Чудо

Мелоди запихала в рот вторую порцию клубничного мороженного, наслаждаясь его леденящим вкусом и приторным ароматом. Мать с улыбкой посмотрела на свое довольное дитя и погладила девочку по голове: «Будешь еще?» Мелоди кивнула. «Горло не заболит?» - обеспокоилась мать. «Нет-нет, что ты», - весело заявила Мелоди, выскабливая ложечкой то, что осталось на краях чашки. Ей всегда позволяли все. Все, чего она хотела, даже то, что было бы, казалось, лишним. Все потому, что она была единственным ребенком в семье. Ее мать больше не могла иметь детей и потому, родители почти обожествляли подаренное им свыше дитя. Они неустанно любовалась ее живеньким личиком и крупными горящими зелеными глазами. Они были безумно влюблены в каждую черточку ее лица, будто изображенного искусным художником, они дышали ею. И Мелоди благодарно восхищалась ими в ответ, она мило шептала: «Я люблю тебя», когда ложилась спать и ласково целовала их на прощание, когда те направлялись на работу. В этой семье всегда царила безоблачная идиллия, властвовало Солнце, до одного дня. 14 августа. Этот день ей не забыть никогда. Он высечен на сердце болью воспоминаний, жаждой невозможного шага в прошлое. Ранним утром они всей семьей собрались к бабушке в поселок, что бывало довольно часто, почти каждые выходные. В салоне черного «пассата» пропахло дорогими сигаретами, которые отец Мелоди заглатывал с невообразимой жадностью, вкушая ароматные колечки дыма. Девочка изредка покашливала и тогда мать с упреком смотрела на него, на что он лишь виновато улыбался ей в ответ, не выпуская с рук заветный яд. Он вечно веселился. Вот и теперь он улыбался Мелоди с фотографии. Совсем живой. Она могла рассмотреть каждую морщинку в его сияющем лице, могла заметить, что правый уголок его губ был вздернут немного сильнее, чем левый, могла почувствовать его теплое дыхание на своем плече. Однако в надежде оборачиваясь, она находила лишь старого ленивого кота, мирно похрапывающего на спинке дивана. Его усы мерно двигались в такт его хриплым вздохам, а хвост недовольно метался из стороны в сторону. Мелоди выбросила фотографию в сторону, обняла колени и, опустив на них голову, разрыдалась. Ей никогда не было еще так больно. Отец с измятого листка бумаги продолжал улыбаться. Искренне, самодовольно. На самом деле он не улыбнется больше никогда. По дороге в больницу она молчала. Не произносила ни слова. И даже не плакала. Лишь с каждой минутой становилась все бледнее. Глаза почти не моргали и лишь изредка их зрачки поворачивались в сторону окна, за которым мелькала тонкая вереница песчаных сельских дорог. Медсестра сострадающе держала ее за руку и едва слышно всхлипывала. Она понимала, что теперь будет с ребенком, лишенным родителей. Она надеялась лишь на то, что кто-то из родных приютит ее. На похоронах она крепко прижимала к себе маленький рыдающий комок, ее страхи становились реальностью. Совсем скоро Мелоди лишилась последнего близкого человека. Вслед за своей любимой дочерью, разбившейся на машине вместе с мужем, ушла и мать – бабушка малышки. Девочка осталась одна. Опустошенная, лишенная силы чувствовать и любить, с иссякшей возможностью плакать. Власти определили ее в областной детский дом. Они не смогли бы сделать для нее большего, даже понимая, что это вконец сломит ее. Растопчет все ее человеческие чувства и простые детские радости, которыми она так привыкла жить. Они не были безучастны, у них всего лишь не было иного выхода. *** Наверное, это маленькое существо, трепещущее всем своим, озябшим от страха, телом чем-то не приглянулось воспитательнице, а может просто эта комната была последней пустовавшей: Мелоди поселили вместе с Валенсией, соединив две разные стихии: поникший лед и возбужденный огонь, соединив то, что нельзя было соединять. Слишком рискованно и небезопасно для малышки, однако такой необдуманный поступок был совершен. И хрупкий ангел неуверенной поступью шагнул в искрящуюся ненавистью жизнь Валенсии, жизнь, которую нельзя было нарушать. Она ворвалась в нее с милым личиком, бесконечным терпением и искренней любовью. Она была полна нежности и ласки – того, чего так страшился неистовый тиран, того, в чем он так нуждался. Это утро застало Мелоди врасплох. Оно было перенасыщено событиями, которые все же не вызвали у нее никаких чувств. Теперь она стояла посреди глухого коридора, свет в который попадал лишь через крохотное оконце где-то в правом верхнем углу, и отчужденно наблюдала за суетой, просачивающейся сквозь щелку большой грубой двери. За ней располагалась столовая. Оживленная толпа детей разных возрастов, но все озлобленные, пустые, сломленные. Она боялась чувствовать себя частью их серого мира, однако сейчас именно он стал ее неразлучной реальностью. В углу столовой девочка сразу приметила пустое место, несмотря на тесноту в помещении рядом с одной из воспитанниц никого не было. Она сидела в гордом одиночестве, кампанию ей составляла лишь белая чашка. Мелоди легко улыбнулась, улыбнулась через себя, переборов всю боль, все отчаяние, все разочарование, улыбнулась изо всех сил, чтобы не выдать страданий, терзающих ее изнутри, и осторожно двинулась к изгою, отстраненному ото всех в своем укромном углу. Трясущейся рукой она подвинула стул и взгромоздилась на него, подогнув под себя ногу. Внезапно нахлынувшая горесть повалила ее на стол, выдав всю ее слабость, и ей пришлось зарыться в собственных волосах, чтобы спрятать слезы. Одиночка вела себя грубо, только Мелоди было не до нее. Она никак не могла справиться с чувствами и эмоциями, так предательски одолевшими ее. Когда она, наконец, взяла себя в руки она взглянула в глаза враждебной незнакомки, отразив в них всю фальшивую нежность и дружелюбность, какую только могла. Однако, как только их взгляды соприкоснулись, Мелоди словно пронзила некая невидимая нить, за которой тянулись прозрачные крылья надежды. Она робко подвинула свой завтрак к одиночке, сделав вид, что всего лишь не голодна. Однако ее желудок слегка завывал что-то отдаленно напоминающее марсельезу, но она всеми силами пыталась сделать хоть что-то приятное этому мило-злобному существу. В ее груди затрепетала необъяснимая нежность к тому, кто только что причинил ей боль. Она не могла понять этого, хотя и не пыталась. Ей нравилось это странное чувство. Оно возвращало ее к жизни. Когда Мелоди зашла в свою комнату, она обнаружила недавнюю одиночку, которая, уткнувшись в подушку, кричала что-то невнятное. Девочка сглотнула слюну. Осознание того, что одиночка была ее соседкой по комнате ее одновременно и пугало, и радовало, и она никак не могла определиться, какое из этих чувств пересиливало. Увидев ее, девочка поднялась с кровати и хищно ринулась к ней. Она злобно схватила ее и, осыпав вихрем из грубых слов, прижала к стене. Ее сильные руки отчаянно сотрясали это маленькое хрупкой тельце, но Мелоди терпеливо молчала, она не могла возразить ей, не могла оскорбить ее тем более. Кажется, одиночку это еще больше взбесило. Она занесла руку и со всех сил ударила ладонью по побелевшей щеке. Мелоди изнеможенно рухнула на пол и заплакала. Ее слезы холодными потоками умывали, горящее от удара, лицо. Одиночка властно склонилась над ней и самодовольно усмехнулась. Мелоди сжалась под ее моральным натиском и, еле сдерживая слезы, всмотрелась в ее, пылающее от ненависти, лицо. Бледные губы слегка раскрылись, словно она хотела что-то сказать, но слова не могли сорваться с языка, словно их что-то держало. Крепко, как руки одиночки, впивающиеся в ее запястья. Мелоди покорно опустила голову, приготовившись к очередному удару, однако девочка медлила и лишь крепче сжимала запястья, словно боялась отпустить этого крохотного ангела, посланного ей за все ее страдания, которых никто не мог видеть, и только она могла прочувствовать их всем своим черствым сердцем. Теперь в ней зародился страх потерять ее, появившуюся столь внезапно, ведь столь же внезапно она могла и исчезнуть – раствориться призрачной прохладой среди, бурлящей огнем, жизни. Мелоди очень тревожно спала, то и дело вздрагивала, дергалась и стонала, порой принималась плакать и даже кричать. Валенсия сидела на краю ее кровати. Ей и вовсе не спалось. Она нервно теребила огненные пряди волос малышки и поглаживала ее по голове, пытаясь успокоить. Этой ночью в ней проснулись человеческие чувства, такие, как дружелюбие, сострадание, нежность и может, даже любовь. Мелоди потянулась и сладко зевнула. Ее пышные ресницы распахнулись, и в глаза прорезался резкий солнечный свет. Валенсия сидела совсем рядом, сжимая ее руку, и не отводила от нее глаз. «Доброе утро», - ласково прошептала она, и ее лицо просияло искренней улыбкой. «Доброе», - коротко отрезала Валенсия. «Меня зовут Мелоди Уорэлин. Для тебя просто Мелоди», - представилась девочка, сообразив, что знакомства вчера явно не состоялось. «Валенсия Эвансон. Просто нельзя», - она не смиряла тона, что ничуть не настораживало малышку, так искренне тянувшуюся к своему злостному тирану. «Можно я буду называть тебя просто Валли?» - мягко спросила девочка. Какое нахальство! Мало того, она пренебрегает ее фамилией, так еще и искажает имя! Неслыханно! Валенсия злобно зашипела. Она, как уже говорилось, не терпела подобного: «Можно!» - внезапно вскрикнула она и, отпустив руку малышки, выскользнула из комнаты, скрывшись в темноте коридора. «Валли», - мечтательно пропела малышка и укуталась с головой в теплое одеяло, представляя, будто это крепкие объятия одиночки сжимают ее. Воображение изобразило ей картину безмятежного мира, в котором тиран ласково улыбался ей и трепетно целовал в распахнутые губы. Девочка на минуту остепенилась. Целовал? Валенсия сползла по стене и опустилась на пол возле двери. Валли. Это слово не покидало ее. Оно бурлило в ее сознании снова и снова. Она никак не могла понять, почему позволила ей называть себя так, ведь никому раньше не позволяла. Чем она была особенней других? Мелоди уткнулась холодными губами в подушку, недоумевая от мысли, постигшей ее. Ее окутывал страх. Целовал?