поехали, Кис, мы украсим эскиз

— там любовь, Кис, понимаешь? ага, к училке-то в их возрасте и сразу большая и чистая, конечно, Хэнк, конечно любовь. но Киса понимает, Киса понимает, блять, всё и даже больше, у него третий глаз открыт регулярно благодаря косякам, чё ему не понимать-то. дохуя, на самом-то деле, и в первую очередь — почему в груди не царапает ничего, почему не болит и не режет новыми ощущениями. цветами. ханахаки, да? та херня, обещающая страдания и смерть, но поэтичную, будто кровь и рвота вперемешку с бутонами — это красиво. но Киса всё равно ждёт. ждёт сутки, двое, неделю. ждёт, когда взглянет на Хэнка и в груди всё буквально перевернётся, но в самом хуёвом смысле, и тогда он будет позорно жевать лепестки, как последний дебил. вместо этого чувства рвутся наружу злостью и вечной, поделенной теперь надвое агрессией. ненавистью. Киса не понимает, почему при взгляде на Хэнка у него до сих пор в груди взрыв эйфории, а в лёгких — отсутствие боли. это нелогично же — Хэнкин с училкой благо что не трахается, да и то не факт. Хэнкин выглядит побитым щенком, но за лаской теперь бежит не к нему, к нему теперь только за очередной потасовкой и ссорой. ага. понятно, думает Киса, нихуя не понимая. а потом он видит, как Ольга неловко, по-дурацки смущённо протирает себе губы после приступа кашля. и Киса видит на них кровь. и тогда до Кисы доходит. *** — чё, реально любовь, Борь? — реально, Кис. да какая там любовь, думает Хэнк. какая любовь, блять, если не к тебе. но к Кисе нельзя, Киса озлобленный на весь мир, на себя, на отца Хэнка и на самого Борю. Киса зубами не клацает, а натурально рычит — н е н а в и д и т. кричит во всю глотку пацанам и пишет с вечной маленькой буквы в телеге под вечер. “ненавижу” и Хэнк смиряется. Хэнк смотрит на Ольгу и думает: “красивая”. думает о сладком шлейфе духов, о гладком шёлке блузок и тонком кружеве под. думает, какие у неё длинные волосы. как она смотрит — мягко и нежно. думает думает думает, потому что очень не хочет ощутить в один день свои лёгкие. так всегда же с болезнями — не замечаешь часть тела, пока не начинает болеть. и Хэнк не хочет ощутить ханахаки. Киса теперь — невзаимность, такой же вечной чернотой выбитая, как татуировка на рёбрах. Киса всё такой же яркий и бешеный, разве что дикий чуть больше, и Киса не его. не Хэнка. целуется не с ним и взглядом трахает не его и Хэнк думает “блять” и думает “Оля хорошо обнимается”, а потом не думает, а просто смотрит на Кису и не понимает — почему в груди не болит? Оля хорошо обнимается и пахнет чудесно, и Хэнк может представить, как просыпается с ней каждый день и засыпает с ней же, как целует и признаётся в любви. Хэнк может представить — но не может почувствовать. влечения, желания, бури эмоций и разрывающих собственный мир чувств. всего того, что чувствовал рядом с Кисой. чувствует, когда стоит рядом, касаясь плечом, и Киса обиженный всё ещё, злой, дёрганный и резкий. и смотрит так, что взглядом не трахает — убивает. но Хэнк бросается прямо на дуло и всё ещё не чувствует боли в лёгких. а значит он не услышит и выстрела.