Бета-коннектор

«Как все дошло… до этого?»

Один из немногих вопросов, навещающих его голову в течении последних месяцев. Солдафонам, как он, вообще…собственно, не должно быть присуще думать и размышлять над чем-то, не относящимся к прямым указаниям верховного начальства. Думать — это все же по их части. А его задача — действовать. И когда твое прямое начальство говорит четкое и твердое: «Служить». Ты не думаешь — ты встаешь на колени. Прямо посреди большого конференц-зала. Перед лениво расставленными коленями своего шефа. Под взглядами всего совета министров всея СССР. Он больше не думает, он тянется к приглашающе расставленным бедрам, разглаживая широкими ладонями малые складки на дорогой ткани хозяйских брюк. Чтобы в следующий миг самым громким звуком в помещении оказался звон бляшки чужого ремня — звук, с которым Майор Нечаев подчиняется воле единственного человека, которому больше не сможет сказать «нет». Ни он сам… ни кто-либо больше.

Слава Коллективу 2.0. Слава Дмитрию Сеченову. Единственному новому Богу.

Его Хозяину, чья власть оказалась лишь вопросом времени. И его, Сережиной, глупости… ХРАЗ был прав. Думать и правда было не про него. Несколькими месяцами ранее… — Сергей! Остановись! Ты не понимаешь, что ты творишь! П-3 едва может разобрать чужие слова за собственным оглушительным дыханием и ритмом сердца, отбивающим лихорадочный стук где-то внутри его черепной коробки. Впрочем, у него и нет времени слушать очередную ложь, когда стальные когти разрывают пространство рядом с его плечом, заставляя поступиться, спешно перезаряжая магазин уже родного Калашникова. Новый шквал пуль врезался в корпус балерины, предотвращая новое, слишком опасное для него сближение… Оболочка близняшек прочна, но даже она не способна выдержать затяжной бой. Ранее гладкие черты тел представляют из себя искрящееся решето, все больше подтекающее разжиженным полимером. Таким доступным… и легко воспламеняющимся. — ХРАЗ манипулирует тобой! Одумайся, П-3, сынок! Ты ведь убьешь ее! Убьешь Катю! — Она уже мертва, Дима! — вторит первому механизированный голос, выпуская новую волну защитного барьера, за который Майор не может быть менее благодарным, им же и минуя исход быть разрубленным смертоносным лучом Левой. — Разве это жизнь? Посмотри, что ты с ней сделал. Это существование! Абсолютно жесткое и преисполненное самодовольством твоего раздутого эго! В этом весь ты! Ты не смог ее спасти. Не захотел. Но расходовать столь ценный ресурс — не для тебя, верно?! Ты сумасшедший… — Заткнулись, нахер, ОБА! — воскликнул Нечаев, прерывая жаркий диалог двух величайших умов СССР, столкнувшихся между собой. В своей перепалке они могли провести гребаную вечность, а у него ее не было. ХРАЗ нужен был здесь и сейчас. Хватило лишь искры, маленького сближения навстречу смертоносной опасности. Все или ничего. Пан или пропал. Но он смог… Близняшки вспыхнули одна за одной, когда подожженный корпус правой подался на сближение со своей второй половиной для начала парной атаки. Пылающий полимер захватил их обоих. Сжигая все, что осталось от близняшек. От Блесны. И его Кати. Где то внутри он понимал, что должен быть опечален. Но злоба, охватывает каждую клеточку его мозга, не позволяла поступиться слабости. Он еще не закончил… Впервые П-3 видит на лице своего шефа блик страха. Всегда уверенный, смотрящий на других свысока Сеченов, светило науки и непоколебимый двигатель прогресса, пятится назад, ближе к своему рабочему столу, перехватывая в руку последний доступный ему инструмент защиты. Неуверенной рукой направляя дуло «глока» в центр чужой груди. Любой другой бы отступил. Но Нечаев зашел слишком далеко. Вычерпал слишком много говна, чтобы остановиться сейчас, когда самая смертоносная преграда осталась позади кучей пылающего металла. Впереди только цель, ответы и праведное возмездие… а уж одну пулю ХРАЗ точно сможет остановить. Да вот… на курок так и не нажимают. Перед глазами майора так и оставшееся холодным дуло пистолета опускается вместе с удерживающей его рукой Дмитрия Сергеевича, так и не решившегося нажать на курок. Вместо этого мужчина поджимает тонкие и сухие от волнения губы: — Сережа… я знаю, ты зол. Ты имеешь на это полное право и… — О, правда? Какое, сука, облегчение… — сарказм в голосе режет наживую, но майор не в том расположении духа, чтобы перебирать словами. Ни когда взгляд прикован пусть и к опущенному, но оружию в чужих руках. — Я не жду твоего прощения… — Нечаев видит, как сложно шефу пропустить мимо ушей очередное сквернословие. Но куда легче этому мужчине удается прочитать чужое напряжение и, опустив взгляд на «глок», позволить ему рухнуть к чужим ногам. К ногам человека, пришедшего с единственной, четкой целью — убить его. Сдаться чужой воле, без пусть и жалких, но попыток на сопротивление. Оставить себе лишь чувство собственного достоинства — его личную броню перед всем миром, которую тот не желал терять даже сейчас, под страхом неминуемой смерти. Смотря в ее темные, глубокие глаза, как множество раз до этого… — Майор! Давайте же, мы должны это остановить! — правая рука тяжела, и Сергей хочет думать, что это из-за веса калашникова, а не чувства слепой вины. Но когда оружие оказывается поднятым и готовым к выстрелу, обманывать себя становится сложнее. Ярость все еще плещется внутри, обжигает обидой и искренней ненавистью, но разве это то, из-за чего стоит убивать? — Майор? — задержка заставляет механический голос сквозить явным недовольством. Но П-3 пропускает это мимо ушей, гул собственных мыслей наконец находит себе свободу, срываясь с его губ. — Почему? Дмитрий Сергеевич… почему вы так бились за мою жизнь? Держали при себе. Я слышал записи в бюро… читал архивы. Я ведь даже в «Аргентум», ебучие пироги, попал по блату! С вашей же руки! Кто как не вы должны были понимать, чем это может кончиться. Почему же вы не дали мне умереть?! Что во мне такого, блять, важного?! — вопросы лились с губ как из рога изобилия, и не один из них он не мог выделить единственно важным в текущей ситуации. Способным дать ответ на тот бардак в голове, опоясывающий имя единственного человека, держащего его жизнь на плаву последние два года «блядского посмертия». Никак иначе это назвать язык как-то не поворачивался. — Сереж… сынок, я… — Сеченов долго молчал, но когда, казалось бы, нашел нужные слова, нерешительно перебирая их на языке, словно провода неконтролируемо тикающей взрывчатки, оказался грубо прерван. — «Сережа», «Сынок»… аж слушать противно… — ХРАЗ, да завали же ты ебало, а?! — мгновенно огрызнулся майор, поднимая левую ладонь выше, чтобы посмотреть в «глаза» оживленных проводков, испытывающих его терпение. — Ты можешь просто помолчать? — Помолчать, товарищ майор? Чтобы он снова навешал вам лапши на уши? О том, как дорожит вами, и как вы несомненно важны для него? — не унимался хранитель, активно жестикулируя сияющими наконечниками. — «Сереженька, ты мне как сын». Тьфу! Знаем мы эту историю… ему всегда было легче скрывать собственные мотивы за напущенной доброжелательностью. — Харитон! — Что? Скажешь, я лжец? Твое отношение к Плутонию всегда было слишком очевидным. Да ты даже в отчетах на него слюну пускал, как голодная собака. — Прекрати этот фарс! Майор мне как сын, а ты… — А я не слепой, Дима! Признайся хотя бы себе, что единственная плоскость, в которой ты хотел называть его «мой мальчик», была и есть — горизонтальной. В помещении повисла тишина. Оглушительная и ужасающая. Лишь миг назад майор мечтал о ней. О возможности расставить все по своим полочкам в свинцовой от тяжести голове. Но сейчас… эта тишина звучала как выстрел в упор. Сметающей и полочки, и стены, и все вопросы, кроме одного: — Чего, блять? — да, определенно именно эта формулировка и была самой подходящей в ситуации, в которой тот оказался. — В смысле, сука, в горизонтальной?! — В том и смысле, что вы, как выразились, — сука в горизонтальной… — Харитон! — уже возразил формулировке сам академик, доселе хранивший молчание в столь щепетильной ситуации, обрывая поток сквернословия, но тем же вновь привлекая к себе внимание сбитого с толку агента. — Кхм… Сергей, не слушай его, он манипулирует тобой. Искажает факты для собственного удобства. — Факты? Это… эти, что ли? Ебучие пироги… шеф, вы чо… поиметь меня хотели?! — Сережа! Мфф-рх… — академик прижимает ладонь ко лбу, растирая залегшие на лбу волнительные складки кожи, отгоняя подступающий приступ мигрени. — Я… никогда даже не смел помыслить о том, чтобы… «поиметь» тебя… Не после того, что случилось в Болгарии. То, с каким трудом шефу дается подобное выражение, вызывает у майора нервный, но позабавленный смешок. И хоть вся ситуация кажется совершенно сюрреалистичной, он не прерывает, казалось бы, наконец собравшегося с мыслями начальника. — Ты прав. Я не должен был позволять тебе войти в состав Аргентума. Не должен был отпускать тебя на миссию в Болгарии… но… ты был влюблен. Абсолютно и безвозвратно. Ты делал все, чтобы получить это назначение, и… я не смог тебе отказать. Не нашел причины, достаточно весомой, чтобы твой оптимизм не назвал ее мелочью. И я корю себя за это по сей день… я должен был быть тверже, настоять на своем, но… я позволил своим чувствам взять верх. Позволил этому случиться. С вами обоими. Слова Дмитрия Сергеевича текли сами собой. Не было препинаний, замешательств или долгих пауз, которые можно было бы счесть за очевидную ложь. Захаров не раз говорил, что Сеченов прекрасный лжец и манипулятор, но разве можно было лгать с такими глазами? Пристыженными, опущенными в пол, словно у провинившегося пионера, застуканного за гаражами с пачкой отцовских сигарет. Или, быть может, это все игра спутанного рассудка человека, проведшего последние и единственные осознанные годы своей жизни на службе величайшего академика СССР? Того, кто заменил ему отца и мать, которых Нечаев даже не помнил. Он не знал ничего, кроме этого человека, и от того было сложнее давать себе отчет о том, кем этот человек был на самом деле. Заслуженный герой СССР, глава предприятия 3826, лучший нейрохирург, собравший его личность по кускам из живой нарезки, в которую превратила его миссия в Болгарии… или лжец и манипулятор, жестокий садист с манией величия, устремленный к полному порабощению мира. — Позволили… какие «чувства» могли вам позволить отправить на смертельно опасную миссию неподготовленного солдата? Нихера не чувство взаимоуважения. Или вы так хотели залезть мне в трусы, что готовы были поставить под удар всю операцию, лишь бы я вам в рот заглядывал? Фу… — двоякость сказанной фразы заставила даже П-3 ощутить горечь отвращения на языке. Зато вот судя по механическому смешку из перчатки, данная конструкция предложения Захарова крайне позабавила. Но думать о том, что она была достаточно близка к правде, совершенно не хотелось. — Разве я когда-то давал тебе повод так думать обо мне, П-3? Никогда я и помыслить не смел о чем-то подобном… Я всегда отдавал себе отчет, что моя нездоровая привязанность может быть опасна, вредна для каждого из нас, но это было сильнее меня. Твой непробиваемый оптимизм был глотком свежего воздуха; опьяненный им, я и сам не заметил, как совершил ошибку… роковую и ужасающую, преследующую меня каждую ночь с того самого дня. Сынок… Я собирал тебя по кускам руками, что подписывали твое назначение. Ты умер у меня на руках! Не раз и не два я заставлял твое сердце биться снова и снова. Вбивая жизнь обратно в твое бездыханное тело и умоляя лишь о том, чтобы мне удалось исправить мою ошибку… — Да схренали оно вам было надо?! Совесть мучила? Пизди больше. А может, я и хотел умереть, а?! Там… со своей женой, которую я из-за вас даже не помню! — слова Сеченова не приносили облегчение, каждое слово ученого забивало новый гвоздь в его многострадальную голову. И самым худшим было то, что Нечаев ощущал от этого лишь… сожаление? Готовность простить академику все те эксперименты, что он ставил над ним ради «выздоровления» своего пациента. Превращение в машину для убийств — лишь бы оставить его собственные руки чистыми. Майор мог бы простить многое, но не порабощение мира. Никто не заслуживает стать монстром, как он. Живой игрушкой в руках элиты. И для этого все, что было нужно, лишь нажать на курок. — Это был лишь эксперимент, майор. Его никогда не интересовало чужое мнение. Все ради цели, да Дима? Пойти по головам. Убить собственного друга. Заставить мучаться даже после смерти вместо желанного освобождения… тебя никогда не волновало чужое мнение… — слова ХРАЗА лишь подливали масла в огонь, словно считывая ход мыслей внутри чужой головы. Формировали картинку, в которую было так легко поверить, так легко положить палец на спусковой крючок. — Подожди! — воскликнул Сеченов, завидев, как опасно дуло уставилось в его грудь, и вскидывая ладони в жесте полной капитуляции. — Сережа, не совершай ошибки. Харитон лишь использует тебя, использует и то, что я не смог тебе сказать ради твоего же блага. На последних словах дуло дернулось лишь ближе, угрожающе намекая лучше выбирать выражения, заставляя отступить на шаг назад, пока бедра академика не вжались в дубовое покрытие собственного рабочего стола. Бежать дальше было просто некуда. Понимая это, мужчина опустил взгляд, вдыхая полной грудью прежде, чем неуверенно потянуть ладони к собственной груди. — Руки, сука, держи на виду! — голос майора был больше похож на рык, но дрогнувший от этого ученый лишь замедлил движение собственных рук. — Просто… посмотри… — на выдохе сорвалось с чужих губ, пока пальцы ученого медленно добрались до ворота собственной рубашки. Каждое движение было неспешным, достаточно медленным, чтобы не вызвать у вооруженного солдата преждевременного желания выстрелить. Развязать галстук, позволив ему лежать на плечах, по одной расстегнуть пуговицы белой рубашки, оголяя малые доли кожи, кусочек за кусочком… до самого центра груди, раскрывая края ткани в стороны, открывая вид на четкую линию шрама. Такого же, что украшал и грудь Майора Нечаева. След от шунтирования. — Твое сердце… не завелось… Все, что потребовалось услышать Сергею, чтобы позволить собственному оружию рухнуть на пол, так и не нажав на курок.

Какой же он идиот.