Девочка со сглазами

      — Джинни! Как ты могла! Что я тебе всегда говорил? Мало ли кто или что может прикинуться добрым и понимающим! Как можно идти на поводу у того, кого совсем не знаешь! Почему ты не показала дневник мне или маме? Такая подозрительная вещь! Ясно же, что она полна чёрной магии!       Мистер Уизли выглядел по-настоящему, до седых волос напуганным. Интересно, что кричал на меня именно этот добродушный с виду мужчинка с залысинами, а не Молли Уизли, от которой этого можно было ожидать. Молли стояла позади мужа, у камина, бледная, с мокрыми от слёз щеками и трясущимися руками, потерянная. Только что мне едва удалось вырваться из железной хватки этих рук, прижимающих меня к пышной груди.       Я нервно потёрла веснушки на белых запястьях, будто от этого они могли исчезнуть, и украдкой покосилась на Гарри. Видно было, что он не хотел подставлять меня, но рассказать о дневнике всё же пришлось. Я своими руками положила его на стол в кабинете декана, пред светлы очи Дамблдора — самого представительного и впечатляющего старика из всех, что мне доводилось видеть в жизни. Высокий, выше шести футов ростом, худощавый, с длиннющими серебряными волосами и бородой, одетый в тёмно-фиолетовую мантию, расшитую звёздами. Никакого налёта хрупкости и немощности, присущего старости, не было и в помине. А таких живых ироничных глаз, искрящихся голубизной, не у каждого юноши встретишь.       Хотя сейчас он выглядел серьёзным. Глаза сквозь стёкла очков-полумесяцев с величайшим интересом изучали мокрый дневник с прожжёнными страницами.       — Изумительно, — сказал он, когда впервые его увидел. — Да, Том Риддл несомненно был одним из самых одарённых учеников Хогвартса.       Мистер Уизли тем временем не унимался. Кажется он, как и все прочие, не заметил внутренней подмены в дочери. Я решила, что чем больше буду молчать, тем меньше всего испорчу, поэтому глядела в пол и стойко сносила выговор. Глупостей наделала, конечно, Джинни, но изображать вину и раскаяние придётся мне.       А ещё я боялась выдать себя неосторожным словом. Здесь все говорили на британском, который отличался от канадского-американского, к которым я была привычна. К тому же мистер Уизли, в отличие, например, от Дамблдора, произношение которого было очень классическим, а фразы литературными (так мог бы выражаться персонаж книг, скажем, Чарльза Диккенса) говорил на каком-то из диалектов южных графств. Гарри и Рон в силу возраста говорили достаточно просто, их понять было нетрудно, а вот уровнем выше начинались сложности.       Судьбу Джинни фактически решил Дамблдор. Он обладал всеми качествами персоны, одно появление которой способно сместить центр тяжести комнаты. Утяжелённые его авторитетом слова возымели на всех присутствующих успокаивающий и несколько отрезвляющий эффект:       — Артур, мисс Уизли следует немедленно отправить в больничное крыло. На её долю выпало несоразмерно тяжёлое испытание. Ни о каком наказании и не может быть и речи. Волшебники гораздо старше её бывали обмануты лордом Волдемортом.       Вот так. Во всём виноват коварный Волдеморт, а Джинни ничего не делала, она маленькая девочка и у неё лапки.       И ведь не поспоришь.       При упоминании этого имени лица взрослых, включая профессора МакГонагалл, дрогнули, но сразу же смягчились. Мистер Уизли с какой-то вымученностью смежил веки, Молли снова вцепилась в меня, будто боясь потерять, точно так же, как недавно Рон. Похоже, у них это что-то семейное.       Да, «что-то семейное», съехидничала совесть. «Любовь» называется. Слышала о таком? Они-то думают, что ты их сестра и дочь.       Если до этого мне было просто плохо и тревожно от всего свалившегося на голову, то после этой мысли стало совсем паршиво.       Дамблдор прошёлся до двери и открыл её.       — Джинни нужен отдых. Крепкий сон и ещё, пожалуй, кружка горячего шоколада. Лекарство не менее действенное, чем иные зелья, — добавил он уже веселее и подмигнул. — Мадам Помфри ещё не спит — она сейчас раздаёт сок мандрагоры. С уверенностью могу сказать, что жертвы василиска придут в себя с минуты на минуту.       — Значит, Гермиона скоро будет в порядке! — обрадовался Рон.       — Всё худшее позади, — кивнул Дамблдор.       Миссис Уизли повела меня из кабинета, мистер Уизли, который никак не мог опомниться, побрёл следом. Коридор за дверью тонул во мраке, разгоняемом факелами в руках горгулий, охраняющих проход. Повеяло холодом, с моей мантии на пол тихо капнула вода.       — А где… — подбирая слова, робко начала я, вспомнив кое о чём важном. — А вы не знаете, где моя палочка? Кажется, я потеряла её…       — Вот же она, у меня, милая, — миссис Уизли спохватилась и вытянула из кармана мантии тонкое рыжеватое древце. — Профессор МакГонагалл принесла. Мы так и подумали, что ты была не в себе, когда пропала: как бы ты в здравом уме оставила её в спальне!       Она утёрла ладонью мокрые щёки и вновь громко всхлипнула. Артур приобнял жену за плечи.       Я со страхом и трепетом поглядела на волшебный инструмент в своей руке. Вот это да! Неужели настоящая? Она казалась тёплой, удобной и… дружелюбной?       Кабинет МакГонагалл располагался в одной из башен-эркеров, витые ступеньки вывели нас оттуда в главный корпус замка, на второй этаж.       Замок поражал. В первую очередь — своими размерами. Все немногочисленные замки и крепости, которые мне доводилось посещать в качестве туриста раньше, казались игрушечными по сравнению с этой громадиной. Те, кто строили его, на мелочи не разменивались. Не знаю уж, на сколько учеников он был рассчитан, но по ощущениям, возникшим, когда я выглянула в окно башни, здесь в случае нужды могло бы разместиться население небольшого города. Высоченные потолки, высоченные окна (футов двадцать!), пропускающие лунный свет, кое-где с вкраплениями витражей, сводчатые аркады переходов, горгульи, доспехи, бесчисленное количество свечей и факелов, которое не могли позволить себе маггловские замки, не имеющие в распоряжении армию домовых эльфов, способную присматривать за ними. А движущиеся лестницы и живые портреты чего стоили! Время было позднее, но никто на них не спал: все перешёптывались и провожали нас взглядами. Жутковатое ощущение, особенно если подумать, что все эти люди давно умерли. Не говоря уже о привидениях.       Больничное крыло располагалось тут же, на втором этаже, из него в коридор сочился мягкий сливочный свет. Дамблдор был прав, здесь царило оживление: пожилая дама в чепце и белом фартуке кружила между отгороженными ширмами кроватями с подносом стаканов и поила их содержимым пациентов, пухлая седая ведьма в горчичной мантии ей подсобляла, придерживала под спину светловолосую девушку лет шестнадцати. Она, как и большинство пациентов, лежала в неестественной позе, будто гиперреалистичная восковая фигура, глаза широко распахнуты и заморожены в эмоции ужаса.       При виде нас обе дамы ахнули. Мистер Уизли тут же принялся объяснять ситуацию мадам Помфри, а Молли усадила меня на ближайшую пустующую кровать и помогла стащить мокрую мантию. Под мантией оказалась школьная форма. Тёмно-серый пуловер с треугольным вырезом для галстука, белая рубашка, чёрная юбка в складку. Ещё Джинни носила толстые колготы и старомодные школьные туфли весьма поношенного вида. Всё мокрое до нитки.       — Я поняла, Артур, сейчас обследую девочку. Помона, вы продолжайте поить мисс Клируотер, она уже должна будет прийти в себя… Какая радость, какая радость! Мы уже боялись, что девочку не удастся найти. Но каким, позвольте, образом…       — Кхм… мистер Поттер…       — Ох уж мне этот мистер Поттер! — мадам Помфри не требовались другие объяснения. — Молли, дорогая, Минерва дала вам Умиротворяющий бальзам? Тогда посидите пока, посидите. Всё будет хорошо. Девочке просто нужен покой.       Мадам Помфри немного подсушила мою одежду заклинанием из палочки, капнула себе на ладонь какого-то зелья и втёрла мне в виски (по телу волной распространилось сильное тепло на грани с жаром) и велела переодеться в больничную пижаму.       Пациенты тем временем понемногу оживали. Когда я закончила с пижамой, светловолосая девушка, которую я заметила первой, уже сидела на кровати и неверяще себя ощупывала. По её хорошенькому лицу текли слёзы. Профессор Спраут поглаживала по спине мальчика с жёлто-чёрным галстуком, который сбивчиво ей что-то бормотал. Я с интересом присмотрелась к девочке лет тринадцати с копной густых каштановых кудрей, рассыпаных по подушке. Неужели Гермиона?       Догадка моя подтвердилась, когда в палату, держа под руку любопытно оглядывающегося Локхарта, зашёл Рон. Бросив несчастного на попечение мадам Помфри, он первым делом подлетел к девочке, загородив её от меня спиной. Но я всё равно успела заметить, как восковая рука на кровати слегка шевельнулась.       Миссис Уизли повторно разрыдалась и бросилась обнимать обоих.       Больничное крыло медленно, но верно наполнялось радостными возгласами. Я положила щёку на подушку и наблюдала, как отражаются в лакированном паркете тени всех этих счастливых людей.       Мистер Уизли принёс мне кружку, доверху заполненную горячим шоколадом.       — И это тоже выпей. Это зелье, чтобы тебе не снились кошмары и ты смогла полноценно отдохнуть, — погладил он меня по голове.       Какие кошмары, подумала я, но вспомнила василиска и решила не возражать. Лишним не будет.       Никто из окаменевших не догадывался, что через две койки от них лежит виновница их состояния и не обращал на меня внимания. Каждый, получив известие о том, что Тайная комната найдена, а чудище убито, спешил поскорее оказаться в своей гостиной, встретиться с друзьями. Наконец мадам Помфри удалось выпроводить даже мистера и миссис Уизли, не желавших оставлять меня, и когда дверь за их спинами закрылась, палата полностью опустела, не считая похрапывающего Локхарта. Только тогда я смогла по-настоящему расслабиться. Опустила маску с лица, вздохнула грустно. И тут же почувствовала, как рядом пристроилось одиночество, будто поджидало на соседней кровати. Сразу захотелось плакать — от беспомощности, страха перед неизвестностью, а ещё — от обиды за собственную участь в том мире. Я так и не поняла, что тогда произошло, хотя теперь уже очевидно, что без магии там не обошлось. Тот жуткий человек, которого я видела, заколдовал мой кулон так, чтобы он убил меня при касании. Возможно даже, перенёс сюда… Но зачем? Какой смысл? Что понадобилось волшебникам от простой магглы?       Кружка с горячим шоколадом ароматно дымилась на тумбочке, пить после зелья не хотелось, так что я просто лежала на кровати и вдыхала чарующий запах. За запотевшими стрельчатыми окнами синела шотландская ночь. У входа в крыло под потолком висел старинный фонарь, вокруг него порхали существа, которых я поначалу приняла за стрекоз, но теперь видела, что это крошечные феи. Изредка они издавали тихие стрекочущие звуки, похожие на перезвон драгоценностей в шкатулке. Звуки странным образом убаюкивали.       Может, зелье начинает действовать, подумала я и смежила веки…       Наутро проснулась вполне бодрой. Никаких следов разбитости или простуды, логичных с учётом того, что я половину прошлой ночи проходила в мокрой одежде по холодному замку, а до этого валялась на каменном полу подземелья бог весть сколько часов, не наблюдалось. Разбудили естественные позывы организма и, сунув ноги в холодные с ночи туфли, я побрела искать туалет. Было уже достаточно поздно, слепящий свет заливал окна, откуда-то из соседней залы доносилось звяканье посуды и скрип колёс обеденной больничной тележки. Долго искать туалет не пришлось, к нему вела дверь прямо из палаты. Здесь было светлое окно, заставленное растениями в заржавевших горшках, всего три кабинки и три раковины напротив со старинными изогнутыми медными кранами. Отвинтив один, чтобы помыть руки, я впервые взглянула в лицо своему отражению.       Девочка. Рыжая как костёр и как ведьмы, которых на этих кострах сжигали. Волосы не кучерявятся и не пушатся, прямые и послушные. У детей всегда хорошие волосы и кожа, и хоть Джинни уже, считай, двенадцать, на прыщи до сих пор ни намёка. Лицо как у лисички, светло-карие глаза, островатый нос весь в веснушках — медно-рыжих, как и у Рона.       Плеснув немного холодной воды в лицо, я потёрла его и замерла, уткнувшись плотно зажмуренными веками себе в ладони. За забранным решёткой окном чирикали птицы, голые лодыжки лизал замковый сквозняк. Я уже поняла, что это никакой не глюк и не сон. Но всё равно часть меня отказывалась верить.       Как и большинство людей моего времени, я весьма рациональна. Я не верю в Бога, Санта Клауса и гороскопы. Меня научили верить науке и своим глазам. И сейчас мои глаза показывали, что на самом деле я — двенадцатилетняя девочка по имени Джинни, а никакая не маггла из будущего, что именно это — реальность, а всё прочее просто вымысел больного, пережившего стресс сознания.        Но в то же время эта моя призма рациональности аж никак не накладывалась на факт существования магии, школ магии, мальчиков, убивающих василисков волшебными мечами, и душ тёмных магов, заключённых в дневники.       А значит ограничивающий фантазию «барьер рациональности» нужно снимать, пока о него досмерти не расшиблась вся моя психика. Отныне я уверую и в гороскопы, и в магию, и может даже в доброго бородатого деда, дарящего подарки детям…       — Эй, выше нос. Миллионы фанатов, не говоря уже об учёных, убили бы за возможность оказаться на твоём месте, — вслух сказала я самой себе, чтобы как-то внутренне приосаниться. — Возможно ты вообще первый человек, путешествующий между мирами. Интересно, это можно как-то монетизировать? Тьфу, нет, тогда же придется признаться. А мне что-то совсем этого не хочется.       Хорошо хоть я попала в англоязычную страну; не представляю, что бы делала, если бы оказалась где-нибудь в Африке или Китае. Что-то бы придумала, конечно, но тихо мимикрировать под окружающую среду уже не удалось бы. Не говоря уже о том, что я кое-что знаю о личности Джинни, в общих чертах, конечно, но это может мне помочь на первых порах.       Джинни. Миленькое имя. Я теперь вообще милая маленькая девочка. Охренеть, конечно.       И хоть я ещё не доросла до того возраста, чтобы начать задумываться, как бы помолодеть (скорее наоборот, не расставалась с паспортом), всё-таки отмотка назад на без малого семь лет вызвала скорее радостные чувства, чем нет. В самом деле, кто не хотел бы прожить некоторые неудачные периоды своей жизни заново, уже с накопленным опытом? В период пубертата я была редкостной дурой, если честно, и только относительно недавно поумнела.       Я задумчиво уставилась на себя в зеркало. О чем я сама думала в двенадцать лет? О компьютерных играх, дорогих шмотках, айфонах и остальных вещах, которых мне никогда не покупали, о том, как прогулять уроки и где бы раздобыть деньги на вредную еду. Море ерничанья, пессимизма и никакой сознательности.       У Джинни был похожий набор, только вместо увлечения компьютерными играми и обиды на родителей — невзаимная влюблённость в главного героя этой сказки и жуткие комплексы по поводу бедности. А ещё крестраж, медленно высасывающий из неё жизнь на протяжении всего учебного года, паника из-за пробелов в памяти и осознание, что она виновата в зверских нападениях на учеников.       М-да, воздержусь от поверхностных диагнозов, но толковый психолог тут бы не помешал. И не понятно, куда она по итогу делась, раз я заняла её место. Исчезла? Была поглощена Риддлом? Тогда почему она не вернулась, когда Гарри уничтожил крестраж?       То, что души людей (по крайней мере, волшебников) существуют и могут быть воплощены, доказывает существование призраков. Значит, душа Джинни должна была куда-то деться. Или она до сих пор внутри меня, просто я этого не чувствую?       Хотелось бы верить. Мне не нравилась мысль, что она была съедена крестражем или как-то ещё уничтожена. Никто не заслуживал такой участи и я уж точно не имела морального права занимать её место и жить её жизнь. Надо будет как-нибудь отыскать её и вернуть обратно. А до тех пор позаботиться, чтобы ей вообще было куда возвращаться.       Выписывать из больничного крыла меня пока никто не собирался, несмотря на уверения мадам Помфри, что ничего непоправимого не произошло и мне всего лишь нужен отдых. Я задалась вопросом, можно ли считать замену души на чужую непоправимым ущербом. И заметны ли такие изменения в принципе? То есть, если я не буду давать поводов сомневаться в себе, кому-то вообще придёт в голову, что я могу быть не той, за кого себя выдаю? Всё-таки это далеко не самая очевидная из возможных причин странного поведения Джинни Уизли после всего, что с ней произошло.       Календарь с танцующими гиппогрифами на стене сообщил, что сегодня двадцать девятое мая девяносто третьего года. Я как раз размышляла, сколько дней до летних каникул мне осталось провести в Хогвартсе и успею ли я побывать на занятиях, когда в палату заглянули посетители.       — Малышка Джин!       Я повернула голову и увидела две рыжие макушки, две пары хитрых синих глаз, под ними — две одинаковые чеширские улыбки. Два одинаковых тела одновременно плюхнулись на кровать по обоим бокам от меня, подмяв подушки. Одновременно закинули руки мне на плечи.       Они были неотличимы настолько, насколько это вообще возможно для живых людей. У них даже мимика была одинаковой. Тут определённо задействована какая-то магия.       — Братец Фордж, братец Дред, — важно кивнула я, ничем не выдав замешательства.       — Мы всё-всё понимаем, можешь не оправдываться, — начал один из близнецов, тот, что сидел слева.       — Ты ревнуешь, что только мы все эти годы приносили нашей семье столько хлопот и бесценных впечатлений… — продолжил правый.       — Это действительно огромная несправедливость, и мы согласны, что это нужно исправлять…       — И полностью поддерживаем идею разнообразить жизнь Хогвартса…       — …Но василиск?! — хором простонали они. — Ну никуда не годится, Джин. Слизерин — это так вульгарно.       — Вот если бы ты назвалась наследником Гриффиндора и натравливала на студентов, скажем, мантикору…       Я ухмыльнулась. Какие симпатяги. Они мне и в каноне больше всех нравились. А вживую от них ещё такой шальной вайб. Эх, вот почему я попала в Джинни, а не в Гермиону?… Хотя нет-нет, боже упаси, лучше в какую-нибудь Лаванду или Кэти Белл, которые не так важны для истории. Сюжетную роль Гермионы я бы не потянула.       — Ты вчера пропустила грандиозную пижамную вечеринку, — просвещали меня тем временем. — Преподаватели устроили ночной пир в честь наших оживших экспонатов.       — Хотя по отношению к Нику некорректно будет говорить «оживший»…       — Наверно решили, что они сильно проголодались за столько-то месяцев. Не припомню, чтобы нам раньше позволяли нажираться посреди ночи и сидеть в Большом зале до утра.       — А ещё присуждали по четыре сотни баллов за раз. Мы безнадёжно оторвались от других факультетов и теперь можем закинуть ноги на парты и плевать в потолок до конца года.       — И всё благодаря тебе! — снова хором пропели они.       — Благодаря Гарри, — поправила я, хотя и понимала, что братья это несерьёзно. Я догадалась, что они пытаются прощупать глубину депрессии сестры, в которую она должна бы упасть после произошедшего, и решила развеять возможные сомнения: — Ну или с чистой душой потерять сотню-другую, чтобы остальным факультетам не пришлось проигрывать с таким обидным разрывом.       Близнецы уставились на меня, медленно-медленно расплылись в одинаковых удивлённых улыбках и лишь потом взглянули друг на друга. Секунда — и лица их одновременно драматично исказились.       — Она выросла, Фредди, — трагическим шёпотом сообщил, по-видимому, Джордж.       Фред утёр воображаемую слезинку.       — Я знал, что это рано или поздно произойдёт, брат мой.       Парни выглядели до того растроганными, что я всерьёз забеспокоилась, не перегнула ли палку.       Хотя ладно. Я и не собиралась отыгрывать королеву драмы. Не хотелось торчать в больничной койке до конца учебного года, особенно когда имелись альтернативы в виде уроков магии. Вот к чему моя сущность стремилась всей душой!       Ведь правда, любой из моих оставленных в том мире знакомых, узнав, где я сейчас нахожусь, умер бы на месте от разрыва сердца, не выдержавшего осознания такой вселенской несправедливости. Все они, включая моего помешанного на фэнтези парня, не раздумывая пожертвовали бы мной, нашими отношениями и родной бабушкой, если бы была возможность оказаться на моём месте.       Эта мысль неожиданно серьёзно подняла настроение. Во мне вскипел энтузиазм, проснулся инстинкт исследователя. Пусть мне и предстоит вернуть тело Джинни, но до тех пор я просто обязана разведать и разнюхать как можно больше всего о волшебстве. Чтобы, если вдруг после смерти я попаду ещё куда-нибудь, мне было чем хвастаться каждому встречному. А если нет… ну, в принципе, после такого и умирать не жалко. Париж я уже видела, а здесь ставки на порядок выше. «Увидеть Хогвартс и умереть», как на счёт такого?       Хотя мне больше нравится: «Умереть — и увидеть Хогвартс». Это со мной уже произошло и формулировка предполагает наличие какого-никакого будущего.       Надеюсь, счастливого. Но и нескучное подойдёт.