От того, что я это скажу, зад болеть не перестанет!

Я сидел на диване в своей прежней квартире, правда уже в другой комнате, а ту, в которой раньше я обитал, занимала сестра с её мужем. Когда я заявился к ним – уставший, с пустым взглядом и чемоданами, Денис нахмурился, а лицо сестры приобрело вид крайне обеспокоенный. – Мир? В чём дело? Что случилось? – спросила она, отступая, чтобы я мог пройти, но заходить я не торопился: мало ли, вдруг откажут. – Расстались. Могу я пожить у… у вас? – если честно, сначала я хотел сказать «у тебя», но подумал, что это будет как-то… ну, невежливо, что ли – муж-то её тоже тут живёт. – Расстались? Но как?.. – Ну а как люди обычно расстаются, Мира? – кинул я раздражённо, за что тут же почувствовал укол вины. – Я тебе всё объясню, но… могу я остаться? Она быстро обернулась на Дениса и ответила раньше, чем он успел что-либо сделать или сказать: – Да, конечно… Так я и остался сегодня у них, разместившись на диване в зале. Сонные дети, вышедшие на шум, радостно кинулись ко мне, и я как-то механически улыбнулся им в ответ. Не то чтобы я не был рад их видеть, просто сейчас мне было, мягко говоря, не до этого. Сестра, заметив это и правильно всё истолковав, быстро попросила мужа уложить детей спать и впихнула мне в руки чашку с чаем. – Теперь расскажешь, что случилось? – спросила она, подсаживаясь рядом. – Я блядь. – Са… Самокритично, – она нервно усмехнулась, но в следующую секунду нахмурилась. – Подожди, ты что, изменил ему? – И не раз, и даже не два, – я отвернулся, зная, что наткнусь сейчас на волну осуждения, и она не заставила себя ждать. – Как ты мог?! – шёпотом воскликнула она, вскакивая. – Можно подумать, ты не знала, кто я такой! – язвительно заметил я в ответ, тоже поднимаясь. – Ты жил в его доме, ни в чём не нуждался, и что – не мог член в штанах удержать?! – Я его не любил! – И поэтому можно его предать?! – Почему ты вообще его защищаешь? Лицо Миры за секунду из гневного превратилось в каменную маску. – Я не защищаю его, – сказала она холодно, и я осёкся, – я просто не приемлю предательств, Мирослав. Отвернувшись, я стоял некоторое время молча, слыша, как она опустилась обратно на диван. Она вздохнула. – И с кем, позволь узнать? – донеслось до меня усталое. – С девушкой, – выдавил я. – Ты её не знаешь. – Ну и… почему ты не с ней? – Я не отвечал, стиснув зубы. Слишком самоуверенно было полагать, что я готов к подобным разговорам, и теперь стало понятно, что с каждой минутой выталкивать из себя слова становится всё труднее. – Господи, Мир, в кого ты превратился… – Сколько мне можно оставаться здесь? – перевёл я тему. – Сколько будет нужно. И… – мне на плечо тяжело легла тонкая ладонь, – если захочешь поговорить – давай лучше поговорим. Не сейчас, может быть, но как будет нужно – говори. – Хорошо, – просипел я. Так я вернулся в свою родную квартиру, из которой, вообще-то, уехал не так уж и давно. Мне бы даже, возможно, было обидно от этого факта, но в душе стояла такая свинцовая муть, что думать не хотелось решительно ни о чём. Даже напротив: я был бы рад, скажи мне кто мудрый, как жить и что делать. Но никто не говорил – да я и не ждал, а потому пришлось сходить за постельным бельём, в душ и провожаемый хмурым взглядом сестриного мужа лечь спать. На работе Жека всё пытался что-то у меня выпытать, уж не знаю, почему. Сомневаюсь, что Мира что-то ему разболтала, так что, вероятнее всего, засранец просто по моему мрачному ебалу понял, что не всё-то у меня так ладно. Впрочем, я скоро послал его «на» и «в» и приступил к своей работе. Работать не хотелось, хотелось зависнуть и думать, заниматься самоистязанием, доводить себя до истерии, но точно не работать. Тамерлану тоже показалось, что со мной что-то не так, и он осторожно поинтересовался, прав ли он. Посылать я его не стал, только кинул вялое «Отстань» и снова погрузился в себя. Мелкий не обиделся, но, что радовало, действительно отстал. Под конец дня все, блять, поняли, что со мной что-то не так, и считали своим прямым долгом начать меня допытывать. Тогда я уж тем более не ограничивался одним «отстань», не только посылал «на» и «в», но и громко заявил, что меня, откровенно говоря, подзаебали, и если ещё хоть одна сука осведомится о моём состоянии, я ёбну ей воком по репе, сломаю руку и завяжу язык на жопе узлом. Мой тонкий намёк был понят прекрасно и с первого раза, и больше меня не доставали. Более того, удручённо вздыхающий Жека принёс из подсобки ополовиненную бутылку недорогого коньяка и плеснул мне, безошибочно найдя подходящую ёмкость. Процесс наливания и выпивания повторился ещё три раза, после чего я смог вновь вернуться к работе. В принципе, можно было подумать (и я думал так), что такое расставание прошло для меня не так уж тяжело, и, в принципе, я хорошо держусь. Но в реальности я просто пытался не впадать в уныние. Я гнал все воспоминания и все мысли, как только они начинали маячить в моей голове, и старался отвлечься на, мать его, что угодно. Это помогало, и дальше мне оставалось только надеяться, что в один чудный момент меня не сорвёт, и я не разрыдаюсь где-то на полу в ванной под аккомпанемент хлещущей из крана воды. Однако же надежды этой оказалось мало – через три дня, часа в три ночи, доведённый самокопанием до комка в горле и трясущихся рук, я сжался на диване в комок и вцепился пальцами в волосы. Стиснув зубы и зажмурившись, я старался не реветь, но пара горячих капель всё же упала с тихим звуком на подушку. Я никогда ещё не чувствовал себя настолько одиноким и не нужным. Нет, конечно, у меня были сестра, брат, Либи, Тамерлан, Рыжая, Вадик, в конце концов, но они все воспринимались как-то само собой, но совсем не так, как хотелось. Я вдруг осознал, что Кеша был единственным, кто искренне любил вот такую мразь, как я, готовый принимать меня до последнего. И теперь его нет в моей жизни, он просто прогнал меня, потому что я переступил все возможные границы. Я вдруг понял, что никто меня так не обнимет, не положит голову на плечо, не поцелует в висок; никто, затраханный проблемами на работе, не станет пытаться поднять моё настроение, увидев кислую мину. И вот, окружённый многими людьми, я пришёл к тому, что не осталось никого. Такой вывод, пожалуй, один из самых отвратительных, к каким только приходит человек, потому я замер в испуге, сам ошарашенный этой мыслью. Поднялся, тупо посмотрел перед собой, потёр руками лицо. Не думать, не думать, не думать!.. В свете из окна что-то блеснуло, и я, как дебил, уставился на собственные пальцы, словно видел их первый раз. Кольцо. Стальное простое кольцо с такой же простой гравировкой плотно сидело на безымянном пальце левой руки. Знаете, что самое болезненное в разрыве? Находить повсюду следы человека. Вы скажете: «Но ты же ездишь на машине, купленной Кешей!» – и будете правы, только вот я не о том. Я о следах чисто бытовых, мелких, которых так сходу и не заметишь – футболка там, игрушка, ручка с покемоном или, как вот у меня, стальное кольцо. Когда ты смотришь на эти вещи, то понимаешь, что главный твой враг – память, ибо больнее не делает ничто. Ты начинаешь вспоминать, когда и как они были подарены или просто отданы тебе, и почти готов улыбнуться, но потом осознаёшь, что больше от этого человека ты не получишь ни-хре-на, и человека этого ты не получишь тоже. И вот это капец хуёво. Решительным жестом я уже собирался кольцо снять, даже схватился за него, даже чуть потянул, и… не смог. Не в смысле, что оно застряло – нет, снималось оно всегда легко. Но это физически. Морально – снять его я не мог. Оставив кольцо в покое, я упал обратно на подушку в глупой надежде заснуть. Примерно через неделю всё же нашёлся на работе храбрец, который вновь поинтересовался моим состоянием. К моему удивлению храбрецом этим оказался Тамерлан. – Расстались? – коротко бросил он через плечо, протирая стаканы (дело было в конце рабочего дня). Я даже не сразу понял, о чём он говорит, а когда понял, то не стал хамить только потому, что это Тамерлан. – Как узнал? Он пожал плечами. – Догадался. Из-за чего? Я стиснул зубы. – Изменил ему, он меня бросил. – Понятно. – И что, это всё? – искренне удивился я. Интонация Мелкого была какой-то то ли безучастной, то ли чересчур понимающей, и, конечно, не такого я ожидал. – А чего ты хотел? – словно прочитав мои мысли, спросил он. – Упрёков? Презрения? Чего? – Знаешь, Мелкий, иногда я забываю, что тебе всего ничего… – пробормотал я, но тут же вернулся на прежнюю тему. – Не знаю, наверное. – Их не будет, тебе и себя хватает. – Я на это только хмыкнул задумчиво. – Подвезти тебя? – спросил я в некотором оцепенении, всё ещё размышляя над его словами. – Да, – улыбнулся Тамерлан, – было бы здорово. На следующий день ко мне подошёл Либи с теми же вопросами. Осуждать тоже не стал, однако взгляд у него был весьма и весьма мрачный, и, как и Жека, он в молчании плеснул нам коньяка, потом ещё, ещё и ещё. Сестра потом тоже извинилась за свои упрёки, но… Легче мне отчего-то не становилось, ведь, как писала Цветаева: «О проклятие! – у тебя остаёшься – ты». Да, конечно, она подразумевала несколько иной смысл, но вот у меня эти слова всё равно были весьма в точку: у меня оставался я, который знал все мои слабые места и исправно бил по ним, доводя до истерик. Я не съезжал от сестры долго, хотя искать квартиру начал со второй недели. Просто каждый раз я представлял, что останусь в квартире один, без друзей, без Миры, и тогда, как знать, возможно, окончательно сведу себя с ума. А потому очередные найденные объявления откладывались на неопределённый срок, и я старался побольше помогать семье сестры, чтобы не казаться нахлебником. Со временем даже Денис перестал метать в мою сторону недовольные взгляды и начал общаться со мной вполне мирно. В общем, переезжать я не торопился. В какой-то момент мне стало даже легче: рядом была Мира, племянники, куча дел навалились на мою голову, а потому думать особо было некогда. Днём я был занят, а к ночи уставал настолько, что буквально валился на диван и засыпал. А потом случилось непредвиденное. Прошло чуть больше месяца с того момента, как я показался на пороге этой квартиры с чемоданами, когда на дисплее моего телефона засветился Кешин номер. Я сглотнул, тупо глядя на экран и не решаясь нажать «приём». С чего бы ему вообще звонить?.. Я вздрогнул и потянул значок. – Да? – хрипло произнёс я, чувствуя, как бешено колотится сердце уже где-то в горле. – Привет, – голос Кабурова больше напоминал треск мелкого гравия или рисовой бумаги. – Я собрал не все твои вещи, так что не мог бы ты забрать оставшиеся? Застыв, я заставил воздух протолкнуться в лёгкие, а потом толчками, рвано выйти на выдохе, после чего еле сумел разлепить пересохшие губы. – Очень… своевременно, – попытался съязвить я, но голос мой был едва ли живее того, что звучал из динамика. – Не было возможности, – прошелестело в ответ. – Я… Хорошо, я заеду завтра вечером, – оцепенение немного спало, но напряжение и пустота никуда не пропали. – Меня, скорее всего, не будет дома. Домработница откроет тебе. ‒ Ладно. Едва уловимо шипящая тишина почти оглушила; и он, и я ждали друг от друга каких-то слов, притом очень важных, но мы лишь продолжали молчать. – Доброго дня, Мирослав. Раздались гудки, и я подумал, что вот и всё – вот и весь диалог людей, сделавших друг другу больно: никаких криков, ругани, слёз. Только тишина и безжизненные голоса. Я заблокировал телефон и, словно что-то опасное, отодвинул от себя подальше. В голове гудел рой из мыслей и образов, но вычленить из этого что-то более-менее конкретное было совершенно невозможно. За окном барабанил дождь, а во мне росло омерзительное чувство одиночества. В который раз всё на работе валилось из рук, в который раз я не отвечал на реплики товарищей, потому что просто не слышал их, в который раз долбаное время плелось ужасно медленно и в то же время неотвратимо быстро. Когда же мой трудовой день подошёл к концу, и я на автопилоте уселся на водительское место своей машины, то вдруг подумал, как, чёрт возьми, будет замечательно, если Кеши и впрямь не окажется дома. Желая избавиться от неприятных раздумий, я довольно громко включил радио и тронулся с места. Со вчерашнего дня дождь лил, временами переходя в гадкую холодную водяную взвесь, которая то ли всё же опускалась мельчайшими каплями, то ли вовсе зависла в воздухе. Мимо бежали торговые центры, дома, заводские постройки, а потом замельтешили пожелтевшие леса. Одному в такую погоду ехать было невыносимо, особенно по причине того, что я вспоминал наши с Кешей совместные поездки, что называется, куда глаза глядят, и от этого путешествие по тёмной, завешенной полотном дождя трассе становилось ещё невыносимее. Нужный съезд я выглядывал крайне внимательно, но, думаю, пропустить не смог бы при всём желании. Машина качнулась, а потом зашаталась по неровной просёлочной дороге. Нужные повороты я тем более нашёл бы даже с закрытыми глазами, а потому вскоре выехал на знакомую до цвета крыш соседских домов улицу. Навстречу мне светили фары другой машины, и я с трепетом узнал машину Кабурова. Судорожно я начал думать, нужно ли останавливаться, и тут… Что-то стремительное, светло-коричневое кинулось наперерез, рывком выдернув меня из мыслей, я нажал на тормоза, выкрутил руль, встречная машина тоже ушла в сторону; стук о бампер, тряска, удар и… минутная темнота. А после знакомый голос кричит что-то сквозь звон, меня вытаскивают из машины и заставляют смотреть прямо. Лицо Кабурова обеспокоенное, бледное в свете фар, перепуганное; он смотрит на меня и что-то говорит, а до меня доходит лишь то, что больно уж щиплет правую бровь. Коснувшись её кончиками пальцев и посмотрев на них, я увидел что-то светло-красное, в секунды смываемое дождём, и запоздало понял, что это кровь. – Мирослав! – меня наотмашь ударили по щеке, и я удивлённо уставился на Кешу. – Ты в порядке? Он обхватил моё лицо руками, вглядываясь в него в попытке увидеть что-то, говорящее о моём состоянии. – Да, – прохрипел я, сам не замечая, насколько ужасно звучит голос. – Только бровь расшиб, кажется… Ещё мгновение парень взволнованно смотрел на меня, а после крепко притиснул к себе, положив ладонь на затылок. Я неловко взмахнул руками, кажется, наступил ему на ногу, и замер. – Господи, как же ты меня напугал, – прошептал Кеша, проведя носом по моей щеке. Одна мысль прострелила мозг, отдаваясь болезненной вспышкой, заставляя меня, ошарашенного, оттолкнуть ничего не понимающего Кабурова от себя. Чёрт-чёрт-чёрт!.. – Собака! – закричал я, озираясь по сторонам. – Я слышал удар, я сбил её! – Мир, успокойся… – пробормотал парень, пытаясь подойти ко мне, но я осёк его: – Ты не понимаешь! Я мог убить её! – Ты мог убить себя, идиот! – не выдержав, прокричал он, но я уже не слушал его. Увидев какой-то ком, я в панике кинулся к нему, по дороге упав в грязь, потому что от резкого движения мир пошатнулся перед глазами. На мёртвой траве лежала крупная собака – грязная, непонятно какого цвета. На задней её лапе я даже сейчас видел тёмные блестящие пятна, однако, к моему облегчению, тощие рёбра животного быстро опускались и поднимались. Громко дышащий Кеша остановился около и выругался. – Помоги донести её, – не терпящим возражений тоном произнёс я, хотя сам не знал, что должен делать. Как донесли пса до дома – не помню. Пришёл я в себя, когда он, изредка приоткрывая глаза, свернулся на диване, предусмотрительно покрытом старым пледом, а Кеша сказал перепугано вскрикнувшей домработнице позвонить какому-то Алексею – видимо, знакомому ветеренару. Меня схватили за отсыревший рукав и снова развернули. – С тобой всё в порядке? – повторил Кеша, всё такой же бледный, но уже не столь обеспокоенный. Я опустил глаза и закивал. Парень снова порывисто прижал меня к себе. По телу прокатилась волна облегчения, по всему организму разошлось приятное, умиротворяющее тепло, а я вдруг как-то отстранённо, как-то словно в недоумении подумал: зачем я ему изменил? Обхватив за плечи, Кеша отвёл меня на кухню и, задумчиво поглядев на батарею различных бутылок, плеснул нам обоим водки. Я выпил не глядя и пододвинул, чтобы он налил ещё. Уж не знаю, сколько рюмок я в себя опрокинул, но ничего не произошло, разве что стало чуть поспокойнее. Воцарившуюся тишину, нарушаемую только сочувствующими вздохами и причитаниями домработницы, никто из нас не стремился прервать хоть одной фразой. Когда приехал ветеринар, я молча выслушал его слова, не задерживая на них и толику внимания, догнав только, что у пса перелом, и что сейчас его увезут, а приехать за ним можно будет завтра. Кеша помог мужчине унести животное, а я всё так же продолжал сидеть на кухню, тупо глядя в стену перед собой. – Что с моей машиной? – спросил я, стоило Кабурову появиться рядом. – Я вызвал эвакуатор. – И? – Переночуй здесь. Я поднялся решительно, и меня снова зашатало. – Нет, – отрезал я, но Кеша только подхватил меня под локоть и повёл в сторону ванны. – Не обсуждается. Хочешь – поговорим обо всём завтра, – остановившись около домработницы и вручив меня в её маленькие полные руки, он распорядился: – Отведите, пожалуйста, юношу до ванной, а потом уложите спать. И приглядывайте, чтобы он не грохнулся в обморок ненароком. Я остановился и вгляделся в его лицо: осунувшееся, серое, хмурое. Чёрт знает, как выглядел я сам, мне было не до этого, но наверняка не лучше. Быть может, желание спорить никуда и не ушло, но мир гудел, качался, пытался расплыться, и я прекрасно понимал, что сил на отстаивание своей позиции у меня нет. Да и в принципе глупо это было, я и впрямь чувствовал себя паршиво, а потому, сникнув, я отвернулся, смотря сквозь массивную лестницу. – А чёрт с вами, пошли вы все нахер, – пробормотал я, и покорно последовал за женщиной наверх.