После бури

Нежно выдыхаю на его грубую шею, что пропитана твёрдостью, усталостью и хранит запах выпитого виски пять минут назад. Наверное, он никогда не сможет расслабиться без алкоголя после того, что нам удалось вынести на этом острове. «Нам» - липкой жвачкой тянется в моей голове, притягивая к себе и другие яркие образы-пазлы: его холодный голос в ходе кровавых схваток, напряженные скулы и тянущиеся тусклой голубизной вены по мужской руке. Его спокойствие подкупало. Оно было спасительным кислородом для моего рассудка, когда, казалось, я схожу с ума от той реальности, что внезапно окунулась. -Эш, спишь? - тихо срывается с губ Леона, ссыпаясь сахаром в моем сознании, вызывая желание услышать его еще отчетливее. Я притворно молчу, пытаясь имитировать ровные и спокойные выдохи на расслабленном лице, пока голова пухнет от прошедших событий, завязываясь почему-то на одной слишком выбивающейся фигуре и опуская все будоражащие кровь и страх подробности. Я сознательно думаю о том, сколько раз смерть стояла и улыбалась нам в лицо, а иногда касалась наших плеч, обнажая лезвие. Сколько раз его одежда впитывала кровь от разрыва грязной плоти и сколько раз звук пилы ускорял биение сердца… Чувствую, как что-то касается плеча, натягиваясь и разливая тепло по телу. Кажется, его тяжелая рука укрывает меня тонким пледом, пока я пытаюсь избежать напрашивающегося вывода, что все мысли сладкой тяжкой стягиваются к Леону. Возможно, психика решила прибегнуть к защите, вытесняя ужас и замещая его клише «спасителя», но мне бы не хотелось, чтобы это искажало наши отношения. Мне хочется думать, что каждый раз, рискуя и заботясь обо мне, он вкладывал в это что-то большее, чем просто желание выполнить приказ. Так оно и было, Леон был слишком честным, теплым и живым, чтобы стремиться к формальностям. Конечно, он не был в меня влюблен, но он любил людей и ценил жизнь. А я чувствую все острее: моего лица касается уже не только воздух, что я выдыхаю в его шею, к нему примешивается теплота его тела и вибрация пульсирующей шейной вены. Кажется, он вновь поднес стакан к словим губам и моего уха касаются звуки его мокрых глотков, пока сонные глаза наблюдают за скольжением его кадыка в такт. Наверное, у каждой девушки наступает особый момент, когда она чувствует мужчину… Не так важно, кто и где, но именно в этот момент ты вдруг чувствуешь его нутро, ты чувствуешь его фактическое присутствие, оголяя его всего до мужского стержня. Ты считываешь его вибрации и удивляешься, насколько они естественны и насколько сильнее твоих. И тогда тебе хочется раствориться, захлебываясь в этом потоке, стоя под напором течения, усмиряясь его силе. ----------------(это я тут с лицом повествования экспериментирую, не удивляйтесь) Эшли не знала, что вихрь, устроивший разлом ее сознания настиг и Леона. Эш бы не осмелилась предполагать, что ее альтруистичный друг смеет думать о том, как приятна теплота дыхания, бьющая его тревожные мысли и дарующая чувствовать хоть что-то хорошее, кроме одной тревоги в борьбе за жизнь. Леона не смущало, что он признает красоту ее женственности и сладкую тяжесть тела, обмякшего на его плече. Не смущало и появление легкой ухмылки от воспоминаний, когда этот «орленок» умело обходил "монстров", использовал смекалку или внезапно шутил над ним, пока, казалось, вокруг все доходило до устрашающего абсурда. Он признавал, что ее наивный взгляд и улыбка в их трудном пути иногда помогали забыться и вдохнуть грудью воздух свободнее и легче. Он принял мысль, что ему приятна ее самоотверженность и полное затмевающее желание уберечь его в моменты, когда он сам становился уязвимым. Возможно, он мог споткнуться о мысль, выражающую желание погладить ее волосы и прижать ее голову к своей груди. Но он упустил эту нейронную цепочку и она ускользнула от его внимания и цензуры. Он спохватился только на том моменте, когда воображение бросалось чувственными красками, рисуя, как он мягко, но с нависающей тяжестью удовольствия, утопает лицом в ее плечи и сжимает женские бедра. Они оба осознавали абсурдность, настигшую их, и ждали, что буря утихнет, как и положено любой непогоде. Однако запретные темы всегда стягивали на себя одеяло человеческого внимания, а безнадежные, безумные идеи так или иначе искали даже маленькую надежду на успех в темных уголках психики.