Без надежды

Душа есть неотъемлемая часть человека. Фёдор это знает и понимает, но какое страдание и удовольствие это ощутить. Почувствовать, как мысли раздирают душу, как эмоции доводят мышцы до боли. Это интересный опыт — обречь себя на тоску и зависимость. Вот что такое — быть человеком. Вот о чем пишут в романах и почему люди режут вены. Это так прекрасно. За эти полгода Фёдор так привык к Рюноске, что сейчас удивлялся, как ему не хватает тепла его тела, его боли и просто вида. Нет, Достоевский не страдал. Не сходил с ума и не заламывал руки. Наоборот, он наслаждался интересным ощущением стянутой и сжатой грудной клетки. Он скучал по Рюноске и это интересовало Достоевского. Ему некомфортно, не радуют привычно приятные вещи. На душе пасмурно и хочется целоваться и обниматься, и многое более того. Но невозможность провести время с Акутагавой испытывала Фёдора. Является ли влюблённость болезнью для него? Может ли он отказаться от этого при желании? А что, если не сможет? Как нужно поступить со своей слабостью. Рюноске был далеко. Но Федя уверен, сейчас Акутагава думает о нём. Боится и ждёт, когда за ним придёт хозяин. Это грело душу. Они одновременно думали друг о друге. Кажется это и есть привязанность, которой у Фёдора не было. Достоевский умел наслаждаться страданиями. Но и у него были рамки. От одной лишь мысли, что рядом с Рюноске сейчас Дазай у Фёдора начиналась изжога и приступ злобы. Он сам себя не узнал в момент жгучей ярости. Это было не для него. Ранее всегда Фёдор умел получать и отказываться от желаемого. Это была часть его веры, отказ от стяжательства. Но сейчас он не мог отпустить Рюноске. А тем более, отпустить к Дазаю. Эта мысль прерывала сладкую муку и убивала недавно обретенную "душу". Да, всё было по плану. Достоевский сам ослабил охрану и дал Дазаю намёк на место нахождения Рюноске. Даже попрощался с Акутагавой. Однако его душу грызла ревность. Он не хотел, чтобы Рюноске спасал Дазай или кто-либо ещё. Никто не должен прикасаться к его телу, помогать ему и делать счастливым. Какая глупость! Фёдору вдруг стало так радостно и противно от себя. Неужели он обычный человек? С такими низкими желаниями и слабостями. Нет, он не такой, как другие. Он выше этого. Он прожил века, жил и умирал множество раз ради своей Святой цели. И в его жизни нет места для любовной драмы с человеком. Фёдор допускал интимные связи, но точно не чувства и привязанность. От этого надо избавиться. Но в то же время он почему-то счастлив. Всю жизнь жил как во сне одержимый одной лишь волей Бога... А сейчас его беспокоят симпатия и ревность... Он как будто окунулся во все грехи сразу. Его пленили гнев, похоть, алчность и зависть. От этого надо избавиться. Хотя, ещё не всё потеряно. Рано или поздно чувства сами сойдут на нет, а у него останется хоть что-то в душе. Можно ведь просто переболеть? Нужно постараться забыть его... Фёдор старался погрузиться в работу, мысли, книги, алкоголь, мечты... Время шло, а тоска и боль не отпускали... Нет, так тоже не пойдёт. Уже полгода прошло. Рюноске обязательно нужно вернуть. И тогда Фёдор решит, убьёт или оставит у себя в плену. В голове проносятся их замечательные ночи... *** Фёдор садится на кровать, откидываясь на большие и мягкие подушки. В спине приятно ломит от волнения и возбуждения и наглая довольная улыбка появляется на лице. Достоевский накручивает на кулак цепь и прикованный к ней Рюноске покорно садится рядом с ним. Цепь становится всё короче и тело уже неловко прислоняется к груди Фёдора, а сам Достоевский просовывает пальцы под ошейник, сжимая чужую шею. — Раздень меня. Без рук, — Приказал Фёдор, наслаждаясь горячим дыханием на груди. Но Рюноске лишь уткнулся тому в плечо и ничего не делал. В последнее время его птичка приуныла в клетке. — Рюноске, ну повесели меня немного, — Достоевский сам не понял, как приказ превратился в просьбу, а ошейник ослабился. Нужно принимать и чужие слабости. Акутагава устал от такой жизни, — Я хочу, чтобы нам было хорошо... Фёдор отпустил цепь и она с грохотом упала на пол, а руки обняли обессиленное тело. Ладони гладили узкую спину, хрупкие плечи и рёбра. Это всё было так странно. Поведение Достоевского изменилось, хоть тот и не хотел бы это признавать. Но в нём была заметна жалость и забота, которую Фёдор проявлял так неловко. Которую тот душил и не принимал, а она всё равно сочилась из тёплых прикосновений и долгих взглядов. Рюноске даже рад был погреться. Даже в объятиях того, кого он ненавидит. Но в чужое желание сделать ему хоть что-то хорошее не поверил, конечно. Было тепло и даже томно. Рюноске даже хотел чуть-чуть задремать, поскольку в последнее время всё время засыпал на ходу. Но нежность не длилась долго и Федор сказал ему сесть, удерживая его за талию. Рюноске тяжело выдохнул усаживаясь на чужих бёдрах и опираясь руками на живот Достоевского. — Ну же, — Фёдор улыбнулся, сжимая в ладонях бедра Акутагавы. Акутагава тяжело вздыхает, словно рассчитывает, что так можно умереть. Назвать этот вздох последним и умереть в горячих ненавистных руках. Рюноске наклоняется и целует Фёдора в щеку и подбородок, а руками расстегивает рубашку и брюки. Моменты из близости выжигаются на сердце у одного, а у другого растекаются бальзамом. Пока один греется в любви, по крайней мере своей, другой сгорал в агонии и ненависти. *** Рюноске был загнан в клетку. Кажется, что жить можно. Он один в этой клетке. Но никто не знает, когда прутья превратятся в сети. Леска оплетет руки, сожмет тело и сдавит горло. Надо быть благодарным за каждую секунду жизни на свободе, но Акутагава не может радоваться затишью перед бурей. Он едва ли не ощущает меч нависший над его шеей. Он живёт в ожидании своей казни и уже не хочет это терпеть. Сколько можно страдать? Если есть логичный, кроме того, единственный выход, то нужно просто сдаться. Зачем держаться за прошлое, которое теперь уже ничем не поможет? Он больше не может жить как раньше. Боится выйти из дома, боится ложиться спать или оставаться в одиночестве. Боль не хуже страха. Обречённость — спасение от паники и тревоги. Неужели хочется постоянно бежать по рассыпающемуся стеклу? Какая разница, когда ты рухнешь в пропасть, если это неизбежно? Это неотвратимо и случится в любую секунду. Зачем мучить себя постоянными опасениями? Надежды никакой нет. Надо закончить это своими руками. *** Боль парализовывает тело, сжимает голову железным прутом, рвёт кожу и горит в груди огнём. Рюноске кажется его от боли сейчас стошнит. Он видит как к нему подходит знакомая фигура, чувствует, как его трогают. Руки ведут от шеи вниз, давя на грудь, потом обвивают, как будто обнимая... А затем ломая рёбра. Рюноске это пугает до истерики и он дёргается, сопротивляясь и причиняя себе ещё больше боли... Агония охватывает метающееся тело и топит в страхе смерти. Акутагава просыпается от собственного крика. Он задыхается от паники и дрожит от холодного пота. Рюноске чувствует себя бесконечно уставшим. Опять кошмар. Четвёртый раз за ночь. Он ещё ни разу не смог выспаться без препаратов. Тело слабеет от утомления и бессонницы, а бесконечный страх подстегивает разум и не даёт уснуть. Рюноске спасён. Но едва ли ему стало легче. Акутагава чувствует на себе взгляд и поворачивает голову. На него смотрит Дазай, который соответственно тоже просыпается четвёртый раз за ночь. Осаму говорил, что Рюноске будет легче, если они будут спать вместе, однако Акутагава согласился лишь на раздельные постели в одной комнате. Рюноске ещё привыкал. Свобода ощущалась пьяняще холодной, яркий свет слепил глаза, раны заживали и боль проходила. Было страшно представлять, как Фёдор потом будет возвращать все раны обратно... А Дазай стал совершенно другим и Акутагаву это напрягает. К этому привыкнуть ещё сложнее. Осаму спас его, но не дал вернуться в мафию. Впрочем, Рюноске этого не хотел. Он сейчас мало чего хотел, кроме сна и успокоительных. Акутагава принимал снотворное и транквилизаторы в больших количествах, потому что по-другому расслабиться и уснуть просто не получалось. Дазая же подолгу не бывало дома, но когда он возвращался, он выглядел побеждённым. Разбитым и пережеванным. У Дазая рушился мир. Мир, который всегда пытался уничтожить Дазая сейчас рассыпался прямо над головой. Рюноске его понимал, но не мог помочь. Наоборот, это Акутагаве нужна помощь, чтобы он не оказался снова у Фёдора. Иногда Рюноске мог поддержать какую-то беседу. Обычно они мало разговаривали. У обоих на сердцах раны, тяжёлые мысли и бесконечная боль во взгляде. Они смогли бы понять друг друга, но Дазай и Рюноске просто тяжело вздыхали и ничего не говорили. Пару раз пьяный Осаму пытался обнять Акутагаву, но Рюноске вырывался... После того, что с ним делал Фёдор, Рюноске болезненно относился к любому физическому контакту. Прикосновение к любому участку тела напоминало ему о насилии, боли... Чужие руки трогали его везде, Рюноске полностью состоял из заляпанных отпечатками осколков. Им обоим было тяжело. Дазай тяжело переживал смерть Ацуши и Куникиды. Они были ему дороги, дороже чем его собственная жизнь. Дазай пил коньяк взахлёб и расчесывал в мясо старые шрамы. Нервно содрогался от мысли, что их больше нет, и сжимал голову руками. Как же он хотел умереть сейчас. Как никогда в жизни ещё не хотел. Он даже не желал мести или спасения мира. Смерть избавила бы его от чувства бесконечной вины... Смерть и все проблемы бы тут же исчезли. Смерть и  поражение будет ему приютом. Смерть стала бы сказкой для ничтожества. Но было в жизни ещё кое-что, что было ценнее чем смерть. Дазай стал отрешённым, спокойным и очень странно внимательным. Находясь дома он постоянно смотрел на Рюноске в упор. Рюноске это раздражало, Осаму смотрел на него как труп, недвижимое усталое тело, расфокусированный взгляд. Да и сам он выглядел со временем всё хуже. В грязной одежде, со спутанными волосами, которые сильно выпадали, лицо серого цвета, часто даже небритое. Осаму походил на собственную тень. Про Рюноске тоже нельзя сказать, что он стал краше от пребывания в плену. Впрочем, Рюноске не смотрел в зеркало, он боялся видеть своё отражение. Только будучи пьяным Осаму был похож на себя прежнего. И это должно было радовать, Дазай забывается, успокаивается и оживает. Если бы не одно "но" Рюноске чувствует сквозь сон, как его трогают за плечо и распахивает глаза. На его кровати сидит очень нетрезвый Дазай с тоскливым взглядом. — Рюноске.., — шёпотом зовёт Осаму, — Мне так плохо, Рюноске... Акутагава чувствует себя неуверенно и пьяный Дазай не внушает доверия. Осаму в это время лёг к нему, стараясь прижать к себе уже уползающего парня. — Утешь меня, Рю.... Обними... Рюноске мгновенно стало плохо и он задрожал в чужих руках как осиновый лист. — Дазай, отпусти, — из последних сил Акутагава старается строго дать отпор. — Нет, Рю... Я живу ради тебя, чтобы защитить. Ты тоже хоть немного меня поддержи. Мне так плохо, — Дазай уже зажал Рюноске у стены и приобнял. Осаму казался сломанным и слабым, но только если не смотреть в глаза. В карих глазах бесконечная боль и сожаление... И странная тяга к единственному человеку, кто у него остался. Тяга, которая с каждой секундой объятий разрасталась. Она вытесняла страдания, растила желание. Последнее сокровище. Но Дазаю так даже легче. Проще быть одержимым, чем постоянно мучаться от чувства вины. — Я тебя не отдам никому. Я тебя защищу. Я с тобой, Рюноске... — Акутагава слабо вздрогнул и начал сильнее вырываться из чужих объятий. Дазай пугал своим поведением и манерой речи. Особенно связь "я и ты". Рюноске ещё помнит, каким было их прошлое. *** И между ними никогда не было дружеских или хоть в какой-то степени тёплых отношений. Во всяком случае Рюноске никогда не доставалась ничего, что он бы хотел испытывать. Дазай всегда был очень жесток по отношению к Акутагаве. Часто Рюноске ловил себя на мысли, что Осаму наслаждается своей жестокостью над ним. Рюноске не уверен, что это так, но он не мог не заметить разницу в поведении Дазая, когда тот причиняет боль Акутагаве и ещё кому бы то ни было. Слишком яркие эмоции у Дазая в одном случае, и отсутствие его реакции во втором. Стоило Рюноске совершить хоть какую-то ошибку, Дазай практически всегда срывался на нём, едва ли не улыбаясь от злости. И чем больше Акутагава хотел избежать общества наставника, тем сильнее Дазай его контролировал. Рюноске на тот момент был ещё юн и возможно был бы не против какого-то физического контакта вроде объятий или поглаживаний по голове, однако именно из-за поведения Дазая Рюноске стал негативно относиться к прикосновениям. От его ударов, попыток задушить, заламывая рук, таскания за волосы и пинков в живот Акутагава стал избегать любой физической близости. Конечно, плен у Фёдора ситуацию усугубил. *** Акутагаву как ледяной водой окатило. — Отпусти меня! — Рюноске прикрикнул, толкая Дазая с кровати. Внезапно в памяти вспыхнула вся та боль и обида, которой Дазай ломал ещё тогда. А теперь у Осаму хватает наглости лезть к нему, прекрасно понимая, что произошло с Акутагавой за всю эту чёртову жизнь. Дазай отстранился и удивлённо уставился на Рюноске. — Что не так?! Уже полгода ты на препаратах сидишь, а тебя до сих пор не отпускает? Да не может такого быть. Надо уже приходить в себя! — Акутагаве отчего-то стало спокойнее, когда в голосе Дазая появились знакомые и ненавистные нотки. Сейчас Дазай помог принять это сложное для Рюноске решение. — Нет, не отпустило. И не отпустит уже, — Рюноске вдруг стал больше похож на себя раньше, словно он смог вернуть себе потерянные уверенность и спокойствие. По крайней мере он знал, что всё будет ужасно, а это уже придаёт конкретики жизни. Дазай смотрел с непониманием того, почему Рюноске взбесился. Всё ведь было хорошо. Осаму всего лишь обнял его. — Я не требую от тебя ничего. Просто дай мне быть рядом с тобой, — Осаму попытался вновь смягчиться и взял в руки чужие ладони. Но Рюноске не дался и не поверил притворной нежности. Слишком отвратительно, лучше бы его ударили, чем пытались приласкать. — Нет... Я хочу уйти отсюда... — Рюноске не был уверен в своём решении, но знал, что всё рано или поздно приведёт к одному итогу. И пусть он лучше сам вернётся к Достоевскому... Лучше так... В последнее время мысли и сны тянут его назад. И что бы это ни было, бороться с этим бессмысленно. — Ты с ума сошёл?! Тебя же Фёдор ищет! Жить надоело? — Дазай сказал это с насмешкой и лёгким беспокойством. Рюноске до сих пор спать по ночам не может из-за кошмаров, а сейчас забыл, почему ему нельзя выходить из убежища. Это настораживало. Может парень действительно тронулся умом? Внутри Рюноске рушился мир. Его раздавливало обломками и душило пылью. Он знал, что ему некуда деться, чтобы наконец он мог спокойно жить. Чтобы не было больно и страшно. Акутагава закашлялся, сгибаясь пополам и отхаркивая кровь. Жизнь его ломала, толкала к краю обрыва. Но именно сейчас Рюноске понял, что выбор у него простой: дождаться, пока его скинут в бездну или спрыгнуть самому. — Пускай. Я уже не вижу смысла прятаться, — от этого признания стало легче. Оно поставило точку в этом вопросе, кровавое пятно на дне пропасти. Дазай уставился на него, замолчав. Для него это было не просто не понятно, это было предательством. Ударом в спину от единственного дорогого человека. Последнего живого существа, за которого Осаму цеплялся, как за смысл жизни. Конечно не то, что хотелось бы услышать пьяному отчаявшемуся человеку. Казалось, что потух свет. Не в комнате, в душе. Тот свет, который Осаму с таким трудом в себя поселил и старался сохранить в абсолютно чёрной и не принимающей его душе. Желания жить, помогать, любить раскололись. Всего на секунду замерла вселенная, пока Дазай растерянно смотрел на дым сгоревших лет жизни. Они были бессмысленны или даже во вред. Дазай потерял всё, что имел. А теперь потерял и Рюноске, которого не просто похитили, он сам уходит... Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? А если бы Осаму не ушёл из мафии, смог бы он сохранить хоть что-нибудь? Наверное, да... Надо просто вернуть прошлое, когда Рюноске точно не сказал бы таких слов... — Ты не уйдёшь. Хочешь быть в плену — пожалуйста. Но отсюда ты уже не выйдешь.