё же пролезает под рукой мимо всех, юрко умещаясь рядом с Хенджином, и с прищуром смотрит на него, давя красноречивым молчанием.       — Извините, — Хенджин мямлит, но это совсем не разряжает обстановку.       — Хван Хенджин... — Минхо не отрывает глаз от Сынмина, вызывающе-открыто смотрящего на него в ответ.       — Извините... — эти слова Хван добавляет куда тише, комкая отчаянно футболку. Пальцы подрагивают от натянутых нервов, а на испепеляющих друг дружку Минхо и Сынмина он боится смотреть.       — Йа! А ну успокоились, хватит быковать друг на друга! — ладонь Джисона обхватывает его ладони, завлекая в тепло, а сам Хан дергает Минхо за рукав толстовки и закатывает глаза на чужое кошачье фырчание. — Вы что как кошка с собакой с порога? А ну быстро сели и поговорили. Или послушали. Не выебывайтесь здесь!       Хан цокает языком и льнет к Хенджину, укладываясь пухлой щекой на его плечо. Длинные и завивающиеся кудри Джисона щекочут лицо Хенджину, но он смеется не от этого. Облегчение окутывает душу, когда Джисон вновь сжимает его ладонь, а Ким и Ли все же садятся за стол, где уже остывает еда.       — Вот и славно, — Джисон встает с места и по-свойски роется по полкам и холодильнику Хенджина, выуживая соджу и пиво. Хван ухмыляется, но позволяет, хотя спокойствие и длится недолго. Ведь Джисон перед каждым ставит по рюмке, а затем поворачивается к хозяину квартиры:       — А тебя, Хван Хенджин, я наизнанку выверну, — Джисон мило улыбается, до собирающихся лучиков в уголках глаз и ослепляет белоснежной широкой улыбкой. Его тон совсем не вяжется с ангельской внешностью, большими глазами и розовыми щеками, обрамленными волнами черных длинных кудрей. И правильно не вяжется, ведь Хан с прищуром продолжает:        — Как ты мог скрывать от нас такое?! Ладно от него...       Джисон уже жует и показывает палочками на Минхо, который тут же реагирует громким "Эй!".       — Но от меня?! — Джисон хватается за сердце и падает на спинку пошатывающегося стула, пугая всех тем, что вот-вот действительно упадет.       — Извините, — вновь повторяет притихший Хенджин и беспомощно смотрит на друзей. Минхо все так же сурово зыркает на Кима, но на Хенджина уже смотрит с большой теплотой, пока не переводит взгляд на их сплетенные пальцы. Выгибающаяся бровь старшего и излишне серьезный вид могли бы развеселить, если бы Хван не так нервничал.       — И давно вы...? — Джисон красноречиво толкает язык за щеку, тут же получая пинок от зардевшегося Хвана.       — Ай! — Хан оскорблённо хватается за ушибленное место. — Я вообще-то хотел узнать, давно ли вы знакомы!       — Эммм... — Хенджин кусает губы до красноты и содранной кожи, в мгновение ока прокручивая в голове всю их историю. И с чего тут начать?.. — Мы...       — Мы знакомы со школы, — Сынмин мягким голосом настойчиво вклинивается в разговор, перетягивая на себя всё внимание. Хенджин облегченно выдыхает, но тут же напрягается вновь, пугаясь того, что Ким может сказать, но тот уже продолжает:       — У нас долгая история, — Сынмин сжимает руку Хенджина. — Но вновь мы встретились недавно.       — Так, значит, это из-за него ты тогда ушел? — Минхо молниеносно сопоставляет факты, вспоминая внезапный уход Хенджина несколько недель назад.       — Да, — Хван слабо кивает, боясь посмотреть в почерневшие глаза старшего.       — И, значит, это из-за него ты был так расстроен и напуган? — Минхо понижает голос до стального скрежета, стискивая белеющие кулаки. Джисон ойкает, пугаясь такой перемены.       — Всё совсем не так... — Хенджин пытается выставить руки вперед, закрыть Сынмина и переключить внимание увидевшего цель Минхо, но всё бесполезно.       — Хен, пожалуйста... — жалостливый голос Хенджина и вторящий ему Джисон, смотрящий на своего парня огромными влажными глазами, тоже не помогают сбить Минхо со следа, который смотрит неотрывно и с разгорающейся ненавистью на искривившегося будто от боли Сынмина. — Минхо-хен, он... Не надо.       Хенджин продолжает тянуть к нему руки.       — Я ошибался, много раз, — Сынмин сжимает губы, но не отводит взгляда. Хенджин вздрагивает. — У нас с Джин... С Хенджином история сложная, во многом я ее усложнил. И никогда не смогу простить себя за это.       — Минн-и... — Хенджин закусывает губу, придвигаясь к Киму ближе, чтобы вжаться и приютиться, отогнать всё плохое, что было. — Мы оба виноваты.       Минхо хмыкает, и никто не может расшифровать значение этого звука. Но сведенные к переносице брови расслабляются, и он кивает, давая сигнал продолжить.       — Я не потеряю его вновь, — Сынмин бурчит сосредоточенно, дуя губы, и задумчиво хмурится, кивает сам себе, и Хенджин улыбается, видя его блестящие глаза. Он так быстро погружается в себя, будто сам себе дает обещание, оставаясь таким предельно серьезным. И совсем-совсем не боится Минхо.       Хенджин не может сдержать себя, когда тянется пальцами ко лбу Кима и поправляет грейпфрутовые пряди, тут же расцветая в улыбке, когда Сынмин, почувствовав родное прикосновение и вынырнув из омута мыслей, смотрит на него сначала растерянно, а затем его глаза теплеют, а губы отвечают на улыбку.       — Меня сейчас стошнит... — Минхо закатывает глаза, отрываясь от картины перед своим носом.       — Хен! Не будь таким! — Джисон смеется и запихивает насупившемуся Минхо в рот огромный кусок курицы. Хохочет сильнее, когда старший пытается возмущаться, но его щеки не слушаются. — Успокойся, хен.       Джисон повторяет движение Хенджина, тоже поправляя черные волосы Минхо. И тянется губами к щеке, переманивая на себя внимание Ли полностью, но затем шкодливо показывает язык и вместо поцелуя тыкает кончиком розового языка в надувшуюся из-за курицы щеку старшего.       — Хан-а! — Минхо с набитым ртом громко возмущается, но его слова тонут в разлившемся смехе всех присутствующих.       — Сынмин-и, — Джисон молниеносно переключается со своего парня на новую жертву, и улыбающийся Ким Сынмин радушно это принимает. Хенджин не может перестать улыбаться: кажется, буря миновала, хотя Минхо всё еще иногда пыхтит со своего места. — Расскажи о себе?       Джисон подливает всем соджу и призывает чокнуться, а затем с особым пристрастием допрашивает Сынмина, но тот...       Хенджин восхищается им, во всём. Сердце цветет, когда они смеются все вместе над очередным остроумным ответом на не менее колкий комментарий Джисона или его вопрос. Даже Минхо довольно хмыкает, видя, как у Джисона морщинки между бровями собираются от усиленной работы мозга: редко кто может переговорить или осадить Джисона. Раньше так мог только Минхо.       — Хан-а, не дуйся, — Ли подкладывает Джисону очищенное морское ушко, не забывая при этом поддразнивать своего парня, но тот продолжает болтать и пытаться придумать еще один каверзный вопрос для Ким Сынмина.       Время летит, наполняясь живым светом и теплом. Хенджин чувствует себя разнеженно-счастливым и сам не верит в происходящее. Утром, открывая глаза и просыпаясь рядом с Кимом, он и не думал, что его жизнь может стать лучше. Но вот она стала: новая жизнь складывается, как пазлы в мозаике, аккуратно и крепко скрепляясь друг с другом: он, его парень, друзья... Всё обрастает деталями, собираясь в неизвестную, но прекрасную картинку, а сердце наполняется такой любовью ко всему происходящему. И Хенджин вновь задается вопросом: "Может ли быть лучше?".       Но Сынмин притягивает его за талию к себе и так легко и непринужденно утыкается носом в висок, оставляет поцелуй, и всё это под пристальным, но добрым взглядом Минхо и Джисона. И Хенджин, краснея и прикрывая глаза, понимает, что он не хочет знать ответа на свой же вопрос. Ему всё равно, может ли быть лучше. Он счастлив сейчас.       — Ой... — Хенджин хмурится, чувствуя бурление в животе. Все взгляды вновь обращены к нему, но он лишь отмахивается и быстро ретируется в уборную, оставляя всех троих на кухне. О последствиях задумываться некогда: бурление повторяется.       Но Минхо, Джисон и Сынмин быстро возвращаются к оживленной беседе, поэтому Хенджин не ожидает, совсем не ожидает, что выйдя из ванной он будет подслушивать и подглядывать.       Когда он крадется по темному коридору в сторону кухни, немного пошатываясь от выпитого алкоголя, то замирает в тени, костенея от страха, судорожно стараясь проморгаться. Может, все же показалось?       Но и спустя тридцать секунд он все равно видит перед собой это: Минхо тычет палочками в Кима и шипит, пока Джисон ему поддакивает. Лица Сынмина Хенджин не видит, поскольку он сидит к нему спиной, но картина... Очень напряженная.       — Я тебе еще раз говорю, Ким Сынмин, — щеки Минхо красные от алкоголя, а речь более резкая, да и голос громче. Хенджин даже может не стыдиться, что подслушивает: тут сложно не услышать. — Если ты его обидишь...       — Да! — Хан активно кивает, соглашаясь с не озвученной угрозой. Его глаза такие осоловевшие, а красные не только щеки, но и все лицо. Он моргает сонно, но всё равно соглашается с Ли.       — Молодец, Сон-и, — Минхо посылает ему сахарно-нежный взгляд и влюбленно улыбается, а затем возвращается вновь к тыканью палочками в Ким Сынмина. — Так вот. Если ты только его обидишь...       — Я сам себя прикончу, если сделаю это, — Сынмин подается грудью на наставленные на него палочки, из-за чего их концы впиваются в футболку прямо в области сердца. Глаза Минхо и Джисона расширяются: кажется, они оба не ожидали таких действий на такую очевидную угрозу. — Я не хочу сделать ему больно. Я не буду.       — Пр... Правильно, — Минхо цокает языком на собственную заторможенность, но на ответ Кима кивает довольно и вновь наставляет на него палочки, а заодно и палец другой руки. Наверное, для большей убедительности, потому что лекция продолжается. У Хенджина за дверью сердце грохочет, а тело хочет сползти на пол, когда он слышит новую часть монолога Минхо:       — Запомни, Ким Сынмин. Хенджин — лучший. После Сон-и, конечно. Но Хенджин... — Минхо хмурится, усиленно подбирая слова. — Как бы он ни щетинился, он нежный. Хван Хенджин очень нежный. И он влюблен в любовь. Я не видел никого, кто бы был таким, как он. Для него любовь — всё. Он живет ею, она внутри него, как кровь, сердце, почки и печень. И вот что, Ким Сынмин. Ты не можешь быть рядом с ним, если не понимаешь этого. С ним нельзя забывать про то, какой он нежный внутри. Его нужно любить, Ким Сынмин. Всем сердцем. Меньшее ему не подходит. Ты понимаешь?       — Понимаешь? — Джисон причмокивает губами, когда повторяет тихо слова, и полностью растекается на плече Минхо, уже с трудом поднимая слипающиеся веки. Но всё равно активно кивает на каждое слово кажущегося предельно трезвым в эту секунду Минхо. И очень серьезным.       Тишина ночи повисает между ними, когда Джисон, кажется, окончательно проваливается в дрему, а Сынмин всё еще молчит. И притаившийся в темноте Хенджин тоже не дышит, вмиг трезвея и сползая по стенке. Слова Минхо вызывают жгучие слезы, смущенные и благодарные. Но отсутствие ответа Сынмина немного пугает и настораживает.       — Ну так что, Ким Сынмин? Ты сможешь ему это дать? Любить всем сердцем? — Минхо не успокаивается, и Хенджин задыхается, боясь и услышать чужой ответ, и не услышать его.       — Я думаю, я уже, — голос Сынмина трескается от надломленного тихого и какого-то горького смешка. Но Минхо ухмыляется и одобрительно кивает, пристально вглядываясь в лицо Кима, которое Хенджину всё еще не видно.       — Ты уж постарайся, Ким Сынмин. Он достоин этого, — Минхо подталкивает рюмку к Сынмину и поднимает свою.       — Я знаю, — Ким крутит стопку в руках.       — За Хенджина! — теперь Минхо улыбается открыто, обнажая ровные зубы, и Сынмин чокается с ним, повторяя тихо "за Хенджина".       Звон стекла отзывается вибрацией в висках тяжело дышащего того самого Хенджина, который прикрывает рот рукой, стараясь сдержать горячие выдохи, и быстро стирает набежавшие росинки слез.       Копаясь в себе, он уже почти что готов был признать, что жгущееся внутри чувство, просверливающее грудину жаром, — любовь. Это всё еще выбивает почву из-под ног, оглушает осознанием и внезапным взрывом этих чувств. Ведь они появились точно так же, как и Сынмин вновь в его жизни, — спонтанно и ошеломляюще. И Хенджин не знал, как к ним подступиться, как обнять, как уместить в себе и справиться. Но, кажется, с каждым подобным самоанализом он приходил к выводу, что уместить их внутри себя невозможно: слишком уж велик масштаб. Поэтому постепенно мысль о необходимости, желании, зудящей потребности разделить это чувство, сказать это слово вслух подкрадывалась к нему. Но, разумеется, было страшно. Слишком много вопросов роилось в голове. Не рано ли? Уместно ли? Взаимно ли? Что подумает Сынмин, если Хенджин решит начать разговор о любви?       И вот он услышал, что... Взаимно. Всё в его сердце взаимно.       Вот только Хван всё же не знает, что делать дальше. Признаваться все еще страшно, но скрывать больше не хочется. Вихрь мыслей опять начинает закручиваться в голове, но не успевает усилиться и снести всё на своем пути, потому что Хенджин слышит свое имя и как отодвигается стул.       Сынмин, обеспокоенный его долгим отсутствием, направляется к двери, и Хван тут же подскакивает на ноги, распахивая эту самую дверь и встречая движущегося в его сторону парня широченной улыбкой. Возможно, слегка нервозной и испуганной. И это, разумеется, не ускользает от чужого взгляда.       — Джинн-и? — Сынмин хмурится, сосредоточенно и внимательно осматривая его, но Хван бросается к нему, обвивая шею и жарко целуя в губы, сладко впитывая чужое дыхание и вжимаясь в распахнутые для объятий руки.       — Привет, Минн-и, — Хенджин улыбается, разрывая поцелуй, и не может оторваться от разглядывания лица Сынмина. Ким очень любит его родинки, но у него самого они такой же прекрасной россыпью разбросаны по телу. Хенджин бегло целует ту, что на щеке, переносице и у ушка, прижимаясь сухими губами. — Я соскучился.       Хенджин шепчет и сияет улыбкой, когда Сынмин ничего не понимает, но улыбается ему в ответ и прижимает ближе к себе, мягко поглаживая лопатки.       — Ты был в туалете, а не в Китае. Какое "соскучился"? — Минхо из-за стола фыркает и качает головой, но тут же замирает, когда уснувший у него на плече Джисон недовольно мычит от покачиваний и изменения точки опоры.       — Хен... — Хенджин не отлипает от Сынмина и не смотрит на Минхо, продолжая их с Кимом диалог без слов, одними лишь глазами и прикосновениями. Самыми нежными.       — Ну вас! — Минхо отмахивается, но тоже смотрит на них, считывая каждое быстрое движение. Он улыбается, осторожно и почти что невесомо сжимая пальцы Джисона на своем бедре. В комнате тепло и тихо, за окном медленно падает мягкий снег, в то время как у Хенджина горит сердце. Он размыкает губы, чтобы набрать побольше воздуха для важных слов, но Минхо его опережает:       — А вообще знаете, нам пора, — Ли еще раз пристально сканирует их взглядом и треплет Хана за плечо, побуждая проснуться. Получается плохо: Джисон превысил свою норму в два глотка алкоголя, убеждая всех, что за счастье друга можно. — Сон-и...       Хмык Минхо вырывает Хенджина из теплых объятий, и он бросается к хену для помощи, вытаскивая Джисона из-за стола.       — Всё в порядке, — Минхо качает головой на полусонные бормотания медленно просыпающегося Хана. — Поехали домой, Хан-и.       — Я вызову вам такси, — Хенджин помогает им собраться и крепко обнимает перед уходом Минхо, который до этого так же крепко пожал Сынмину руку и даже подмигнул ему.       — Спасибо, хен, — Хенджин вновь сжимает его в объятиях, тихо-тихо шепча на ухо.       — Всегда, Хенджин-а, — Ли говорит очень серьезно. — Мы всегда рядом. Не нужно от нас прятаться. Хорошо?       — Угу, — Хван, чувствуя очередной приступ сентиментальности, быстро отстраняется, успевая хлюпнуть носом.       — Приятно было познакомиться, Ким Сынмин, — Минхо бросает еще один взгляд на Сынмина, уверенно принимающего в свои руки Хенджина, и подтягивает Хана, который улыбчиво и сонно моргает, махая всем рукой до самого лифта и хлопка входной двери.       — Фух... — Хенджин щелкает замком на двери и медленно сползает по стенке на пол. Он без сил, измотан, а ведь совсем скоро ночь закончится, но это его сейчас не беспокоит. Ведь у него есть дела поважнее: теплый шоколадный взгляд и горячие губы, которые, к сожалению, пока что далеко от него.       Но всё меняется.       — Фух, — Сынмин, надув щеки, опускается рядом с ним, чем Хенджин тут же пользуется, окольцовывая и укладываясь на нем: голова — привычно на плечо, а руками вцепиться-обвиться крепко, чувствуя чужое тепло.       — Всё хорошо? — Хенджин прикрывает глаза, отпуская скопившееся напряжение. Когда Сынмин гладит его ладонь, медленно вычерчивая линии, то все тревоги разбегаются.              — Всё чудесно, — Сынмин целует его в лоб. — Ты прав. Минхо-хен мне даже понравился... В какой-то степени...       — Ого! — Хенджин распахивает глаза и дергается, глядя на Кима. Смех сам собой соскакивает с губ.       — Совсем немного! — Сынмин качает головой, закатывая глаза. — И ему об этом не говори.       — Я подумаю, Ким Сынмин, — Хван передразнивает Минхо, произнося имя Сынмина в той же манере, из-за чего младший смеется и фырчит, намереваясь ответить Хенджину щекоткой. Но быстро сдается, когда понимает, что это приведет к тому, что они перестанут обниматься.       — Они очень тебя любят, — голос Сынмина тихий, но его отчетливо слышно в такой сгустившейся тишине середины ночи. — Это хорошо. У меня не было таких друзей никогда.       — Теперь... Теперь есть, — Хенджин закидывает ногу на бедро Сынмина и обнимает крепче, желая укрыть от всего, даже от снежной бури внутри самого Сынмина. Хван чувствует в себе силы растопить тот лед, что нарастал годами.       — Спасибо, — Сынмин наклоняется к его губам и трепетно целует, прикрывая глаза. Хенджин охотно, почти голодно отвечает на поцелуй, вытягиваясь всем телом, чтобы прикоснуться еще теснее.       — Я люблю тебя, — шепот остается на губах вместе с поцелуем. Ресницы Хенджина, будто крылья напуганной птицы, взмывают вверх и вниз стремительно, пока сердце колотится, подскакивая до самого горла. Но он всё равно повторяет, немного громче и наконец-то глядя в распахнутые, удивленные и сверкающие, как звездное небо, глаза:       — Я люблю тебя, Ким Сынмин. Я люблю тебя, Минн-и.       Рука сама тянется к заалевшей щеке Сынмина, который жмурится, но не успевает сдержать сбежавшую слезинку. Хван гладит его лицо, чувствуя усиление чужого жара. Самому не легче: сердце бешеное, неспокойное, стучит надрывно, будто вот-вот и последний удар от перегруза, а всё тело горит от волнения и разрывающего чувства, которое достигает своего пика, стоит на его губы упасть ответному и тихому:       — Я люблю тебя, Джинн-и. Всем сердцем.