Крошечные люди

      Забытое, неправильное кладбище с искривлёнными оградками, местами даже и без них, поросшее всякого рода сорняками, которые овили дешёвые кресты, сколоченные на последние гроши абы как. Варулендские кладбища сильно отличались от стройных, парадных зонтопийских некрополей. Склепы «зозиков» чином повыше были строгие, богатые и всем своим видом напоминали маленькие дворцы-футляры. Религиозное торжество смерти над жизнью окутывало бездушный порядок. Наши же братские могильники были мне всегда роднее. Что-то неясное и необычайное было в том, как, казалось бы, не принятые миром цветов, но сильные и живучие сорняки окутывали эти ветхие кресты. Я люблю сорняки за их стремление к жизни, за то, как они прорываются сквозь самые неблагоприятные условия, заполняя собой пространство. Наши кладбища — торжество жизни над смертью и никак иначе.       Когда же очи вновь обводили взглядом могилу сестры, то чувство торжества медленно утихало, клубком нити сливаясь со сплошным шумом в моей голове. Сердце тяжелело, а чувства были смущены. Помню как сейчас, нас разлучили на кануне прощального воскресенья. Мне было лет десять, может одиннадцать, не помню уж, давно это было. Нас, варулендцев оставшихся без всего, было решено перевоспитать. Горько я плакал, когда узнал, что дома перевоспитания будут разделены на мужской и женский для поддержания морали, когда понял, что сестры больше не увижу.       Однако вот я здесь, смотрю на эту неприглядную, кривую металлическую вставку в середине креста. С трудом то ли от ржавости механизма, то ли от тряски в руках, отодвигаю маленькую крышечку и вздыхаю над ее фотографией. Она цвела и была счастлива. Глаза ее искрились, как сгорающие в костре щепки. Строгое, мешковатые платье исправительного дома смотрелось на ней легким облачком. Она выросла, сильно выросла. Признаться честно, я даже не сразу ее узнал. Сестра. Та задира-забияка, которая сцеплялись со мной в играх, которая лучше всех дралась на деревянных мечах, которая хрюкала и визжала громче любой свиньи, при том пугающе гогоча. Ничей взгляд не светился желанием обуздать эту жизнь так же ярко.

***

Вурра Ветретягова.

      Попав ребенком в тягостный имперский мир господина Дункеля, она сильно отличалась от остальных воспитанниц. Запуганные девочки не могли понять ее уверенности, желания быть ярче всех, бесстрашия перед лицом идеологических садисток-воспитательниц. Сколько бы раз и как бы жестоко ее не пороли, Вурра все продолжала гоготать с улыбкой на лице, пугая своих надзирательниц до спертого дыханья. Ее вечное неугомонное веселье, боевой характер так тщательно скрыли ото всех тот миг, когда из «девочки-обезьяны», как ласково звали ее педагоги, она расцвела в Венеру Боттичелли. Ее безнравственная красота была неопровержима. Аккуратные, круглые черты лица, тонкий стан, широкие, но не потерявшие изящества плечи, длинные ноги, на которых она так красиво носилась по залам, как никто не мог, пышная, будто голубиная, грудь и губы, налитые вишневым соком с кровью, а волосы пышные, не знающие никаких заколок.       Так одновременно ярко и незаметно обратилась она девушкой, и поползла за ней недобрая молва. Мол она ветрена, бегают за ней уличные мальчишки на прогулках, клянутся в любви, мол груба она с ними и с тем же непорядочно приветлива, что в тайне поклонники кружат ей голову и жить уже без такого внимания она не сможет, что ради смеха, однажды покушалась на свою жизнь перед одним особо настойчивым поклонником.       В последний месяц своей коротенькой жизни, Вурра, как ругались на нее педагоги «совсем уж распоясалась» и «забыла про пояса». В очередной августовский день, оделась она совсем открыто. Платье едва закрывало половину изящной икры и лучшие туфельки, которые притащили ей влюбленные офицеры-дурачки, красовались на маленьких, тонких ножках-лепестках.       И вдруг, как гром среди ясного неба, терпение одной из наицеломудрейшихся воспитаниц, как и ее важное чувство собственной, нравственной красоты, было уязвлено. Тогда, не колеблясь, глядя сверху вниз, она решила пристыдить негодницу. ─ Всевидящий Дункель, накажет вас за такое непотребство, вы ведь уже не ребенок. ─ Тогда уж не такой он и всемилостивый. ─ Усмехнулась Ветретягова и обратилась к ней на их родном диалекте, что было категорически запрещено. ─ Не перебивайте, я еще не закончила. Но вы ведь и не замужняя дама, чтобы радовать супруга своей красой. ─ Вурра вздохнула, прикрыла глаза и пусто задумалась. ─ Верно, я ведь просто дама, хотя нет, пока еще просто женщина да… ─ Она сперто выдохнула и поправила короткие волосы. Их вновь отстригли за неповиновение. ─ Хотите узнать кто тому виной? Офицер из бригады проверяющих. Меня отдали ему поиграться. Закрыли нас и вышли. ─ После этого, девушка поспешно удалилась.       Последние дни своей жизни она страдала от некого отравления. Ее рвало, как же хорошо, что через неделю один из ухажеров заколол ее в одну из их ночных прогулок.       Это был немолодой зонтопийский офицер — Зосиф Мартышкотрудов, нетипично неотёсанного и некультурного вида, с пожухлым мелким взглядом. Ему нравилась компания молодой и веселой девушки, ведь так он чувствовал, что и сам на время молодеет. На допросе не чувствовал вины, лишь горестную обиду за то, как жестоко его обманули, как завлеки в сладкие надежды о чистом браке. Более того заявил, что в день убийства, когда они были уже далеко от всех, Вурра вдруг бросила на пол букет ее любимых цветов — маков, которые он так долго искал по всем магазинам и с пустого места заявила, что он ей противен, противен, как и все зонтопийцы, как все военные, что она устала притворяться что любит его, что ее «шутливое издевательство» над ним уже не приносит ей радости, что он гадок, беден и неприемлемо стар для нее.        В доказательство своего втоптанного в грунт достоинства, тот предоставил страницу из маленькой записной книжки Вурры, где она расписала в подробностях, как месье Мартышкотрудов ей надоел, как гадок, как плох в поцелуях и как дурно от него пахнет. Однако… Что было на другой стороне? На которую следователь Зотик Ручкашлепов обратил внимание уже много после. «Если вы это читаете, то возможно мой план исполнился, а может быть и нет. Вы читали когда-нибудь «Бесприданницу» Зонтровского? Так вот, я не согласна. Нет утешения в том, чтобы быть дорогой вещью, если вы все еще вещь в глазах других. Простите, что использовала вас, но вы, в силу своего характера подошли на эту роль лучше всех.»

***

      И я смотрел на букет увядающих, растоптанных маков, оставленный убийцей на ее могиле, и долго думал. Искал ее с того момента, как выпустился и вот нашел. Не такой встречи я ждал, но… Может так она наконец обретет покой от этого несправедливого мира?