поехали, Кис, мы украсим эскиз

что-то ломается в Кисе, когда Боря сажает его себе на колени и целует вдруг бережно, нежно, скорее просто касаясь губами чужих. что-то ломается, но появляется новое — мягкое, ласковое, аккуратное. ресницы трепещут — Киса теряется, закрывать ли глаза или смотреть-наблюдать-запоминать навсегда-навсегда, как Боря нежен. как смотрит так, будто он, Киса, самое хрупкое, что есть в этом мире, и Кисе бы злиться на расхождение взглядов, но у Кисы внутри всё тает. Киса сам тает в Бориных руках: улыбкой, робостью, внезапным смущением. Киса всегда была резким, всегда агрессивным, и жался к другим будто с невыплеснутой злостью под ладонями: девчонки ходили с прокусанными губами и совсем не прятали яркие пятна засосов, девчонки шептали "можешь сильнее", и Киса прокусывал им кожу до гематом, получая взаимную грубость. что-то похожее на драку с сексуальным подтекстом, что-то, казавшееся правильным — не изменять себе ни с кем, никогда, всегда оставаться вспышкой злобы и боли, заслуженно получая ответную боль царапинами по плечам, следами ноготков по рёбрам. это кажется глупым — сейчас, когда Боря прижимается губами к его шее на границе волос и нежно целует. когда под футболку Боря вплетается мягкостью такой, что, кажется, касается сердца, когда прикосновения обжигают неторопливостью, когда совсем не больно, а до задушенного всхлипа только — и только — приятно. Боря гладит Кису по голове, зарываясь пальцами в пряди, Боря даже не думает их сжимать, и у Кисы внутри всё снова рвётся. он сам теперь растекается поцелуями куда только дотянется, сам тянется мягким, невесомым объятием Боре в плечо. Кисе такое — впервые, но так же обжигающе горячо и желанно, просто смущает сильнее, чем грубость, просто Хэнк шепчет "самый прекрасный, слышишь, Кис, самый-самый" и Киса краснеет, кусая губы. Киса, может быть, лишь чуть-чуть хочет всё-таки укусить Хэнка. от нахлынувших чувств, не иначе.