ephemeral

      Утопая в темноте звездной ночи, опустошенные кварталы, узкие улочки между однообразными постройками, монотонные тротуары и забытые бульвары такого живого и неустанного города, который так резко и неожиданно замер, полностью остановившись, принадлежали покою, страдающему от явного одиночества. Сдержанное лунное сияние иногда скрывалось за облаками, и тогда весь свет принадлежал только высоким фонарям, свечение которых так тепло и умеренно разливалось на поверхности запутанных дорог, не имеющих ровного маршрута, и окнам жилых домов, за которыми именно сейчас незаметно горели фантомные крылья стертых из недостижимого ума слов и продолжались уже прожитые дни, замененные кислотными вечерами, проведенными вместе с бессмысленными разговорами и ежедневными действиями, успевшими так быстро надоесть. Все это объединялось в немой хор в сопровождении золотого оркестра, исполняющий тысячи любовных сонет со сладким привкусом слез, посвященных тем, кто их никогда не услышит.       На его длинном пальто ясно виднелись маленькие снежинки округлой формы, буквально только что появившиеся там, четко выделяясь на фоне черного цвета дорогой ткани, и затем, через мгновение растаяв, они превратились в незаметные капли ажурной воды, которые представляли собой гармоничный орнамент. Белые кристаллы незаметно оседали на его ресницах и элегантно летали в бесконечном пространстве, они появлялись с невиданных высот бескрайних небес, после чего разбиваясь о растерянную человечеством планету и исчезали в нечетких пределах перманентных понятий. В идиллии созвездий, покрытых пылью небытия, звезды медленно умерли, чтобы быстро жить, а люди фальшиво наслаждались этим пышным зрелищем, даже не подозревая, что скоро сами станут одержимыми актерами драматургического театра, злосчастное представление которого сейчас так пренебрежительно созерцают, и будут больно тлеть в ужасающей агонии, страдая от кромешных мучений.       Своим ласковым взглядом Чонгук с заметным восхищением очерчивал плавные черты лица Юнги, изучив наизусть, будто самую прекрасную поэму, каждую родинку на его теле и каждый незаметный шрам. Он никогда не переставал видеть в Юнге непревзойденную красоту, а тот, немного повернув голову влево, полностью закрыл глаза, желая отделиться от визуального, всего того, что уже увидено и услышано, оценено и принято или осуждено, и наконец утонуть в том нетронутом, столь далеком, невиданном, завороженном, покрытом дымчатым омутом, иногда — спрятанном под холодным кружевом из хрупких алмазов холодного инея, а иногда — под стойкой пылью туманного утра, покрытого бездыханным прахом не сбывшихся мечтаний, вскоре обреченных на забвение.       Чонгук ласково, словно боясь навредить Юнги, сомкнул свою правую руку с его левой и положил свою левую руку чуть ниже его лопатки, тем самым трепетно подтягивая к себе и медленно ведя импровизированный танец, в котором они, как снежинки, которые падали на них, легко кружили, с идеальной точностью выполняя размеренные движения, словно рефлекторные, настолько отработанные, что ощущались как легкий полет среди мягких туч, нерезко плывущих по небу, лавируя между невидимыми волнами шумного ветра. Их неспешные шаги могли бы очаровать буквально каждого зрителя, или элегантные па, вариаций которых существует множество, во время исполнения которых танцевало отнюдь не тело, а душа танцора, скованная, словно цепями, ужасной болью поломанных конечностей и растертых в песок обломков стеклянной жизни. Грациозные па глиссе, шаг с изысканной приставкой и плие на двух ногах в начале создавали впечатление эфирного скольжения на поверхности голубого льда. Фешенебельные повороты создавали ощущение плавного падения и впечатления невесомости ломких листочков розоватой окраски, опадающих с цветов вишневого цвета и порхающих наземь в теплых ладонях весеннего ветра, а па шассе оставляли привкус постоянной неопределенности и затерянности непрожитых эмоций.       Они танцевали так легко и просто, выглядя при этом как одно целое, двигаясь расслабленно и освобожденно, точно в такт многострадальным молитвам отверженных людей, которые обессилено собирали свои сгоревшие слезы в старые одпечатки воспоминаний как только наступал вечер, умоляя о несуществующем прощении, которого никто заслуживает.       Последним элементом этого птичьего танца стали четыре лебединых перемены лишь в одну сторону, после которых Юнги, чтобы не потерять равновесие, отставил левую ногу, прогнувшись в спине и запрокинув голову назад, держась одной рукой за плечо Чонгука, который в это время придерживал его левой рукой, не давая упасть.       Каждое прикосновение Чонгука к Юнги было таким ласковым. Прикасаясь к нему холодными руками, он прятал в этих действиях только самые теплые чувства, которые были как крошечные вспышки света или яркие фейерверки вдали небесной равнин посреди его души.       Разомкнув их руки и подтянув Юнги к себе, Чонгук одной рукой хрупко повернул за подбородок голову мужчины напротив него, и через секунду накрыл его губы своими, нежно целуя, а Юнги, полностью доверившись Чонгуку, покорно поддавался ему, тая в его руках. Сделав короткую паузу, чтобы набрать воздух в легкие, посмотрел в глаза Юнги. Их взгляды пересекались между собой, заглядывая в глаза напротив него, он тонул в густой тьме пустынной бездны неземного простора космоса, в котором они были маленькими песчинками среди всемирного океана, волны которого могли перенести их на невиданные расстояния от места и момента, в котором они сейчас находятся. А Юнги терялся в глубинах небесных секретов, скрывавшихся между белыми облаками среди голубого неба без границ и без ограничений, со свободой привычного и обычного, но почему-то запрещенного именно здесь и сейчас.       Чонгук одним нежным движением не спеша принял прядь черных волнистых волос с лица Юнги, после чего, обведя языком нижнюю губу мужчины, снова поцеловал того, положив правую руку на затылок и приятно перебирая, иногда оттягивая пальцами шелковистые волосы Юнги, и его дыхание полностью сбилось, а пульс и сердцебиение ускорилось.       Их мысли остались где-то там, в прошлом, и сейчас для них важен только этот момент взрыва замкнутых чувств, в котором они готовы оставаться как можно дольше.