поехали, Кис, мы украсим эскиз

Хэнк растягивает Кису долго, мучительно хорошо и с явным наслаждением — Киса хнычет, кусая губы и подмахивая бёдрами от желания. он лежит животом на столе, с банально задранной футболкой и спущенными штанами, и край стола неприятно давит на бёдра, и это всё — сущий пустяк по сравнению с Хэнкиным, с его пальцами, губами на загривке, шёпотом на ухо: — тише, Кись, отца разбудим. Киса, кажется, кивает головой в согласии и жалобно скулит. он ничего не может обещать, но очень постарается. *** вообще, это жутко неудобно, а ещё точно подозрительно, потому что руки они моют дольше положенных пары секунд, но... но Киса обнимает одной рукой Хэнка за пояс, прижимая к себе, а другой надрачивает ему. он смотрит через отражение зеркала глаза в глаза, скалясь так, как обычно скалится после лучших колкостей. у Хэнка прилипшая чёлка ко лбу, открытый рот в тихом стоне и зрачки во всю радужку. Хэнк кончает, когда Киса шепчет ему, что нужно быть тише, потому что даже шуму воды не заглушить его скуляжа, и это так отвратительно пошло, но так хорошо, что он дрожит в руках Кисы, упираясь лбом в едва запотевшее зеркало. Киса в отражении улыбается довольно-довольно. *** плед на пол заботливо спускает — конечно же — Хэнк, чтобы Киса не натёр спину. это не особо помогает — Киса этим вечером особо драчливый и громкой, постоянно вырывается и комментирует каждое действие; у Кисы этим вечером колени всё же стираются полом в ссадины, пока он мычит в плед, кусая его, заглушая стоны. вывернутая за спину рука ноет, укусы по рёбрам пульсируют, а Хэнк коротким движением разводит его бёдра шире, толкаясь глубоко и сильно. Кисе этим вечером особенно хорошо. *** Киса курит в форточку, воровато оглядываясь на Хэнка — знает, что тот не любит не то что запах сигарет в комнате, а скорее нотации отца после — но поделать с собой ничего не может. Хэнк думает, что нотаций ему действительно не избежать, и хорошо бы у Кисы отобрать сигареты, но вместо этого опускается на колени — Киса в закатном солнце, с бликами огонька на лице и в облаке дыма — пиздецки красивый. Хэнк хочет добавить румянца и открытых губ в немом стоне. Киса сжимает пальцами подоконник, другой рукой вплетаясь в волосы Хэнка, и у него в зубах всё ещё сигарета и он всё ещё курит, и это всё ещё пиздец как сексуально. (Киса давится дымом во время оргазма, но упрямо шутит про собачий кайф) *** плед на пол падает, когда Хэнк сжимает его в кулаке, цепляясь за кровать — Киса на нём: жаркий, жадный до поцелуев, кусачий до каждой венки на шеи Бори; Киса прижимается ближе к груди и двигается так, что трудно дышать. Киса, вообще-то, двигается хаотично и дёрганно, и за каждую попытку направить материт и снова кусает, но он такой, кажется, всегда, и Хэнк его такого — тоже всегда — очень любит. Хэнк откидывает голову назад и жмурится, когда Киса насаживается особо глубоко. *** кровать после каждого точка действительно скрипит так, будто обещает развалиться прямо здесь и сейчас, но Хэнку плевать настолько же, насколько ему хорошо. Киса под ним стонет громко, не сдерживаясь, и цепляется пальцами за прутья кровати, и сжимает его бёдрами, и шепчет то ли "Хэнк", то ли "Борь", и зажмуривает глаза, кончая, почему-то, очень тихо, прижимаясь ко лбу Хэнка. Хэнка вышибает оргазмом сразу же от увиденного. они ещё долго лежат потом, болтая о чём-то несомненно глупом, и Киса нагло закуривает в кровати, а Хэнк не тащит сигарету у него изо рта, потому что Киса умеет в цыганский поцелуй. и оба ещё не знают, что за скрипом кровати не было слышно вернувшегося раньше положенного Хэнкина-старшего.