Чудо

- Валенсия Эвансон! – раздался яростный возглас и отразился раскатистым эхом по округе. Девочка, слегка выгнувшись назад, застыла посреди дороги и медленно повернулась. Воспитательница разъяренно помахала кулаками перед ее лицом и, отвесив ей, тяжелый удар по затылку, потащила ее за собой, крепко вцепившись в капюшон потрепанной черной куртки. Всю дорогу девочка изнеможенно всхлипывала и недовольно бурчала нечто нецензурное. В ее речи легко было заметить грубость, черствость, холодность. Она говорила отрывисто, громко и крайне возмущенно, что дополнялось угрожающими жестами. За последние пятьсот метров она раз шесть упорно пыталась вырваться и норовила снова убежать, снова вдохнуть горьковатый запах свободы, однако воспитательница, привыкшая к подобным выходкам, держалась за нее мертвой хваткой. Семнадцать лет назад на пороге одного из самых больших детских домов, на окраине города, молодая повариха обнаружила небольшой сверток, который часто дрожал и едва слышно плакал. Новорожденная девочка сильно замерзла и, когда ее принесли в дом, уложили ближе к камину, от которого ласковыми потоками разливалось тепло, она громко чихнула. Так по-детски и так нелепо. С этого момента она почти не переставала болеть. Возможно, слабый иммунитет скоро свел бы ее в могилу, если бы не редчайшая забота воспитателей. Они обожали девочку и питали к ней только искренние чувства, однако Валенсии Эвансон (как было указано на свертке) не удалось оправдать их надежд: совсем скоро маленький ангелок обратился в разбойницу и стал проклятьем для всех, в том числе и выходивших ее работников детского дома. Особую ненависть она испытывала к другим детям. Ее чрезмерный эгоизм не давал им жить. Тяжелее всего приходилось тем, кого селили с ней в одной комнате: им доставались самые яростные всплески ее агрессивных эмоций. В одиннадцать лет она впервые сбежала. Ее никогда не переставала покидать наивная мечта - встретить мать. Этого человека она любила всем своим черствым сердцем, даже не зная. Она упрямо отказывалась верить в то, что мама могла бросить ее просто так. Она была уверена: на то была весомая причина и когда она, наконец, отыщет ее, она обязательно все ей расскажет. В этом она была такой же, как все. Отличало лишь одно: они рано или поздно сдавались, она – нет. Кроме призрачного образа неведомого ей человека, она не испытывала симпатии ни к кому более. Она всегда замыкалась в себе, окутываясь оболочкой злости и безразличия, из нее вырывалась только ненависть – никаких других чувств. Она никогда не понимала, куда должна бежать и откуда начать свои поиски. О матери ей не было известно ничего, кроме фамилии. Хотя она могла принадлежать кому угодно: отцу, тете, бабушке или же просто являлась выдуманной. Однако своим имени и фамилии Валенсия придавала огромное значение, никогда не позволяя кому-либо разлучать эти две части ее собственного «я» или сокращать их. В их звучании она пыталась отыскать недосягаемую для себя тайну. Однако все чаще понимала одно: это всего лишь два слова. Это увеличивало ее злобность по отношению к жизни, она чувствовала себя бесконечно одинокой и совсем беззащитной. Никто и догадываться не мог, что порой, ночами, уткнувшись в подушку, гроза всех воспитанников рыдала, словно новорождённый младенец. Ей было действительно больно. Она не была совершенно бессердечной, какой ее считали, но маска обиды умело скрывала ее лучшие качества под непроглядной пеленой. Она выдавала на обозрение лишь опустошенного монстра, бесконечно стремящегося к свободе, которой он никак не мог понять. С годами жажда свободы обращалась в своеобразную игру. Каждым очередным побегом, она, словно пыталась доказать свою неоспоримую правоту, пыталась выставить себя сильной и гордой. Ее вновь и вновь находили, хватали за руки и приводили к «домашнему очагу», на что она лишь нагло улыбалась, придумывая иной способ улизнуть отсюда. Она всем телом, каждой своей клеточкой ненавидела эти прозябшие стены с жухлыми коричневыми обоями, выбеленный потолок и, предательски скрипящий под ногами деревянный пол, покрытый грубыми коврами. Она презирала большое окно в половину стены, через которое лился теплый прозрачный свет, рассеиваясь по комнате туманным облаком, но самое большое чувство отвращения у нее вызывала картина, покосившись висевшая на стене: две девочки в черно-белых тонах, стоявшие спиной к зрителю, крепко держались за руки. Этот жест символизировал дружбу. Друг – это второй человек, после матери, которого у Валенсии никогда не было. В общем, она являлась явным противником отношений с кем-либо в стенах детского дома, ей не симпатизировали люди, пропитанные здешней атмосферой, ей больше нравились собеседники, которые упоенно твердили об их семейном пикнике в прошлое воскресенье или о том, как мама кормила их малиновым вареньем, когда они простудились. Она хотела чувствовать то же, что и они, она хотела быть такой же, как они – нормальной. Каждое утро она просыпалась со скверной мыслью, что вся ее жизнь – не жуткий кошмар, а всего-навсего суровая реальность. Она одевалась очень медленно, хрипло проклиная противно пищащий будильник, небрежно связывала волосы потрепанной лентой, абсолютно пренебрегая возможностью их расчесывать, и угрюмо брела в ванную, шаркая по полу тапками. В перерывах между этим она окрикивала соседа по комнате грубым оскорблением и, нередко, ударяла его за то, что он мешается под ногами или, чего хуже взял одну из ее неприкасаемых вещей, что всегда раздражало ее. Если вещь дали ей в руки – она принадлежала ей, а значит, никто другой не имел права посягать на владение или, хотя бы пользование этой вещью без ее законного разрешения, которое она не выдала бы и под страхом смертной казни. Неугомонная собственница и эгоистка. Именно такой она всегда была и оставалась неизменно. Что касалось последующего распорядка дня, он проходил в том же враждебном духе – ничто не могло повлиять на смену ее характера и настроения. Девизом ее жизни, пожалуй, бесконечно оставалось: «Нет людям и их диктатуре!» И раз уж возникла мысль о диктатуре, стоит отметить, что она относилась к числу тех, кто не признавал никаких видов командования над своей персоной, предпочитая неограниченную свободу действий. Она нередко прибегала к непослушанию и нарушению установленных правил и принципов. В этом она вкушала некий азарт. Ей нравилось не соответствовать привычным критериям, и она довольно ухмылялась, когда кто-то упрекал ее в этом. Она была невыносима. То утро началось, так же, как и все остальные, разве что сегодня она не вынашивала еще плана побега. Ее фантазия иссякала, а прибегать к чему-то испытанному ей было совестно. В столовой стоял галдеж. Сотни воспитанников, неустанно говорили о чем-то с набитыми ртами. С каждого столика раздавалось несколько непохожих друг на друга голосов: от приземистого баса и до звонкого писка, вместе они сливались в сводящий с ума шум. Валенсия к тому привыкла. Она была одной из немного числа тех, кто молчал. Так, в основном вели себя новички, вырванные из привычной жизни по велению судьбы. Однако Валенсия никогда не считала себя частью этой осточертевшей ей толпы. Поэтому принимала участие лишь в спорах и пререканиях. Лето стояло в самом разгаре. Солнце, еще не совсем поднявшееся с горизонта пробивалось сквозь тонкие шторы столовой и слепило глаза тем, кто находился здесь. Девочка недовольно фыркнула, прикрыв лицо рукой и медленно потягивая чай из большой белой кружки. Она сидела совершенно одна: никто не решался составлять ей компанию, чему она была достаточно рада. Но вдруг, неожиданно для нее некое хрупкое существо опустилось на стул рядом и угрюмо опустило голову на деревянный стол. Валенсия уставилась на нее в недоумении. После пары минут молчания, она недовольно ткнула ее пальцем в плечо. Девочка рядом застонала. «Проваливай!» - приказным тоном прошипела Валенсия и толкнула девочку с такой силой, что стул под той пошатнулся, на что она лишь нехотя подняла голову и устало взглянула в ее огромные от удивления глаза. Девочке на вид было лет тринадцать. Она была бледная, словно мраморная, с осунувшимся личиком и слегка впалыми зелеными глазами. И она смотрела на нее с легкой улыбкой, в которой таилась нелепая надежда. Валенсия криво оскалилась и, отвернувшись, вернулась к чаю, который теперь совсем остыл. Девочка неуверенно подвинула свою порцию пирога к Валенсии и в ожидании заглянула в ее вновь и вновь расширяющиеся глаза. Когда та, наконец, повернулась, она безучастно воскликнула: «Я все равно не голодна!» Валенсия схватила кусок и грубо запихала его в рот изумленной малышки, после чего с криком «Жуй!», удалилась из столовой. Девочка, медленно пережевывая пирог, оглянулась в ее сторону. Ей было непонятно ее поведение. Она была им напугана. Сидевшие рядом воспитанники заливались смехом. «Эй, новенькая! Не связывайся с ней!» - мальчишка расхохотался, его друзья ловко подхватили этот смех, и он эхом прокатился по столовой. Валенсия уткнулась в подушку и отчаянно закричала. «Извини», - послышался за спиной робкий голосок. Это была она. Валенсия вскочила с кровати и, схватив малышку за плечи, принялась угрожающе трясти ее, недоумевая, почему она все это терпит, почему молчит и почему это странное существо, черт возьми, так ласково смотрит?