Крошечные люди

      Дочерна испила последние капли крови внезапно сверкнувшая молния войны юго-западного ветра. Засеяны навек изувеченные остатки мертвой земли едким свинцом, да щедро политы равной родимой кровью. Суховей поднимает в воздух кисло-сладкий запах железа выталкивая изо рта последние слюни. Язык больно трётся и шуршит о поверхность неба, намертво прилипая к нему. Жестокий голод ползет по Хутор окраины Тель-Вар. Руки его, до предела обтянутые кожей, изъеденной язвами, тянутся по миру, сдавливают трепещущие сердечки варулендцев. Уварушка, очередной раз падая от дуновений ветра, представлял голод большим, посиневшим и опухшим человеком. Его твердые пальцы, налитые мерзкой коричневой кровью, раздирают земную твердь, бешено вертятся окаянные. Голод раздирает свое раздутое брюхо, ползя в людские хаты, чтобы принести смерть. Каждую ночь Уварушка дрожал, боясь, что голод насмерть стиснет его маленькую головушку, заберет к себе.       У Уварушки отекшие, пухлые, мешковатой формы ноги-сардельки. Сдутый, обвисший живот. Под грудиной проглядывают сквозь тонкую едва ли непрозрачную кожицу ребра. Сморщенная кожа, больше походит на кору умирающего дерева. Туго обтянутые руки, пальцы-деревяшки, которые, кажется, уже невозможно согнуть. Когда Увару берет что-то в руки, то кровь медленно приливает к его ладошкам. Там, где чуть ранее образовались ямки от взятого предмета, болючими волдырями бухнет желудевая кровь. Глаза проваливаются в очернелые впадины на личике. Щеки уже давно пропали, оставив лишь безобразную кожу, будто рыбью только без чешуи, облепившую маленький череп. От роду Уварушке двенадцать лет. Не было во рту и хлебной крошки, покрытой плесенью, уже с четвертый месяц.       Ранним утром, когда солнечный диск лишь начинал свое тяжкое восхождение, озаряя хуторские дороги зеленоватым туманом, у омертвелого термитника, изъеденного Уварушкиной семьей, что недалеко от плетня из осиновых веток, померла соседская беременная кошка. Недоглядели те кормилицу. Кто-то из оголодавших детей пырнул перочинным ножиком несостоявшуюся мать, да удержать от слабости не смог. Убегло животное помирать подальше от обидчика. А кошка тяжелая, брюхо ее полно и кругло. На сносях та кошка была. Несла хозяевам «урожай».       Уварушка, на ватных ногах не удержался и упал. На коленях, как зверь дикой, с улыбкой на лице пополз до кошки. Тяжелая была животина. Пустит дите в рану руки — достанет четырех котят. Обрадуется, хрипло завизжит, смеясь. Перетаскает по двое котят в дом, разорвет тельце отцовым ножом, зарывшись в теплую кровь по кисть, да тоже кучками в дом перетаскает. Семья у Уварушки большая. Мама, сестра старшая и младший брат. Отец на заработках умер. Под пулю при взятии говорят попал. Уварушка ночами завидовал ему, а после опомнившись пускал скупые слезы, тяня тяжелые руки к небу и звал его тихо.       В обед умер младший брат Уварушки, походивший на маленькую кудрявую обезьяну. Глубокие лесостепные глаза его с холодом закрылись. Объелся тонковолокнистой кошатины почти без жиру, лег в дневной сон. Тормошит его мать, а он уже окоченел, медленно зеленеет. Сестра предлагала съесть, да мать, что ползала лишь из одной комнаты в другую, слабо ударила девушку по ноге, бурча недоброе слово.       Так и пошли они к могильнику хуторскому. Уварушка тянет за кучерявую, маленькую голову, еле держа, сестра за дубовые ноги берется. Дернулся труп от судороги, Уварушка и уронил тот, тихо взгвизгнул. Сестра лишь злобно прошипела, да наказала брату в поле идти, травы хоть какой набрать чтоб брюхо набить. Сама младшего за ноги, как тряпичную куклу, волоком потащила. Уже вечером, когда шатаясь от легкого ветра, изъеденный мошкарой, плелся Уварушка домой, у соседского участка его заметил дитенок по мельче. Кривит недобрую лыбу и смеется. — Ува, а Ува, знаешь у нас кошка на сносях была, так Вува из дома у леса ее порезал, а удержать не смог! А потом их собака кошку сцапала, а мама моя ее за это сцапала! — Увару прислонился к плетнику и затих. Вкусно запахло от виноградных лоз, окутавших изгородь. — А Урава вашего дикая собака из могильника отрыла и выжрала, знал? Собака голодная видать была, не только живот выжрала, но и руки с лицом обкусала. Наверное, от того, что Урава у вас был махонький! — Передернуло Увару. Отвернулся он от мальчишки и поплелся к дому, а тот ему во след голосит голосит: — Ува, а Ува, мама моя мне толковала, что те, кто подать на гробский мир Вару не заплатил, того черти застенные в загробном мире бить будут! Слышал ты об этом, Ува?! А Вару то больше нет, значит брата твоего рвать будут! — Увару затыкает свои уши пучками надранных трав, и даже заползшие на голову жучки с тех уже не пугают.

***

      Прошагали долгих две недели. Дома тихо. Лишь мать, что пятый день не может встать, тихо стонет на полу, да сестра шаткими зубами постукивает, жуя ошметки замоченной коры от усталости, а Уварушке кушать больно. По всему рту ранки расползлись, кровь идет не переставая, на губах, на слизистой и на десне пляшут белоснежные царапины огненными вилами. Зубы мальчонки шатаются, страшно их даже облизывать, да что там, страшно языком шевелить. Постоянное, странное ощущение будто сжимаешь во рту лист железа бьет по шатким зубкам. Голова Увару тяжелая, парнишка периодически отдыхает, переваливая ее то на одно плечико, то на другое, пока кожа не заболит. — Шел бы ты, Ува, за корой, мать отпаивать надо, худо ей. — Девушка вздыхает, опирается на стену, боится, что если сядет, то уже не поднимется. Глянул Уварушка в окно и горестно вздохнул. — Сестренка, не смогу. Ветер увалит меня. — Скоро и до нас доберется увозчая машина. Слыхала я от кума твоего, что в городе машина уже увезла часть детей, может и тебе повезет. Ты только доживи. — А ты? — А я не пройду, да и как мамку то нашу бросить? — Хмурая улыбка сестры немного пугала. — Ты, Ува, сиди или хотя бы у порога травы нарви. Я пойду к лесу, надергаю коры.       Но пошла Уварушкина сестрица не кору дергать. Знала, что не дойдет. Не сама умрет, так собаки помогут. Вместо этого выждала девица, когда зажиточный сосед пойдет к полудохлым своим батракам, что впроголодь, за яйцо с ноготок да корешок какой, ему землю пашут. Залезла за порог, хотела утащить пару картошин, да учуяла какую-то полу помойную баланду в печи посытнее. Заплыли ее глаза, запустила она руки прямо в печь, завизжала тихо и жалобно, но котелок вынула. То Уварушка в окно своей хаты видал. Выпила немного, да там же и увалилась спать. Сосед так ее и нашел. Долго таскал за волосы, бил кочергой, наступал ногой на низ живота, кидал по углам. А вечером видел Уварушка, как сосед, теня за ноги сестренку его, кинул ту в выгребную яму, да поверх свалил перегнивших очисток.       Ночью же, когда ветер стих и слезы высохли, сам Уварушка наведался в соседский погреб и тихо вынес два кувшина молока. Напоил мать и напился сам. На все расспросы отвечал, что сестра в лес ушла. Ночью мать стали мухи облеплять, удалось Увару нескольких поймать, и на заре ушел он попытать счастье в рыбалке. Днем пришел тот самый сосед к матушке Увару. Громко хлопнул дверью хаты, улыбнулся. Женщина лежит, молчит. Думает тот, что оголодала, радуется. — Я чего к тебе пожаловал то, Руива. Дочь у меня есть, выдавать вот собираюсь ее, а преданое, дурья бошка проиграл, стыдно зятю ничего не предложить. Так вот, ты хату продавать не собираешься ль? Щедро отсыплю тебе гречихи, накормишь семью. Хату не сразу возьму, а как свадьба будет, так что до свадьбы живите здесь. — В ответ молчание, лишь мухи пуще слетелись на тело. Приподнял мужик женщину. Мервая. Заорет, кубарем вывалится из хаты, а на встречу ему Уварушка. Объяснились они. Зол дитятко на соседа. Да делать нечего. — Гречихи мне твоей не надо. Давай лучше, я к тебе в работу пойду. Кормить меня будешь пока машина не приедет, а как приедет уберусь с глаз твоих, дом тебе будет. Меня в нем уже ничего не держит. Мать ночью заснула, сестра, видимо, по дороге в лес. Один я остался беспризорником.

***

      Пожалел Ува, что работать к соседу пошел еще не раз. За малейший проступок получал он кулаком прямо по головушке своей, плетью по спине, синеющим рукам да ногам. Лишь дочь соседская, что так напоминала сестру была ласкова. Таскала ему объедки с богатого стола. — Ува, давно ль ты мылся? Несет от тебя. — Очередной раз отдавая объедки хлопотала девица. — Я больше хочу… — Вылизывая миску до чиста смотрит на девушку. — Помойся, чай принесу. — Да мылся я! Я есть хочу, жалко тебе еще хоть собачьих объедков кинуть, жадюга? — Ты чего грызешь, да вынесу я их, как батько уйдет, тише ты… И все же, почему так несет от тебя. — Меня твой отче плугом шатал, да ногами, после жара припекла, вот и воняю. Жуки да черви в голове завелись. — Тыкнул тот в рану. Раздвинула девушка густую копну волос и ахнула. Живую детину опарыши жрут, да жуки непонятные у раны ползают, кожу омертвелую жрут. Застонала та и отпрянуло. — Ты чего?! — По-детски кличет Ува. — Если пугают, то залей мне спирту туда, они ведь помрут тогда? Если я смогу их выковырять, то обязательно поделюсь, ты меня за монстра не держи! — С половину дня вытаскивала девушка шилом червей с головы Увы, жизнь ему спасала.

***

      На свадьбу той Уварушка не попал, приехала машина. Строгий солдат грубо поднял его острием автомата в кузов, случайно чуть не удушив. В машине деток с его хутора всего пятеро, включая него. До отказа набита машина детьми. Водитель меняет перчатки, пугающе улыбается, смотря на кузов, закуривает. — Скоро людьми станете. Покумекают ваши головки для господина Дункеля, детки. — Кидает сигару в сухую траву и хлопает дверью. Машина трогается. Никто варулендцев не жалует, везут как скот куда-то вдаль, но Уварушка счастлив. Звезды вязнут в его болотистых глазах.