Бета-коннектор

—…Восточная Европа терпит экономический кризис… —… иммиграция в страны Союза поднялась на 15% с прошедшего квартала… —…США запрашивает переговоры… — …полимеризация проходит строго по графику… — … Проект «Атомное Сердце» идет по плану… Гомон голосов председателей совета министров кажется чем-то совершенно далеким и несущественным. Бурное обсуждение планов и задач, некогда имевших высочайший приоритет для каждого верного служащего Советского Союза, майор пропускает мимо ушей. Это совершенно не имеет значения, особенно сейчас, когда собственные губы обнимают трепетным жаром пунцовую головку, вбирая ее все глубже, старательно втягивая щеки, лишь бы не позволить ни капле чужой смазки покинуть его рта. Пальцы на затылке грубо стягивают кожу и волосы, не позволяя податься ближе… взять глубже… оставляя на языке лишь истекающую головку, заполняющую рот терпким мужским вкусом с дразнящим оттенком ванили. Смазки, по которой шеф драл его на собственном столе меньше часа назад, заполняя собой его все еще тугую, но от того более желанную задницу. Разделять собственный вкус на языке все еще казалось чем-то мерзким, но Нечаев знал: если хорошо поработать языком… обвести головку по кругу, забраться кончиком под крайнюю плоть, собирая остатки, можно избавиться от этого химозного послевкусия ванили. Хозяин уже не в первый раз использует его рот, чтобы «очиститься». Но каждый раз это вызывает покалывания в затылке от того, как короткие ногти вдавливаются в кожу головы, царапают, почти оглаживают прежде, чем надавить сильнее, вдавливая член глубже в рот. Привыкнуть к размеру все еще сложно, плоть входит с трудом, раздвигая челюсти, вдавливая язык, лишая возможности как-либо влиять на процесс получения чужого удовольствия. Оставляя за ним лишь единственную функцию — принимать. Принимать давление плоти, натирающей его язык, дискомфорт в широко раскрытой челюсти и определенные трудности в том, чтобы банально сглотнуть. Хотя зная, что будет дальше, ему стоило оставаться благодарным за возможность дышать, позволяя натягивать свой рот на хозяйскую длину столько, сколько понадобится, прежде чем терпение Дмитрия Сергеевича даст трещину. — Это все? — майор слышит треск уже спустя несколько минут, как рот согревает его длину. — Тогда на сегодня все. Лишь отдаленно он слышит шум вокруг себя. Скрип кресел, гомон шагов и хлопок дверей за каждым членом партии, покидающим заседание, пока не остается только один человек, которого он действительно должен слышать. И он слышит… тихий вздох, прежде чем тихий, но вкрадчивый, такой властный голос его шефа обращается к нему: — Ты ведь знаешь как я люблю, не так ли? Возьми его так, как полагает, П-3… Ведущая его движения ладонь не покидает своего места на выбритом затылке, но более не руководит и не сдерживает. Академик знает, его верный пес уже изучил эту команду и в руководстве исполнения не нуждается. И полностью в этом прав. Губы скользят дальше по длине, беря больше половины, когда головка утыкается в заднюю стенку глотки. Больно… много… тяжело дышать… этот чертов ванильный привкус. Склоняя голову, мужчина вытягивает шею, помнит: нужно затаить дыхание прежде, чем протолкнуть еще глубже… «Черт» Не выходит, глотку сжимает, рвотные позывы контролировать все сложнее. Приходится податься назад, выпуская мокрый от слюны и смазки член из своего рта, наконец задышав полной грудью. Ощущая не чувство освобождения… одну лишь вину. — П-простите, шеф… я смогу… сделать как вам нравится… Звук собственного дыхания оглушает, сердце бьется где-то в глотке, а руки на коленях хозяина позорно дрожат. — Конечно сможешь… — голос нарочито мягкий, с хрипотцой, а ладонь на затылке оглаживает почти ласково. В совершенном отличии от того, что звучит из уст академика дальше. — …или я запихаю его в твою глотку силой и буду драть, пока мы не растянем ее снова. Как думаешь, сколько раз тебе нужно будет задохнуться на моем члене для этого? — Блядство… — его колени не должны так дрожать, когда он вновь подается на встречу, лишь с большей старательностью раскрывая свой рот шире. Однако пользы это не приносит. Все та же глубина и более старательная попытка преодолеть сопротивление собственной глотки вызывают лишь тихое кряхтение. Почему-то ужасно бьющее по собственному чувству достоинства, когда майор решает вновь податься прочь для новой попытки. Которую пресекает широкая ладонь, властно стягивающая его волосы в кулаке, жестко натягивая его раскрытые губы против собственного на то желания… как и без явного сопротивления. — Тебе стоит попытаться выпрямить шею… впрочем, не то чтобы мне было неприятно впихивать его с большим сопротивлением. Мр-ррх… вот так. Я уже чувствую твою тугую глотку… П-3 ощущает, как вибрации низкого, рычащего баритона протекают по позвоночнику, но не приносят облегчения. Уголки губ жжет огнем, ощущение давления от распирающей горло плоти пробирает до костей. В уголках глаз выступает первая неконтролируемая влага, и хоть желание воспротивиться велико, мужчина лишь сжимает собственные ладони в кулаки, оставляя их лежащими на чужих бедрах. Вместо этого Сергей лишь старательно вытягивает шею — он должен облегчить доступ к гортани… так, как учил его Дмитрий Сергеевич. — Вот так… умница, можешь ведь, когда хочешь, да, Сереж? Такой старательный… тебе и правда по душе, когда твою переднюю щелку заполняют поглубже? Агент не может ответить, не может сопротивляться тому, как толстый ствол перекрывал доступ к кислороду, скользя внутри все более гладко благодаря порции смазки и избытку слюны, которую при каждом толчке вбивают лишь глубже вместе с рвущимися наружу хрипами. — Конечно, дорогой, не за что… Верно, насколько бы болезненно ни звучали те ничтожные звуки, издаваемые его подчиненным, шеф всегда воспринимал их как нечто одобрительное, почти просящее о продолжении. О крепкой хватке на затылке, что давила до тех пор, покуда кончик острого носа не уперся в короткую линию волосков на его лобке, там и замирая, удерживая всю разрывающую изнутри длину внутри. Недостаток кислорода туманил картинку перед глазами, а тело потряхивало от острой необходимости вырваться, сделать спасительный глоток воздуха, но он не мог себе этого позволить. Он должен был держаться, лишь вскидывая умоляющие мокрые глаза вверх, к лицу Хозяина, возвышающегося над ним с лихорадочно голодным, почти жадным блеском глаз… ни капли жалости. — Шш-ш… все хорошо, Сереж, ты отлично справляешься. Я досчитаю до трех и вытащу его; мы ведь должны растянуть твою глотку, помнишь? Считай со мной, милый… Один… Новый приступ кашля рвет легкие изнутри, бежит мурашками по коже, вырываясь наружу лишь сдавленным хрипом. — Два… Член скользит наружу лишь на пару освобождающих сантиметров прежде, чем вновь двинуться в жаркую глубину, растирая собой стенки горла, все больше вытесняя наружу скопившуюся слюну, грязно стекающую с уголков губ. — Три… — звучит на небольшом толчке в те мгновения, когда картинка перед глазами уже преисполнена блаженной темнотой, теснящей его сознание от недостатка кислорода. Плоть с хлюпающим звуком покидает широко раскрытый рот, всей своей влажной длинной шлепаясь на его красное от напряжения лицо. Смесь смазки и избытка слюны скапливаются плотными каплями, небрежно падают на лицо и прокладывают новые мокрые, грязные дорожки на щеках, но все, что может Нечаев, это дышать. Глубоко, часто, ощущая, как горят легкие, челюсть сводит от невыносимой саднящей боли, а слюна стынет на языке. И именно от последнего с губ срывается недовольный цокот, прежде чем руки Нечаева сами тянутся обхватить крепкий стояк своего начальника. Положить его на вытянутый язык, хорошенько облизать, пососать головку и уже потом расслабить челюсти, давая члену войти глубже, чтобы рывком насадиться на него до конца. Сквозь болезненные стоны Сергей не отводит мутных глаз от лица Дмитрия Сергеевича, даже когда старательно втягивает щеки, стараясь создать большую, желанную хозяином узость внутри своего рта. И не прогадал. Взгляд хозяина преисполнила гордость, почти самодовольный восторг от его, Нечаева, усердности, а хватка на затылке стала лишь жестче, наконец берясь за дело с должной руководству щепетильностью. Вздрагивая от каждого толчка, П-3 позволял драть свою глотку… растягивать… делать ему больно, почти не давая дышать. Захлебываться собственной слюной и членом, пытаясь кашлять, но даже не думая сопротивляться. Двигался навстречу, истекая слюной и слезами, покрасневший и совершенно потрепанный. Таким, как любил его видеть только Он. И ради этого Нечаев старался из всех сил… доставить удовольствие, сделать лучше всех, чувствовать чужое желание подобно своему. Несмотря на жестокость и не редкую боль в их взаимоотношениях, Сергей не мог не признавать собственное удовольствие. Ощущение такого крупного члена внутри своей глотки заставляло его собственную плоть изнывать, вжимаясь в плотный, жесткий шов собственных штанов, делая его мокрым. И что более позорно, он точно знал, что ему не понадобится даже прикасаться к себе… белье было испорчено в тот же миг, когда его голову тесно прижали к лобку, на финальном толчке загоняя член как никогда глубоко внутрь его глотки, выплескивая тугие струи обжигающей стенки спермы. «Так… много…» Он чувствовал, как сок Сеченова стекает по его узким стенкам. Обволакивает его член внутри, растирая гортань, выступает на основании языка, давая прочувствовать этот мужской вкус. Наполняя его до предела, не позволяя сглотнуть… пока член медленно не двинулся наружу, оставляя лишь часть длины на языке. Ту, что предстояло хорошенько обработать языком прежде, чем выпустить из объятий губ, наконец позволяя себе отдышаться с чувством качественно выполненной работы, растекающейся по губам довольным оскалом. — Знаешь, когда я говорил о «задохнуться на моем члене», я не имел в виду «буквально удавиться», сынок… — Да похуй… Сверху раздается тихий мягкий смех Димы, а широкая ладонь ласково перебирает слегка отросшие пряди, массируя настрадавшуюся кожу головы. Почти убаюкивая, позволяя с должной неспешностью вернутся из грязных глубин собственной похоти в мягкую стабильность. И если подумать… полное порабощение мира всеобщей коллективизацией — не столь уж страшная штука. Хотя, хах, думать ведь не про него? Поэтому Нечаев просто пожинает плоды, к которым все и привело, наблюдая за всем со стороны. Со стороны правого плеча единовластного носителя бета-коннектора — Дмитрия Сеченова. И пожалуй, единственного внешнего наблюдателя, не подключенного к коллективу. Что поделать: не любит Сережа эти новомодные штучки; «Восхода» в голове ему хватило с головой, ебучие пироги.

Те же несколько месяцев ранее.

— Ну и мудак же ты, Дима… — М? Взгляд академика отрывается от толщи бумаг, подлежащих заполнению, ради того, чтобы увидеть, с каким недовольством перетекает полимерная оболочка его старого друга под защитным покрытием его нового, кубического дома, украшающего стол ученого как небольшой, но крайне говорливый предмет интерьера. — Говорю, играешь ты грязно, как и всегда. Доволен собой? — негодует Харитон, все больше скапливаясь в ближайшей к академику грани своей тюрьмы. — Вполне… — смешок Сеченова пускает по полимеру полные искренней злости, судя по заостряющимся концам, волны. Наблюдать за этим и правда нечто: медитативно расслабляющее. — Только о чем ты? — Шрам. Не отдавал ты ему свое сердце. Мы его вместе оперировали, и сердце у него было самым рабочим, тебе ли не знать. Ебучие пироги, какого хуя, Дима?! — Ну, чшшш… Харитон, это ты от майора так понабрался? Хах-ха… не злись так, прими проигрыш достойно. Все же именно я на стене славы СССР; логично, что из нас двоих самый умный здесь — я… — Пфф… и это все, чем тебе останется гордиться. Все же я получил свое и испортил твой маленький злодейский план, — полимер за стеклом горделиво вытягивается, если присмотреться, академик почти видит в размытом силуэте довольное выражение лица его старого друга. Самоуверенного и совершенно безрассудного. — Ты о Коллективе 2.0? О, не волнуйся, все идет по моему «маленькому злодейскому плану». О, как забавно видеть, как без возможности контролировать полимерную оболочку, материя за стеклом перестает переливаться, замирая, почти дубеет в собственной статичности, выражая величайшую степень напряжения умственного процесса. — Но Бета-коннектор… — вопрос так и зависает в воздухе, когда полимер резко кидается на одну из стенок без возможности совершить реальное нападение на расслабленно откинувшегося в кресле ученого. — Ах ты сука! Это ведь были болванки, да?! — Ты же правда не думал, что я позволю столь ценной наработке вот так бездумно валяться где попало, Тош? — пальцы мужчины неспешно касаются центра собственной груди, он блаженно прикрывает глаза, пока на губах расцветает холодная самодовольная улыбка. — Здесь… умный я… — Он все узнает… — слабый упрек. — Он все поймет… — уверенный выдох, прежде чем вернуться к работе.

Коллектив будет запущен через 4 дня.

А Нечаев поймет — всегда понимал…