Дом Звездного Купола

Ариэн давно скрылась за горизонтом, сквозь серые сумерки начинали просвечивать звезды. Нельо вернулся с охоты на орков смертельно уставшим и сидел на своей кровати, с трудом распуская ремни и снимая броню. Протез был уже отброшен на сундук, а натертая им культя предательски ныла. Протез делал Куруфин, и хотя он уже был поврежден и натирал, исправлять его не позволялось никому. Расстегивать ремни левой рукой было неловко даже после многих лет практики, но принимать помощь Нельяфинвэ Майтимо не любил и позволить себе такого не мог. Справившись, наконец, с надоевшей броней, он небрежно разбросал сапоги по комнате и растянулся на кровати. На сегодня все. Уставать было приятно. Тишина укутала его пушистым серым одеялом и стала затягивать во владения Ирмо, но в самый важный момент, когда все тело уже охватил сонный паралич, а сознание готово было провалиться в блаженную пустоту, вала предал его. Зазвенела тяжелая черная цепь, со всех сторон послышалось мерзкое шипение орков, из темноты выступили их отвратительные морды, вынырнул из глубин памяти ужасный гул голоса Мелькора, от которого что-то противно опускалось в душе, перед внутренним взором встали пустые, черные глаза, в которых уже давно не было света и жизни, а над ними сияли, словно насмехаясь, три камня, самых прекрасных во всей Арде. Все тело пронзила жгучая боль. «Валар, неужели я здесь останусь? Неужели я больше не увижу света и свободы?» Нельо вскинулся с постели и сел, пытаясь отдышаться. «Все хорошо, я дома, я уже дома» — говорил он себе, но это мало помогало: сердце колотилось под самым горлом, ночная рубашка взмокла и прилипла к холодной спине. «Да неужели это никогда не кончится?! Я все еще боюсь его!» Он в ярости сорвал с себя и скомкал отвратительное свидетельство собственной трусости, сменил рубашку, накинул меховой плащ и вышел на стену крепости проветриться. Тирион взошел на небо и его искрящиеся лучи покрыли все вокруг неверным, призрачным светом. И брат, сидевший на мелорне, тоже переливался и сиял в этом свете, от чего его темные волосы виделись седыми, словно он породнился с Элу Тинголом, а серебристые струны арфы, по которым скользили тонкие пальцы, казались сделанными из дождевых струй. Арфа журчала тихо, чисто и высоко. Нельо подошел ближе и пристроился рядом слушать, потому что пела арфа о Валиноре. О свете древ, о тихом, ласковом море, о золотом городе на холме и белоснежном дворце. О белых лебедях, Валар, о лебедях Альквалондэ. Эту мелодию брат дописал сразу после того, как их нежные белые крылья пожрал огонь. Кано играл долго, и Нельо не смел мешать ему, а просто стоял и слушал, затаив дыхание. Но музыка через некоторое время все равно утихла. — Опять не спишь, торонья? — спросил Кано, обернувшись. — Ты же знаешь, я часто не сплю по ночам. Ты устал? Поиграл бы еще. — Прости. Настроение вылилось, — Кано спрыгнул с мелорна, — хочешь, я тебе приготовлю отвар? Иначе ты себя в Мандос загонишь, торонья, это уже третья ночь подряд без сна. — Не надобно, от него голова тяжелой делается. — От отсутствия сна голова легче точно не будет, — заметил Кано, но брат упрямо мотнул рыжими волосами. Кано вздохнул. Вот уж чего, а упрямства и глупой гордости старшему брату явно досталось с избытком. — Ты давно не отдыхал, — начал он снова, — Давай поедем на реку. Ты проведешь хотя бы день без доспехов и оружия. И мальчики будут рады, они так любят воду. Нельо скривился. Мальчики теперь постоянно присутствовали в речи и мыслях брата. Не то, чтобы Феаноринг их ненавидел, ненавидеть детей он органически не мог, не ощущал в себе таких сил, но страшно раздражался, когда встречал их в крепости. Они знали это. Мальчишки были умными и старались не попадаться ему на глаза. Но Кано, он полностью утонул в их детских делах и шалостях. Проводил с ними все свободное время, пел с ними песни, учил играть на арфе, читал с ними книги и учил квенья, тому самому, за который так боролся их отец. Майтимо передергивало, когда он слышал, как синдарские мальчики коверкают его на свой лад, но все же он, не признаваясь себе в этом, гордился братом, потому что успехи его воспитанников становились все более явными, а речь — все более чистой. Но этих отцовских нежностей, которые позволял себе Кано, когда брал детей на колени, целовал в лоб на ночь, проверял, как они спят и долго гладил по волосам, — этого Майтимо не понимал и принять не мог. Увидев его гримасу, Кано поджал губы, пожал плечами и собрался уходить, но старший задержал его за плечо: — Я не против, чтобы мальчики искупались, просто… Кано, это не твои дети. — В данный момент — мои. Ими больше никто не интересуется, — в голосе младшего уже прорывалось раздражение. — В данный момент наши камни тоже находятся у Моргота. Но принадлежат они нашему отцу, — фыркнул Майтимо. — Сравнивать камни и детей — это так похоже на вас обоих, — Кано сбросил его руку с плеча, — Однако, моих, — сделал ударение на этом слове, — моих детей нельзя положить в шкатулку и спрятать где-нибудь, чтобы они тебя не раздражали. Это не камни, а две маленькие души, которые чувствуют так же, как мы с тобой, и которые так же сильно любят меня, как и я — их. — Кано, я ведь не об этом… — в голосе старшего было столько мягкости, что раздражение Кано улетучилось, — Вряд ли кто-то отнимет их у тебя, но ведь это только пока… А потом они вырастут, и все вспомнят, Кано. Однажды они скажут: это вы разрушили наш дом, это вы загнали в море нашу мать. И тебе будет очень больно, понимаешь? Поэтому я и говорю тебе: будь для них добрым наставником, если хочешь, но прекрати играть в семью. Рано или поздно игра закончится. Когда они вырастут, то не будут нам благодарны, поверь мне, и не станут считать тебя отцом. Лицо Кано потемнело: — Ну и пусть. Они сейчас дарят мне радость, а я им — заботу и не рассчитываю ни на что больше. А когда они вырастут… Они все равно поступят так, как захотят. — Но с твоей душой, Кано… Что будет с твоей душой? Брат не ответил, просто пожал плечами, как показалось Майтимо, довольно безразлично, и ушел со стены, захватив арфу. Погода портилась, Итиль скрылся за тучами, стал накрапывать дождь. Мелкая морось усеяла стену, но Нельо продолжал смотреть со стены вниз и думать о том странном положении, в котором оказались Феаноринги, оставив у себя маленьких детей Элвинг. Это дело нужно было пресечь еще в Гаванях, но там, когда Майтимо увидел две испуганные, заплаканные мордашки, и маленькие ручки, уже вцепившиеся в плащ брата, то подумал только об одном: как они сейчас будут кричать, если попытаться оторвать и увести их. Тогда он дал слабину, просто не чувствовал в себе сил вынести детские крики, и в результате сейчас в Амон-Эреб растут два сирионских лорда, которые по всем правилам вообще-то смертельные враги. «Когда-нибудь, — подумал он, — мы оба ужасно пожалеем об этом. Но исправлять что-то сейчас уже поздно. Пусть хотя бы не я сделаю больно брату». Дождь пошел уже сильнее и пришлось возвращаться в спальню. Нельо улегся со вздохом. Брат был прав, это была третья бессонная ночь. Мучительные видения превращали сон в пытку, но силы будут нужны завтра, возможно, на охоте, возможно — в бою. Придется спать и мучиться. Он закрыл глаза и попросил: «Вала Ирмо, смилуйся, дай мне забвение. Неужто я не заслужил покоя хотя бы на эту ночь?» — тяжело всхлипнул, в глазах стало тепло и влажно. Но, когда поднял голову, то торопливо вытер глаза и сощурился: дверь в спальню была открыта и в проеме, в полоске лунного света стояла маленькая фигурка в ночной рубашке. — Что ты тут делаешь? — нарочито строгим голосом спросил Нельо, чтобы скрыть дрожь в нем, — Кто разрешил входить ко мне? — Я принес вам пить, милорд. Вы же хотите пить? Пить Майтимо захотелось немедленно, он взял из рук мальчика кубок, выпил залпом яблочный сок, поблагодарил кивком и после спросил: — Ты, разумеется, Элерондо? Ребенок тихо засмеялся: — Верно. Откуда вы знаете? — У нас два младших брата — близнецы. Я умею различать. Кроме того, у тебя и голос отличается. Элронд кивнул: — Амбаруссар. Кано рассказывал. Нельо фыркнул: — Что он тебе еще рассказал? Мальчик мотнул головой: — Ничего. Он плачет, когда поет о них. — Это верно. Ну, ступай. — Я пришел помочь. Вы плохо спите, милорд, я помогу. Внутри у Нельо закипело раздражение: — Это тебе Кано рассказал? — Нет же. Я, — он улыбнулся, — немного дружу с Ирмо. — Глупости. Ты его даже не видел никогда, а я видел. — Совсем не обязательно видеть, я его слышу, а он меня, — голос мальчика зазвучал печально, — Не обязательно видеть слезы, чтобы услышать, как плачет ваша fea в плену темных видений. Нельо не успел сказать никакую колкость в ответ, голос мальчика углубился и стал гулким и совершенно не детским, как будто чужим: — Ложитесь, — приказал он, и Нельо не ослушался, сам не отдавая себе отчета, почему. Он опустил голову на подушку. Элронд сел рядом, подобрал ноги с холодного пола и осторожно прошелся ладонью по рыжим космам феаноринга: — Засыпайте. Вас не потревожат ни мертвые, ни призраки, я позабочусь об этом, спите, Майтимо, вам так нужно отдохнуть. Ладонь засветилась зеленоватым, нежным светом, так же загорелись глаза, и ласковое тепло распространилось от мальчика во все стороны. Нельо вдруг охватила такая жажда этого света и тепла, что он потянулся к ребенку почти неосознанно, положил голову ему на колени, взялся за другую руку. — Все будет хорошо, — сказал Элронд уже своим обычным голосом, чуть ниже и мягче, чем у брата, — Через некоторое время вы уснете и сегодня не приснится ничего страшного. — Ты и правда этим владеешь? — спросил Нельо уже сонным голосом. — Я всегда успокаиваю брата. Лежите спокойно и не мешайте работать. Нельо чувствовал, что тьма еще шевелится по углам и готова напасть, но свежий и сильный поток, исходящий от мальчика, не давал ей сделать ничего. Она бессильно шипела и свивалась где-то далеко, как змея в углу. Вдруг, уже в погасающем сознании, сверкнули три камня, пустые, безжизненные глаза, и гулкий, тяжелый голос сказал: «Не думай, что за тобой будет последнее слово. Он мой!», но напоролся на уверенный и резкий ответ: «Не мое будет слово последнее, но лорда Нельо ты не получишь, черный враг мира». И тот снова скрылся в глубинах памяти Майтимо, который окончательно расслабился, вытянувшись во весь свой огромный рост под куполом защищающей его силы и уснул тут же, глубоко и спокойно, как спят бесконечно утомленные. Древа Валар, вспыхнувшие вдруг во сне, напоили светом дитя Амана и остановили время. Майтимо долго сидел под ними, любуясь переливами Телпериона и рядом, плечо в плечо, сидел Финьо. Они улыбнулись друг другу и ничего не сказали, только смотрели вместе на качающиеся блестящие листья и слушали их мелодичный перезвон. Майтимо проснулся уже под утро, за окном серели смутные сумерки, ладья Ариэн еще не появлялась на горизонте. Подняв голову с колен Элронда, с удивлением обнаружил, что ребенок до сих пор не спит, светящиеся глаза смотрят бодро, а теплые руки только что выпутались из его пушистых волос. — Дитя… Ты все еще сторожишь меня… Я, должно быть, отлежал тебе все ноги, неудобно ведь было? — Нельо был смущен. — Мне было прекрасно, а вы спали, как будто впервые в жизни, — мальчик улыбнулся, глаза погасли, маленькие пальчики прошлись по щеке, все еще хранившей следы шрамов, и тут только Нельо почувствовал, что все лицо мокрое. — Я плакал? — удивленно спросил он. — Слезы текли и текли, — печально отозвался Элронд, — но вы улыбались, и я решил, что лучше не будить. — Мне было хорошо, — Майтимо вытер лицо ладонью, — Я так давно не видел Древа Валар, что, кажется, успел забыть, как они прекрасны. — Однажды вы их еще увидите, — тихо сказал Элронд, но Нельо вздохнул: — Нет, дитя. Древ больше нет, Моргот погубил их навсегда, а Финьо, то есть нолдорана Фингона, я увижу только в Чертогах Мандоса. — Я не сделал хуже? — ласковые серые глаза смотрели встревоженно. — Нет, Элерондо, ты не сделал хуже, ты нашел одно из самых теплых моих воспоминаний и слезы мои были теплыми. Я больше не чувствую темной угрозы, только светлую печаль, — Майтимо обеспокоенно взглянул на него: — Тебе тоже поспать не мешает, дитя. — Тогда я пойду, — Элронд собрался спрыгнуть с постели, но Нельо удержал его, положив правую руку на колени. — Погоди, — он содрогнулся, представив ледяные полы в коридоре и выстуженную за ночь постельку, — останься со мной, там холодно. Только не вертись, ладно? Элронд радостно шмыгнул под одеяло, прижался к его теплому боку, еще несколько раз погладил культю правой руки. — Если она будет болеть, скажите мне. — Ты так уверен в себе… Все можешь? — Не все, — мальчик вздохнул, — я не могу вернуть вам вашего друга и братьев, не могу вернуть себе nana. Я много чего не могу. Но кое-что я умею. — Ты всегда таким был? — Не знаю, — худенькие плечи недоуменно поднялись, -, наверное, всегда, просто раньше этого не знал. — Твоя мать тебе не рассказывала? У нее была бабушка, Лютиэн… Она тоже много чего могла, усыпила Моргота, например. — Ага, — Элронд закрыл утомленные глаза, — и умерла вместе с Береном. Но nana еще не знала, что я могу. Я ей не говорил. — Неужели? — Она всегда была как будто в тревоге, понимаете? Ждала ada, бегала на пристань… Она бы разволновалась, если бы я рассказал, что слышу Валар. — Ты их всегда слышишь? — Конечно, нет, я бы с ума сошел. Только когда они сами велят слушать себя или я, например, прошу их поговорить со мной. — Ты скучаешь, когда они с тобой не говорят? Элронд, не открывая глаз, так же повел плечом: — Как сказать… Не знаю… Иногда скучаю. Больше всего я люблю Ирмо Лориэна и Эстэ. С ними хорошо и спокойно, они не пугают меня. Ирмо может показать все, что угодно, я просил его, он мне показывал, как ada плывет на белом корабле. Манвэ, он… Иногда мне страшно с ним, он говорит страшные вещи… Он мне говорил, что вы придете. Майтимо подкинуло на постели: — И ты… Что ты сделал? Элронд сел рядом с ним, подобрал ноги и опустив на них голову, закрылся руками. Долго молчал. — Я сказал nana. Она ничего не ответила. Она тоже знала… — Ты… очень боялся? Мы тебя напугали? — Очень. Манвэ сказал, что вы хотите, и что вы, возможно, убьете, — голос задрожал, — Я просил nana, так ее просил… Но она никогда не отдала бы камень, ни за что. Даже за нас. Она его любила больше всего на свете… — А ты его любил? — голос буквально сорвался на скулеж побитой собаки. Майтимо ненавидел сам себя, но не мог перестать спрашивать, слишком близко это касалось его сейчас, слишком близко сидел этот непостижимый ребенок. — Я любил nana, — выдохнул Элронд совсем тихо, но Майтимо дернулся и отвернулся, будто плетью стегнули по лицу. — Ложись, дитя, — сказал он через пару минут, придя в себя, — Иначе Кано мне голову отвинтит за то, что я тебе спать не даю, — он протянул руки, и Элронд позволил взять себя, обнял тонкими ручонками его могучую шею и уткнулся в плечо. Они легли вместе, Нельо подставил ему правую руку, а левой нежно погладил шелковистые волосы, — Засыпай, пусть тебе приснятся сады Лориэна, где Ирмо поведет тебя и покажет все чудеса: как поют цветы и дышат деревья, как танцуют в реке золотые рыбки и какие сказки рассказывают на ночь белки своим бельчатам. Как ночью в небе шепчутся звезды и о чем шумят зеленые листья, как звенят лесные колокольчики и светится роса. Спи, доверчивый котенок. Элронд еще несколько раз вздохнул, а потом снова открыл глаза, но уже не моргал и дыхание стало ровным, тихим и глубоким. «Спи, сероглазый котенок»