Повесть о поломанных часах

      Узкое помещение лифта быстро и верно наполнялось водой, хлынувшей из стен. Её прохлада быстро охватила в тиски щиколотки и босые ступни, стремительно добиралась и до талии. Им поставили подножку. Подло и хитро — как и ожидалось. Фёдор Достоевский был непростым человеком: загадка до такой степени, что даже его способность могла оказаться чем угодно. Но неизменно в нём было только коварство, тёмное и настолько же неизвестно-страшное, как и он сам.              Сигма паниковал. Неудивительно, Осаму тоже держался с трудом. Он предполагал, — хоть и надеялся на обратное — что Фёдор выйдет сухим из воды. Что обратит произошедшее против них.              Дазай тяжело выдохнул через зубы, пытаясь сохранять спокойствие. Мысли путались в голове, шум воды заглушал панику Сигмы. Достоевский прервал связь: динамики глухо зашипели ещё тогда — вместе с нахлынувшей водой. Значит, его дело здесь закончилось и оставалось лишь наблюдать. Но что-то Дазая сильно волновало.              Осаму лихорадочно огляделся по сторонам, мельком замечая уже мокрые волосы Сигмы. Стены блестели от воды, разбивающейся о поверхность и стекающей неестественно ровными струями. В воздухе пахло сыростью — так после дождя пахло на узких улочках Йокогамы, когда редкие капли разбивались о плечи и голову — и сладостью. Дазай протянул руку к железным пластинам. Оттуда, из глубины, вытекала вязкая жидкость, полосами устремившаяся к водной поверхности, и медленно расплывалась неестественно блестящими лужами, колыхаясь в такт ледяным волнам.              Дело дрянь.              — В воду!              Осаму ринулся в сторону Сигмы, хватая его за плечи и голову, и потянул в воду. Пространство над ними заалело языками пламени, в миг выросшими до потолка. В стенах было горючее. Являлось ли это одной из мер безопасности инженеров тюрьмы или было добавлено с непосредственным участием Достоевского, он не знал. Но опасность была ясна как день. Дазай резко перевёл взгляд на Сигму: его мутный взор и безмолвно открывающийся рот говорили лишь об одном — о нехватке кислорода. Это было плохим знаком. Его смерть Осаму никак не мог допустить. Пусть даже не из-за планов, касающихся самого Достоевского.              Стены скорее всего были непробиваемыми. Да даже если не так, то пули в воде потеряли бы свою прежнюю силу, но попытаться стоило, заодно перенаправить мысли Сигмы в другое русло, чтобы оттянуть неизбежную попытку вынырнуть: у него было менее двух минут. Осаму жестом указал на показавшийся из-за лацканов жилета пистолет. Сигма сразу же понял, резво — насколько позволяла вода — вытащил его и направил дуло к двери. На её железной поверхности ожидаемо остались лишь вмятины. Но была ли защищена дверь целиком? Об этом не могло быть и речи: в любом случае на чём-то бы и сэкономили.              Внезапно Сигма разжал пальцы, выпуская пистолет в свободное плавание. Мысли вновь вернулись к дыханию, вереница пузырьков газа вырвалась изо рта, который он тут же зажал рукой. Его серые глаза вновь помутнели. Осаму сжал зубы, тоже уже ощущая острую нехватку кислорода, и перевёл взгляд наверх. Двери пуленепробиваемые, но это не значит, что механизм их открытия настолько же стойкий. Осаму помнил тонкие стенки и практически незакреплённую железную заслонку.              Пламя угасало, дрожало у самой поверхности, уже совсем не угрожая. Сигма, увидевший, что опасность сгореть заживо отступила, ринулся наверх, оттолкнувшись от пола. Осаму почти интуитивно прошипел, схватив уткнувшийся ему в ногу пистолет: сверху их не ждало ничего, кроме очередного капкана, бережно выставленного Достоевским. Весь кислород выгорел, и один вдох принёс бы только мгновенную смерть. Дазай резко потянулся, поймав Сигму за каблук его сапог, и дёрнул со всей силы, потянул на себя его жилет, пристально посмотрев в помутневшие от ярости глаза человека, ощутившего себя преданным. Дазаю нечего было ответить на это. Сейчас его основной задачей было оборвать трос дверей, отвечающий за открытие.              Одним движением он направляет тело Сигмы вниз, выталкивая себя руками наверх. Нажатие на спусковой крючок, выстрел — и железная пластина отлетает в сторону под шум искрящихся проводов. Рывок: Осаму отталкивается от плеч Сигмы, прикладывая все оставшиеся силы, чтобы вынырнуть из воды, и уцепиться за повреждённый механизм. Стены всё ещё мокрые, руки и ноги скользят, сцепление минимальное — он продержится всего десяток секунд. Но это не имеет значения. Он знает, где находится трос. Чутьё подсказало осмотреть этот ящик ещё в самом начале, когда планы Достоевского были лишь тенью, мелькающей вдали от их взглядов. В таком деле всегда стоит быть осторожным: обезопасить тылы и предусмотреть любой вариант развития событий.              Последний выстрел ощущается труднее предыдущих двух. Спусковой крючок становится слишком трудным испытанием для ослабевающего тела, волосы липнут к лицу, кислорода критически не хватает. Нажатие — внутри механизма что-то натянутое до предела разрывается, на секунду оглушая. Пальцы почти отпускают механизм, ступни скользят. Сбоку раздаётся шипение открывающихся дверей. Вода устремляется в расщелину. Осаму сжимает челюсти, резко подтягиваясь и просовывая руку вглубь блока. Череда оглушительных выстрелов, грохот ломающегося механизма, скрежетание дверей — и рёв воды становится спасительной мелодией.              Осаму жадно вдохнул воздух, ощутив невиданный прилив сил, ловко спрыгнул вниз и перевёл торжествующий взгляд на Сигму. Он, только вынырнувший из воды, всё ещё сжимавший железные двери — явно пытался помочь их раздвинуть — и жадно хватавший воздух ртом, казался потерянным зверьком: волосы, ещё мокрые, сеткой облепили лицо, плечи и талию. Его огромные, распахнутые от удивления, глаза неверяще рассматривали Дазая, победно улыбнувшегося. Осаму, не промолвив ни слова, показал палец вверх и протянул Сигме его пистолет. Парень ещё дрожавшими руками потянулся за своим оружием, приподнявшись на усеянном сетью ручейков полу, оставшейся с недавнего потопа.              «Протокол безопасности нарушен. Дальнейшее затопление невозможно. Выполняю продувку механизмов системы обеспечения безопасности и перехожу к следующему протоколу действий. Отсоединяю кабину лифта».              Пистолет падает на пол: он издаёт глухой звук жестяных баков, скрежет тросов оглушает, лифт трясёт, как жестяную банку кофе в Узумаки, — реквием в исполнении Фёдора Достоевского.              Руки Сигмы дёргаются, пальцы изламываются в безмолвном ужасе, на лице смятение. Осаму сжимает губы в бледную полосу: на инстинктивном, совершенно псевдонаучном уровне он чувствует, что его ноги отрываются, и слышит, как лопается трос, становясь последней нотой в прелюдии. Сигма этого ещё не услышал, Дазай же просто знает. И поэтому он так же просто и легко улыбается, лишь едва приподнимая уголки рта, и валит Сигму на спину. Его нескладные руки надламываются, как веточки, не в силах выдерживать груз тела и тяжесть костюма.              А дальше холод железа под ступнями, влажность жилета, ноющие колени в ожидании рывка — рефлексы и мантра в голове. Его хриплый голос жестоко режет сухое горло, и слова выходят тихими:              — Я же обещал вытащить тебя живым и невредимым.              И теряются в какофонии сдавшегося троса и скрипа железа. Словно ломом ударили по стенам лифта.              Осаму отталкивается, прилагая все свои силы, чтобы выкинуть Сигму из лифта. И чувствует, как тело — лёгкое, словно из его тюремной одежды достали его самого, оставив лишь покрывало, белый флаг без флагштока — оторвалось от пола. Дазай резко тянется к дверям, хоть и понимает, что не успеет, и кричит Сигме, нелепо лежавшему в коридоре — на надёжной поверхности:              — Дальше сам!              Не слыша, как произносит последние слова: они тонут в свисте ветра и грохоте. Сигма тянется — может даже потом он посмотрит туда вниз, куда улетает лифт, — но Дазаю уже не суждено увидеть его потерянное и измученное лицо, мокрое, покрытое ещё влажными, длинными и странно-белыми волосами.              Крах настал.              Кабина падала глубже и глубже, дальше и дальше, продолжала пересекать десятки этажей тюрьмы. Тело по инерции устремилось к потолку: пришлось спрятать голову, чтобы болела только спина и смерть приходила в ясном сознании. Пистолет Сигмы, повторивший участь Осаму и больно ударивший по щиколотке, болтался где-то в ногах. В голове было пусто, глаза болели, руки и ноги безвольно прижались к ледяной поверхности.              Было ли это хорошим решением? Оно было таким же, как и десятки тех, принятых им на протяжении всей жизни. Стало ли от этого кому-то лучше? Скорее всего, одной небезызвестной организации, охотящейся за головами Всевышних — Достоевский избавился от ещё одной фигуры в шахматной партии, и теперь Осаму оставалось только надеяться, что эта ситуация не сыграет ему на руку. А хуже? Им же. Осаму не горел желанием отвечать на свои же вопросы, продиктованные трезвой головой, а не воспалённым сознанием — крещение Достоевского слегка припозднилось и стало работать только сейчас, охладив голову водой и тесным соприкосновением с ледяной поверхностью лифта. Он молча, если не считать гула в голове, разглядывал блестящий пол кабины. Хотелось просто закрыть глаза и пустить всё на самотёк — или в надёжные руки Агентства, что он и сделал. Рампо не подведёт.              В голове всплыли один за другим образы детективов: Ацуши, растерянно улыбающийся, но счастливый, Доппо с его излюбленной книжицей в руках и злобным выражением на лице, Кёка, сидящая поодаль со светящимися от радости глазами, Акико, победно ухмыляющаяся и перелистывающая очередной журнал, и Рампо, уничтожающий очередной пакет сладостей и не обращающий внимание на происходящее вокруг, — он ведь знал, что так и будет — Кенджи с его вечно оптимистичными словами и искрящимся взглядом, Джуничиро, смеющийся и утирающий слёзы, в компании Наоми и Кирако и наблюдающий из дверного проёма за происходящим Фукудзава. Яркие лучи света, тянущиеся из окон, и покой, когда благодатная тишина появляется в шуме, а спасающая прохлада — в летнем зное. Когда тебе есть, за что бороться и идти, есть причина плакать и смеяться.              Спасение других спасает душу. Наверное, именно это хотел показать Одасаку. Именно ради, казалось бы, простых для обычного человека вещей он сражался. И Осаму надеется, что он исполнил волю старого друга, несомненно, серьёзно напортачив на всём пути. Он не смог бы заслужить прощение одними лишь хорошими делами по отношению даже к целому миру; Осаму это знает. И он не просит. Он ведь не поменяется. Просто знает, что намного легче становится жить закрывая глаза на некоторые нюансы.              Пара секунд — и его жизнь оборвётся так, будто её не было. Ему не грустно, не радостно, он не трепещет, не замирает, не ищет спасения. Осаму просто знает, что всё так и закончится.              Грохотом и ослепляющим светом. Его миссия завершена.              Антракт.