Пляска тени в зеркалах

«Прошло несколько сотен лет, и люди забыли, как это было раньше. Они забыли, откуда взялись их детские стишки, и почему они запирают двери на ночь. Мы, ведьмаки, существуем для одного: работать в пыли и грязи, убивая чудовищ, с которыми простые люди справиться не могут.» — Эрланд из Ларвика, основатель Школы Грифона       Трактир «Цветок Офира» шумел, как шумит любой приличный новиградский трактир в тот период года, когда последний урожай уже убран, вечера становятся длиннее и холоднее, и городские жители тянутся к свежему элю, медовухе, свиным рулькам, квашеной капусте, хорошим историям, теплу каминов, играм в карты и кости, и безудержному, бесконечному желанию просадить на земные удовольствия всё то, что было скоплено за лето, и ещё не до конца потрачено на ярмарках и базарах.       Чем это заведение могло быть раньше понять было нельзя. Теперь тут устроился один сплошной разноцветный вертеп. Разбитый на кабинки, комнатки, зальчики, разграниченный перегородками, ширмами, шторками, занавесками — Цветок превратился в непроходимый лабиринт, в котором все измерения были нарушены. Не имелось здесь ни пола, ни потолка. Где-то смогли втиснуть комнат в два этажа, а где-то три. Какие-то дверки вели из виляющих тесных коридорчиков в номера размером с койку, а другие такие же — в подппольные помещения размером с приличное жилье; а третьи — и вовсе неизвестно куда.       Гудело тут дико: каждая комната, каждый закуток звучали на свой лад, а комнат — тысяча. Где-то плакали, где-то стонали, где-то смеялись, где-то пытались шептаться, где-то орали пьяные песни, а где-то выли от ужаса. Вот какой общий голос был у Цветка: как у чертей хор.       Ну и, конечно, женщины. То ли честные куртизантки, то ли игривые трактирные разносчицы. И златовласые блондинки в платьях, и строгие в костюмах, и в воздушных чулках роковые, и студентки изящные; и просто вульгарных, без придумки — целая хоругвь. Сколько могло поместиться — ровно вот столько и поместилось. Все кричат, зовут, поют, скользят меж столов в трактирной дымке — из табачного дыма и благовоний, разнося угощения, напитки или просто демонстрируют себя, взгляд арканят, у каждой времени в обрез: на один змеиный бросок.       И во всей этой безумной кутерьме человеческих желаний, страстей, мимолетных связей и радостей, в тени одной из ширм, освещаемые блеском нескольких свечей, словно заговорщики, сидели трое — бородатый великан, занимавший почти две трети стола, по-деловому важный краснолюд на специальной скамье, и моложавый поджарый брюнет, державшийся слегка разболтанно.       Бородач был огромен, широк в плечах, космат и хмур — словно, медведь. Впрочем, он и был медведем — по своей внутренней сути уж точно. Два ведьмачьих меча — явно выполненных под размеры хозяина — он прислонил к столу, а просторный меховой плащ, который вполне мог послужить небольшой палаткой, ведьмак небрежно бросил на скамью. Пластинчатая вороная бригантина едва сходилась на широкой груди и бычьей шее, и даже легкие кожаные наручи с кольчужными вставками казались сделанными, как минимум, под горного тролля. Неподвижное лицо, изрезанное прямыми линиями морщин, словно шрамами, могучий подбородок и рыжую, с проседью, бороду подсвечивали тлеющие угольки из раскуренной трубки, и, укрывающий грубые черты лица, дым превращал эту громадину в подобие древнего воина из сказаний о Сопряжении Сфер.       Сидевший рядом с гигантом краснолюд — Ринато Вивальди, вжимавшийся всем своим коренастым телом в угол, хорохорился и гладил благородную серебристую бороду, но выгляело это, скорее, забавно, чем профессионально — слишком уж габариты соседей были различны, и слишком уж бордовый деловой камзол и махровые мокасины контрастировали с видавшей виды то ли одеждой, то ли доспехами.       Ведьмак почесал могучую шею, позвякивая медальоном с головой медведя, и продолжил молча буравить взглядом темно-оранжевых с вертикальными зрачками глаз, сидящего напротив Тревора. Тревор поигрывал собственным медальоном с оскалившейся мордой лиса, и его ярко-изумрудные глаза смотрели на представителя другой школы с задором и интересом. Он в первые видел ведьмака из Школы Медведя, а слышал он о них столько невероятного и интригующего, что перекинуться парой слов с представителем именно этой части ведьмачьего цеха, было для него чем-то вроде маленького желания в бесконечном круговороте познания и приобретения опыта на Большаке. К сожалению Тревора, новый знакомый оказался по-деловому не болтлив и лаконичен, а в большинстве диалогов попросту необоснованно груб. Впрочем, этот факт не приводил молодого ведьмака Школы Лиса в отчаянье, ведь в ведьмачьих школах ни риторика, ни этикет не входили в перечень обязательных дисциплин.        — Гм-гм, — очень осторожно вмешался в этот немой разговор банкир. Он нацепил на крючковатый нос очки-половинки, и с абсолютно деловым видом рассматривал бумаги, вытянув их в руке, словно это были важнейшие в его жизни долговые обязательства.        — Мастера ведьмаки… Кхм-кхм, — продолжил он сухим, чуть надтреснутым голосом. — Мастера ведьмаки, если позволите… Да. Так вот. Если позволите. — Ринато разложил бумаги на столе, и, почти клюнув в них носом, принялся за чтение.       «Сей договор, заключенный между Берном с Ундвика, ведьмаком Школы Медведя, известным так же, как Чёрный Медведь, именуемым далее — заказчик, и Тревором де Орлаком из Харькова, ведьмаком Школы Лиса, именуемым далее — исполнитель, свидетельствует, что исполнитель обязуется выполнить заранее утвержденный заказ, текст которого прилагается к сему договору, и предложенный заказчиком. Заказчик не несёт ответственности за сопутствующие риски, ущерб здоровью, потерю жизни, либо порчу имущества движимого и недвижимого, которые могут быть получены в процессе выполнения заказа исполнителем.       Размер вознаграждения составляет сто пятьдесят новиградских крон, не подлежит обжалованию, и выплачивается только после предоставления исполнителем твёрдых доказательств об качественном исполнении контракта. Свидетелем и поручителем выполнения обязательств между сторонами выступает Банк Вивальди, непосредственным юридическим представителем Банка Вивальди — Ринато Вивальди. За свои услуги банк взымает по пять процентов комиссии, с округлением в большую сторону, в случае появления дробной части в итоговой комиссии. Договор выполнен в трех экземплярах, подписан исполнителем, поручителем и заказчиком, и предоставлен каждой из сторон.»        — Проценты, — пробасил Берн и выпустил клуб густого дыма прямо в лицо краснолюду. Тёмно-оранжевые звериные глаза превратились в щёлки. — Существует сто способов постричь овцу, и банки знают их все.       Ринато сложил очки в кожаный футляр, а сам футляр — во внутренний карман своего костюма. Он горделиво вздернул подбородок, подбоченился, и даже стал казаться больше:        — Любая работа должна быть оплачена, мастер ведьмак. Или, как говорил мой дядюшка: «Лучше монетой, чем репутацией». Что, верно, было принято им во внимание в махинациях с долговыми обязательствами реданских магнатов…        — Возможно, он решил, что репутация на чёрном рынке не хуже репутации на белом. Что не лишено смысла, — присоеденился к обсуждению Тревор, разглядывая ягодицы хорошенькой рыжей девушки, разносившей кубки с пивом и чарки с водкой.        — В черной бугхалтерии не мало белых мест, а в белой — черных, и ещё больше серых — в них обеих.       — Это тоже ваш дядюшка скзал?       — Нет, это уже я, — с достоинством ответил Ринато, поглаживая бороду и раскуривая собственную трубку. Он махнул трактирщику — три Махакамсих Эля, пожалуйста! — предвкушая извечно любимый всеми краснолюдами разговор — о политике, финансах и незаконных путях обогащения.        — А оттенок зависит от того, насколько потяжелел кошель прокурора?        — Не от тяжести его кошеля, но от цвета его кальсонов! — засмеялся Ринато.        — Вы меня пугаете, мастер банкир.        — Топором и добрым словом можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом, — подмигнул ему краснолюд. — К счастью, те времена варварства давно минули для моего клана, и сейчас мы оперируем, в основном, цифрами и золотом.        — И добрым словом?        — Это уж как получится.        — Трёп, — выплюнул Берн. Он вытряхнул пепел из трубки, забил новый, тут же раскурил.        — Почему же? — живо поинтересовался Тревор.        — Потому что репутация ведьмака не бывает чёрной или белой. Плохие ведьмаки долго не живут.        — Как будто хорошие умирают своей смертью, — пожал плечами Тревор.        — Хороших ещё несколько зим пытаются найти, чтобы предложить личный контракт, — Берн издал звук, который можно бы было принять за что-то среднее между смешком и рыком. — Ты бы знал об этом, если бы топотал большак с десятую часть того, что прожил я. И ты бы не терся перед зимовкой в Новиграде, когда вся нечисть догнивает после летней охоты или зализывает раны в таких глубоких норах, куда топляки срать не ходят.        — Но ведь именно благодаря этому я смог протянуть руку помощи собрату-ведьмаку! — язвительно ответил Тревор. Он давно понял — из-за того, что Берну пришлось искать себе подмену на его собственный контракт — старый ведьмак пребывал в весьма скверном расположении духа - ещё более скверном, чем славились ведьмаки Школы Медведя. Однако, заострять на этом тему ещё сильнее Тревору не хотелось, поэтому он поспешил сменить направление разговора:        — И где же по-вашему, мастер, стоит быть профессиональному ведьмаку перед зимовкой?       Берн снова издал подобие смешка, удивляясь столь глупому вопросу.        — Если не хочешь торчать в замке своей школы, то на Скеллиге. После летних набегов, у островитян кошели лопаются от золота, а дряни там водится столько, что можно охотится до самой весны. Тролли спускаются с гор в поисках пищи, у сирен приплод… А уж утопцев там… Как блядей на рынке в базарный день.        — Отчего же тогда вы, мастер Берн, сами, как вы выразились, торчите в Новиграде, — вмешался в разговор Ринато, отпивая из своей огромной кружки добрую половину пенящегося эля. — Где, чтобы найти какую-то нечисть, надо, если я правильно помню, залезть туда, куда топляки срать не ходят.        — Так уж вышло, что с островов до гор Амелл корабли по воздуху не летают.        — Значит, Новиград — лишь промежуточный пункт вашего путешествия?       Ведьмак кивнул.        — Ну, а вы? — Ринато обратился к Тревору. — Вы бы тоже не отказались от летающего корабля до каких-нибудь гор?        — Я бы не отказался от жирного заказа, чтобы потом хорошенько напиться в дым, прокутить ночь в борделе с какой-нибудь девкой, затем — опять напиться в дым, да так, чтобы не приходить в себя до самого Беллетейна.        — Угу-м… Угу-м., — краснолюд закивал. — Но, как я понимаю, с заказами сейчас не очень.        — Лишь только тот, который мне любезно предоставил добрый господин Берн.        — Что же это за бестия такая, для которой пришлось искать другого ведьмака, — в слух рассудил Ринато, залпом допивая свой эль, смачно отрыгнул и тут же закзал себе ещё.        — Моровая ведьма. — Процедил Берн. — Древняя, как Сопряжение Сфер, сука. Дрыхла, наверное, где-то жопе болот ни один десяток лет, пока какой-то кмет случайно не свалился в её склеп. Даже туманников жрет с костями. Я-то ей рожу подправил, но карга в долгу не осталась. До лета мечом махать не смогу. Был бы человеком, сдох бы от яда.       Краснолюд энергично закивал — да-да, непременно так!        — Именно поэтому — от Велена до Новиграда — лишь говно да кладбищенские бабы! — развеселился Тревор, наслаждаясь собственным элем. Махакамский эль, по его мнению, был важнейшим культурным вкладом в мировое сообщество после покера на костях и гвинта. — Край уныния и бедности!        — Вас послушать, господа ведьмаки, так везде не жопа, кроме как тут!        — Э! — Тревор поднял указательный палец к потолку. — Не мудрено! Порядки такие. В Редании людей сжигают во Славу Вечного Огня, в Офире — скармливают драконам, на Скеллиге — приносят в жертву богу-медведю. — Тревор прищурил свой кошачий глаз, рассматривая дно кружки. — Жопа — она везде, потому что люди — жестокие скоты. Вот был бы у нас край титек и вина, вместо края говна и кладбищенских баб!        — И что же тогда? — поинтересовался Ринато.        — Тогда я бы жаловался на недостаток титек и вина тамошним жителям вместо вас, господа.        — Язык у тебя не короче языка болотной ведьмы, — пробасил Берн, вытряхивая остатки табака прямо на стол. К своему элю он даже не притронулся. — Советую не затягивать до первых ливней. Тогда в болотах тебе ни один бог не поможет — ни офирский, ни островной.       Ведьмак тяжело поднялся из-за стола. Теперь, в блеклом свете потолочных свечей, было видно, что его бледно-рыжие волосы давно тронула седина. Когда он выпрямлялся, то становился похож на живое воплощение гор Амелл, и Тревор вот уже который день не мог понять, как такая громадина не задушил болотную бестию одной рукой.        — Ну, если не смогу махать мечом, попробую прибить эту тварь языком! — пошутил в след уходящему Медведю ведьмак. Он на мгновение понадеялся, что старый Берн не слышал, что, кроме бравады, в его голосе слышалось волнение.