Пляска тени в зеркалах

      «Если убить монстра не получается, попробуйте, наконец, прочесть Бестиарий.» — Велкал, Верховный Гроссмейстер, основатель Школы Лиса       «Никому доподлинно не известно сколько именно расколов произошло в Ордене Ведьмаков, и как много иных школ образовалось на Континенте, окромя тех, которые были известны даже в самом далеком уголке Северных Королевств, Империи Нильфгаард, островах Скеллиге или за горными цепями Тир Торхиар, так называемых Школ Первого Основания — Школ Грифона, Волка, Кота, Змеи, Медведя и Мантикоры, однако, многочисленные свидетельства (к сожалению, редко задокументированные подробно) говорят о том, что другие, более малочисленные, но не менее уникальные в своей индивидуальности школы ведьмаков — появлялись и исчезали регулярно вплоть до популяризации печально известного памфлета «Монструм, или Ведьмака описание», ставшего, как считается, катализатором упадка ведьмаков и их почти полного исчезновения.» — Мерек фон Децима из Гаррамона, адъюнкт кафедры Медицины Оксенфуртской Академии, вступление «Об эксперементальной генетике», 1268 год.

***

      Последние несколько дней с моря поднялся такой шторм, что Новиград и окрестности замерли в ожидании, когда непогода успокоится — площади не шумели, бордели не зазывали, таверны не гремели песнями, а жители превратились в ворчащих склочных и жалких, словно побитые псы.       После коротко буйства природы, в дельте реки Понтар наступало то, что местные жители называли Бабьим Сбором, преддверье Саовины — короткий кусочек лета, уже не такой жаркий и душный, но всё ещё достаточно тёплый, чтобы не протапливать печи круглую ночь. Последний взмах подолами летних платий для молодых девушек перед тем, как зима вступит в свои права безоговорочно.        Тревору пришлось проторчать в таверне на трое суток дольше, чем он рассчитывал. Разумеется, не бесплатно. Его кошель, и, без того безнадежно легкий, стал совершенно невесомым, и молодому ведьмаку не оставалось ничего, кроме как сначала оставить своего жеребца в залог корчмарю, а затем — и стальной меч, чтобы взять в долг у ростовщика на покупку нужных трав и ингредиентов. Ночевки же пришлось и вовсе проводить за городскими стенами, напросившись к крестьянам спать в конюшне, перед этим отработав крышу над головой изведением крысиного поголовья из амбаров, ибо профессиональный городской крысолов драл с три шкуры золотом, а Тревор был согласен на лежанку и жаркое с ломтем хлеба.       Перед ним теперь маячила награда в полторы сотни новиградских крон — прекрасно тяжелая сумма, за которую он сможет выкупить свой меч и коня, а потом протянуть ещё месяц, скитаясь по постоялым дворам (к огромному сожалению, не городским), где в самом крайнем случае он мог бы накопить на место в трюме торгового корабля, идущего на Скеллиге, подрабатывая крысоловом. Выходило у него весьма недурно, было проще пареной репы, а популярности среди крестьян добавляло столько, будто бы одной рукой он убивал драконов, а другой — возвращал безнадежно утерянную до свадьбы невинность крестьянским девкам.       Тревор провел предрассветный час в приготовлении зелий — Неясыти, Леса Марибора и Иволги — всего того, что по его мнению могло помочь в борьбе с моровой ведьмой. Была это редкая тварь, особый подвид моровой девы, но куда более сильный и старый, живший не одну сотню лет, и если бы Тревор умел испытвать страх перед столь опасным противником — он бы его испытал. Он перечитал свой Бестиарий, попробовал вспомнить всё то, что ему рассказывали во время обучения в Каэр Серене, и в его первую зимовку в Дарн Мылне о Моровых Девах или о тварях хотя бы отдаленно их напоминающих. Он приготовил стрелы с серебряными наконечниками, пропитал их специальным маслом против призраков, наточил меч, а остаток времени перед рассветом посвятил медитации и концентрации.       Когда на горизонте задребезжало солнце, ведьмак выступил на юго-запад, к болотам, где по слухам и обитала моровая ведьма, незамысловато прозванная местными Болотным Лихом. Дорога была хорошая, выложенная кое-где камнем, с вырытыми канавами на обочинах и деревянными подпорками там, где она ныряла в овраги или поднималась на холмы — не мудрено, ведь это был Тракт, главный сухопутный путь от Велена до Новиграда, и если его размоет, как размыло всё вокруг после трехдневного шторма, то сухопутная торговля в долине Понтара встала бы безнадежно. Телеги, путники и бродячие торговцы попадались редко, однако Тревор знал — ещё час-другой, и здесь будет, что торговая площадь, длинною в несколько лиг. Он скептически осматривал придорожные поля и хутора, где отчаянные крестьяне, утопая в грязи, пытались прорыть дренажи к осушающим каналам, отмечая про себя, что тут погода разошлась не на шутку, и если бы он не провел здесь последний месяц, то мог бы решить, что болота начинаются прямо вот здесь. Тревор даже мельком подумал о том, чтобы вернуться, и переждать еще несколько суток, пока местность не подсушит, однако, сразу же одбросил эту мысль — ведь ливни могли усилиться, и тогда до болот будет не добраться до самого Беллетейна.        — Доброго утра, господин странствующий рыцарь!       С Тревором поравнялась видавшая виды телега, запряженная бодрым буланым жеребцом все рвавшимся будто из упряжки в галоп. Хозяин телеги натягивал поводья, и то и дело вставлял «тпру-у-у!» и «буйная животина!». Был он невысокого роста, в светло-коричневом кафтане, синих брюках и дорожных сапогах до самых колен. Из поясной сумки торчали свернутые бумаги, на шее болтался кошель.        — Доброго утра! — повторил он. А потом улыбнулся ещё шире, заметив, видимо, собственную оплошность, когда принял во внимание глаза с вертикальными зрачками. — Господин ведьмак, какая встреча!       Тревор вгляделся в лицо этого человека. Было ему не больше сорока, крупный нос картошкой, мягкие округлые черты, добродушные щеки сытого жизнью трактирщика. Он определенно его не знал.        — Прошу прощения, добрый господин, не припоминаю нашего знакомства, — покачал головой ведьмак, но всё же добавил. — И вам — доброго утра.        — Все на Тракте — так или иначе знакомы, — философски ответил возница. — Запрыгивай, на своих двоих идти к цели, какой бы она не была, придётся долго.       Ведьмак кивнул — почему бы и нет — запрыгнул в повозку на ходу, и устроился рядом с её хозяином. С северо-запада, со стороны океана подул холодный ветер, и Тревор сильнее укутался в плащ.       — Распогодится ещё, — протянул возница. — На охоту собрались, мастер ведьмак?       — Возможно, — уклончиво ответил Тревор. — С кем имею честь?       — Гюнтер О’Дим, — совершенно повеселел тот. — Паршивый бродяга и торговец зеркалами. — Он кивнул в повозку, где под несколькими полотнами ткани действительно можно было увидеть солнечных зайчиков, отскакивающих от того, что не было укрыто. — К вашим услугам.        — Тревор из Харькова, — в ответ представился ведьмак, а про себя подумал, что рожа у этого типа — простецкая, одежда — типичная, акцент — вроде и северный, а вроде и какой-то не такой, но имя и род занятий — очень уж необычные. Может, из Повисса? Но мало ли на свете людей со странными именами и с не менее странными профессиями?       Торговец зеркалами закивал.        — Отчего же ведьмак путешествует без лошади да ещё и с всего одним мечом? — с участием поинтересовался Гюнтер. — Из баллад я знаю, что ведьмаки не менее чем без двух мечей не ходят. Да и не видывал я ещё ведьмака всего с одним клинком.        — А потому, — Тревор задумался на несколько секунд, почесывая трехдневную щетину. — Потому что коня пришлось оставить в залог корчмарю, а меч загнать ростовщику, потому как деньги на ингридиенты для зелий я безбожно проиграл в кости, пытаясь заработать немного золотых.       Собеседник изобразил удивление на лице.        — Трагедия! — философский заметил О’Дим.        — Судьба! — кивнул ему Тревор.        — Стало быть, — задумчиво произнес Гюнтер. — Врут баллады. Что ведьмаки — сплошь колдуны да мутанты. Раз и ведьмак может просадить меч в кости, словно обычный мужик. Выходит, не сильно вы от человека отличаетесь — ведьмаки.        — В сути своей уж точно.        — И шнапс, поди, пьёте?        — Коль есть на что!        — И женщин любите?        — Тут уж всегда есть на что! — задорно ответил Тревор.        — Хм-м-м… И всё же — позволь полюбопытстваовать: дорожной сумки при тебе нет, а залог подразумевает скорый выкуп — значит, все-таки я подобрал тебя на пути к заказу?       «Догадливый», — мелькнула мысль у Тревора.        — В сообразительности тебе не откажешь, Гюнтер.        — А как же, — хитро улыбнулся тот. — Торговцу следует быть внимательным, чтобы знать, какой именно товар предлагать. Можно полюбопытствовать, что за чудище ты собрался победить?        — Огромной тайны в этом нет, — пожал плечами Тревор. — На болотах завелась то ли моровая дева, то ли моровая ведьма. В общем, редкая и опасная дрянь. Я не то, чтобы особый знаток бестиария, предпочитаю практику теории.        О’Дим покивал то ли Тревору, то ли собственным мыслям. Левой рукой он выудил откуда-то из-за пазухи огромное красное яблоко, и принялся задумчиво жевать. Ведьмак рассеянно подумал, что, к своему разочарованию, не решился стащить в таверне тоже чего-то пожевать на дорожку. Есть хотелось ужасно.        — Это чудище тут давно водится. Я катаюсь туда-сюда помаленьку, продаю свои зеркала, и всегда слышу эту чудную историю про деву на болотах. Странно, что её решили извести прямо сейчас.        — Может, до этого народ не шибко щедрился на награду, вот никто и не брался, — в слух подумал Тревор. — А, может, просто не было такого отчаяного смельчака ещё в этих краях?       Гюнтер неопределенно покачал головой, и этот жест можно было одинаково воспринять, как — «может, и не было», и «были, просто не справились». Торговец зеркалами о чем-то думал некоторое время, очень профессионально насвистывая себе под нос какую-то неизвестную Тревору песенку, а потом неожиданно сменил тему разговора:        — А ещё я слышал, что ведьмаки непревзойденные алхимики и травники.       «Много ты слушать любишь», — с сарказмом подумал ведьмак, но в слух ответил:        — Ну, насчет непревзойденных не знаю, но кое-что в грибах и цветочках понимаем, так скажем. Издержки профессии.        — Так, а, положем, если страдает человек от лихорадки, не может ни пить, ни есть, ни спать, и выживает только благодаря редким моментам улучшения здоровья?       Тревор очень серьезно посмотрел на Гюнтера. Шутит он над ним, что ли?        — Ты не очень-то похож на такого больного.       Гюнтер издал звук, который можно было бы принять за смешок.        — Помилуй! Слава богам, нет. Дело вот в чем — я хотел бы продать зеркало одному аристократу, но он упертый, что твой баран. А вот дочка у него — болезненная девочка, часто подхватывает одну и ту же заразу, а лекари ничего сделать не могут, вот и подумал — авось ведьмак что посоветует, он-то уж точно знать должен больше. Глядишь, и сделка у меня с ним выгорит.       «Эге-ж!», — расстроенно подумал Тревор, понимая к чему клонит торговец. У крестьян и кметов подобные вопросики тоже начинали появляться, если они вдруг видели, что ведьмак перебирает какие-то травы с умным видом — и как скот лечить, и что дитятке дать, и чем гузно мазать, чтобы не чесалось.        — Ну, тогда вот вам мой совет, господин продавец зеркал, — Тревор откинулся назад, задрал голову к небу, чтобы рассмотреть прекрасные перистые облака так безмятежно плывшие куда-то на восток. — Настойка на краснолюдском спирте, чемерице и белом митре. Только не чистую, само собой, а то барышня там окосеет, и до самого замужества не придёт в себя. Инфекция уйдёт, организм получит возможность восстановиться — и всё.       Гюнтер О’Дим благодарно и со знанием дела закивал.        — В вас, мастер ведьмак, живет великий лекарь, — восхищенно сказал он.        — Да какое там, — Тревор хмыкнул. — Нам, будущим ведьмакам, это чуть ли не вместо воды давали — болели-то все — холодно, условия не ахти, а в ведьмачьих крепостях откуда взяться лекарю? Только чародеи, алхимики да другие ведьмаки. Лечили от всего так.        — Эх, прекрасный совет…        — В твоём голосе слышно досаду, тоговец.       Гюнтер покачал головой:        — Проходы в горах Махакама размыло дождями, торговля идёт медленно — цены на краснолюдские товары взлетели, и боюсь, что даже если я найду краснолюдский спирт, то уплачу за него столько, что затраты перекроют все доходы.       Тревор обдумал возникшую у него мысль. Она показалась ему здравой, и вполне соответсвовала принципу «услуга за услугу» и не менее важному принципу — «не оставайся должен незнакомцам».        — Велика беда, — Тревор расстегнул алхимическую сумку на поясе, выудил оттуда почти пустую склянку. — Вот, бери. Здесь где-то семь унций, осталось после приготовления зелий. Для новых — слишком мало, вылить — жалко, да и место занимает. Продавать я это все равно не буду, никто не не купит — откупорено же. А девчонке этой — как раз. Потом выпьешь шнапса за мое здоровье.       Гюнтер, казалось, был удивлён. Склянку он взял.        — На большаке принято помогать, но не принято делать это даром, — Гюнтер покопался в одном из многочисленных мешочков, висевших у него на поясе. — Подставь-ка ладонь.        Тревор подставил. Торговец зеркалами вложил ему в руку крупную монету — которая не была, однако, похожа ни на одну из известных ведьмаку монет. Материал напоминал золото, но прозрачнее, будто мутное стекло, гораздо плотнее и тяжелее. Чеканка с обеих сторон тоже была не обычной и, собственно, саму чеканку напоминало мало — гораздо более вероятным Тревору показалось, что искусный рисунок — сплетённые в кругу змеи, треугольники и окружности, радиальные линии и надписи на неизвестном языке — выполнены вручную с большой аккуратностью и пиететом. Сами узоры выглядели более плотными, чем «холст», и оттого изображения были четкими и выразительными.        — Какая странная монета, — удивленно проговорил ведьмак, рассматривая своё новое приобретение. Он спрятал её в нагрудный карман куртки. — Никогда такой не видел.        — Не считай это монетой, считай — талисманом на удачу. — Загадочно ответил Гюнтер. — Вдруг действительно повезёт.

***

      С торговцем Тревор расстался почти что в дружеских отношениях, будучи уверенным, что никогда больше этого странного человека не увидит. Гюнтер рассказал ещё несколько забавных баек, не несущих в себе абсолютно никакого смысла, кроме развеивания скуки, а после — высадил ведьмака недалеко бора, пожелав удачи, всевозможных успехов и выразив предположение, что они ещё встретятся.       Проводив взглядом повозку, пока та не скрылась за холмом, Тревор осмотрел местность, повернувшись спиной к пролеску — луга и поля, редкий кустарник, одинокие деревья у обочин, свежий загородный воздух, с легким, едва уловимым человеческими чувствами, духом болота, который приносили с севера редкие порывы ветра. Но ни людей, ни животных — только редкая птица пролетала над верхушками деревьев, огибая бор по широкой дуге. Ведьмак прислушался к собственным ощущениям, попробовал уловить подрагивания медальона, но ничего не почувствовал. Он понял, что был близко, у невидимой границы владений новой хозяйки этого места.       Солнцу ещё было далеко до зенита, воздух был прохладным — и ведьмак решил пройтись вдоль опушки сначала на восток, затем — на северо-запад на пару сотен шагов в поисках аномалий или чего-то необычного, и заодно немного разведать местность.       Он шел неторопливо, внимательно вглядываясь и вслушиваясь в чащу. Здоровые деревья перемежевывались с больными, иссушенными корягами, покосившимися от времени — и чем дальше ведьмак всматривался в бор, тем больше там было болезненной желтизны, полумрака — невозможного для такого времени суток, неестественного запустения и замирания, будто бы ветер, гулявший среди деревьев был не в силах пошевелить ветвями. Несколько раз Тревору попадались звериные черепа и кости, но ни одной живой птицы или животного он не услышал, и не увидел. Чаща казалась абсолютно мёртвой, будто бы замершей во одном мгновении, словно мраморная статуя.        — Броклион и тот веселее, — буркнул он себе под нос.       Тревор собирался уже поворачивать, когда услышал тихий гомон — перестук досок, скрип телег, беспокойную болтовню, едва различимую на фоне чьей-то забористой ругани — типичный набор звуков для временного лагеря.        — Слушай, ты! — зычно гремел командирский бас над пролеском. — Жопа с ушами! Мы тут будем сидеть до самого Белого Хлада, вернее, даже не мы, а наши кости, потому как до следующего рассвета мы не доживем!        — Если мастер краснолюд боится ночевать у леса, — отвечал ироничный спокойный баритон. — То он может вырыть себе яму поглубже, и переждать ночь там. Вас, мелочь, всегда пугали открытые пространства.        Первый взорвался громкими возгласами и, казалось, от этого эха зашевелились ветви деревьев у опушки:        — Это я-то мелочь?! Я — мелочь?! А ну иди-ка сюда, златовласка, я тебе сейчас всё рёбра пересчитаю и в гузно запихну! Фея ты недокрашенная!        Второй ещё что-то отвечал, но его голос утонул в гомоне примирительных монологов, какого-то гама и звона битого стекла.        Тревор вышел на поляну, где его взору предстали несколько поставленных в полукруг телег, пара палаток, небольшой костёр, над которым кипел котелок с чем-то сильно пахнущим специями, и группа людей в необычных мешковатых одеждах, отталкивающих друг от друга крепкого краснолюда и высокого стройного эльфа. У краснолюда была разбита бровь и губа, у эльфа под глазом красовался здоровенный лиловый фингал.        — Я бы снёс тебе голову, гном, — презрительно шипел эльф, — будь она хоть немного выше от земли.        — Я — краснолюд! — надрывался тот, краснея то ли от гнева, то ли от стыда. — Ах ты мудло, дай я до тебя доберусь, у тебя не только рожа синяя будет! Пустите меня, слышите, вы!       «Как будто драка в кабаке, только без кабака», — подумал ведьмак, подходя к лагерю. На него обратили внимание, когда он был всего в нескольких шагах от этой необычной и разноцветной толпы, напоминавшей то ли беженцев, то ли бродячий театр, то ли ганзу торговцев, то ли всё вместе сразу. Пыхтевший краснолюд, казалось успокоился, затем, фыркнув, выдал себе под кровивший нос:        — Сиськи Мелитэле, ещё один пиздоглазый на мою бороду!        — Мастер Гурни! — наставническим тоном вмешался в ругань краснолюда пожилой мужчина. Он был среднего роста, абсолютно седой, загорелый и широкоплечий, но годы странствий или архивной работы ссутулили его, превратив его внешний вид в то, что называли почтенной старостью. Говорил он с легким, неизвестным Тревору акцентом. — Ваши оскорбления абсолютно неизвестны!        — Шел бы ты в ослиный зад, дитя пустыни! Научись сначала говорить на всеобщем! — краснолюд сплюнул в придорожную пыль, вырвался из не очень настойчивого захвата, и, пыхтя и бормоча себе под нос ругательства, ушел на другой край поляны, где, усевшись на пень спиной к лагерю, принялся раскуривать трубку. Светловолосый эльф же ушёл молча, не удостоив Тревора даже взглядом, презрительно вздернул нос, и легким шагом направился к противоположному от краснолюда краю поляны.       Старик заговорил мягким, извиняющимся голосом прежде чем Тревор успел обдумать увиденное и услышанное:        — Я прошу извинить мне это представление, — он прокашлялся. — Мастер красныйлюд не всегда сдержан в словах, но у него очень добрый сердце.        — Пожалуй, — Тревор кивнул. Обычно, если ведьмак попадал в селение, где к нему относились с подозрением, то одним оскорбительным эпитетом не ограничивалось, а иногда к мужицкой ругани могло прибавиться тухлое мясо или коровья лепешка, запущенная из переулка толпой детворы, так что всего одно плохое слово можно было считать за проявление доброты. — Что его так разозлило?        — Вероятнее всего, боязнь.        — Боязнь?       В разговор вмешался другой человек — молодой и суетливый кучерявый юноша, лет шестнадцати:       — В вашем языке есть более подходящее слово. — Он говорил без акцента, на абсолютно чистом всеобщем. — Страх.        — Ага. — Тревор кивнул. Он осмотрел окружающих его людей. Они не были похожи на крестьян или дворян, были разного возраста, не выглядели выходцами из одной и той же местности и вообще напоминали толпу, которую составили из абсолютно случайного люда, но одетого в одинаковую мешковатую одежду, мягких тонов. На лицах у них была абсолютная открытость, интерес и доброжелательность, но Тревору такая неестественность на секунду показалась жутковатой. — Что же так напугало этого краснолюда с добрым сердцем?       Старик плавным движением положил руку на плечо Тревору:        — Позвольте назвать своё имя, Алькатил, меня зовут Имам Муад’иб. Я — лидер этих людей, и глава этой общины.        — Тревор, — ведьмак кивнул, мысленно попробовав перебрать в голове все известные ему топонимы или фразы на других языках, которые могли бы помочь ему определить — откуда этот человек. — Я — ведьмак. И это всё.        — Я знаю-знаю, — успокаивающе похлопывал его Имам, показывая на ведьмачий медальон. Он улыбался мягко и дружелюбно. — Прошу меня… простить. Ваш язык необычен, иногда я использую слова своей родины. Как у вас говорят: старость — не радость. Итак…       Имам взял Тревора под руку и медленно, но настойчиво повёл в сторону от своих людей. Те наблюдали молча, даже вмешавшийся в разговор юноша не двинулся за ними. Ведьмаку стало не по себе. Старик торопливо зашептал, быстро подбирая слова, его голос грассировал от волнения.        — Мы — Хат-Валь Эль’хаухи. Путешественники. Искатели. Последователи. Мы проповедуем дело Творца и Добрую Книгу, собираем знания и легенды, познаем и приумножаем, помогаем и творим, как нам и велит Учение Творца. Вы слышлали что-то об Хат-Валь Эль’хаухи?       Тревор неопределенно покачал головой, но то как именно старик начал разговор напоминало ему проповедь на церемониях Вечного Огня, а священников или жрецов — не важно какого бога — ведьмак терпеть не мог, главным образом потому, что абсолютно все боги — что старые, что новые, что мелкие, что легендарные — жадные до золота сукины дети, а золото Тревор считал более нужным для себя, чем религию.       Старик улыбнулся, будто бы угадав мысли ведьмака.        — Я знаю, о чем ты сейчас мыслишь,Алькатил. Все на Севере так мыслят. Но я не хочу вести с тобой теологические споры, я лишь отвечаю на твой вопрос. Мы ищем одну вещь, и наши поиски привели нас в эту землю, к этим деревьям. — Он беспокойно осмотрел опушку, как будто она могла подслушивать их разговор. — Господин красныйлюд и Гоподин Aen Seidhe нанялись к нам в охрану… К сожалению, денег у нас не очень много, поэтому выбирать особо не приходилось. — Имам лукаво улыбнулся, его глаза на секунду задорно блеснули, в них появилась ирония. — Был ещё один Алькатил, как ты. Мы заплатили ему почти всем золотом, что у нас было. Он должен был охранять наших ищущих, которые отправились в эти деревья вчерашними сумерками.       Тревор кивнул. Что ему до каких-то сумасшедших археологов и полиглотов? Судя по всему, они наняли ведьмака для охраны, но раз он до сих пор не вернулся — ни он, ни те, кого он сопроводил, а прошла целая ночь — скорее всего, в живых уже нет. Это омрачало картину предстоящей охоты, но не делало её совершенно безнадежной.        — Наши знающие, — старик сделал паузу, явно обдумывая, говорить ли больше. — Мы все чувствуем, что этот лес деревьев — плохое, темное место. Что с ищущими могла приключиться беда. Мастер Гурни хочет, чтобы мы сняли лагерь и ушли дальше. Некоторые из нас согласны с ним. Мастер эльф же настаивает на обратном, и некоторые согласны с ним.        — А вы сами?       Старик грустно улыбнулся.        — Как лидер я не могу хотеть, я могу лишь служить моим людям лучше.        — У вас странное представление о лидерстве.        — Быть может это у вас необычные представления о подчинении.       Старик остановился. Теперь он выглядел взволнованным.        — Я знаю, что Алькатил без дара золотом не работают. Но мне нечего предложить тебе, кроме пищи, питья или хорошей истории. И я знаю, что не имею права вмешиваться в твой Путь. Но ни уйти без знаний, ни бросить своих людей, ни подвергнуть опасности тех, кто остался, я не имею права. Путь Творца учит милосердию, чтобы оно вернулось к творящему его… Быть может, ты и есть его вестник.        — Быть может, тебе стоило преподавать риторику в Оксенфурте, дедуль, а не слоняться по приграничным землям в поисках приключений на свои седины.       Имам сморщил лоб. Видимо, не все слова были для него понятны, и он не смог осмыслить фразу Тревора целиком. Ведьмак вздохнул и сложил руки на груди.        — Не морщись ты так, — спокойно сказал Тревор. — Я не ищейка, в общем-то, но так сложилось, что в этой рощице, куда твои парни двинули, у меня тоже есть работёнка. Не обещаю, что найду их, но лишний раз по сторонам посмотрю. В любом случае, с тебя пиво и похлебка.

***

      Ведьмак почувствовал эту тварь ещё до того, как увидел. Он уловил магические колебания знаком Супир, а затем медальон зашелся в дикой пляске — либо моровая ведьма была действительно очень старой, либо рядом был мощный магический исток, которым она подпитывалась. Ни то, ни другое, в общем-то не сулило ничего хорошего. Одного ведьмака эта бестия потрепала, другого — просто убила.       Тревор испытал досаду — сто пятьдесят крон за такую холеру грабительски мало!       Когда лес начал редеть, он увидел среди перекошенных деревьев, среди ветвей — будто бы иссушенный древесный ствол в грязно-сером тряпье, бесшумно плавающий по пустой поляне среди каменных могил и развалин, но, когда оно выплывало из теней, становились видны пустые глазницы, вывернутая челюсть, клочья спутанных волос, растущих прямо изнутри черепа и свисавших чуть ли не до земли, длинные, крючковатые руки, изгибающиеся под невероятными углами, будто бы с суставами на каждом дюйме растрескавшихся костей. Тени сразу не понравились Тревору. Он управлял своими зрачками — пытался разогнать тьму, но тьма сопротивлялась — становилась гуще, словно гуашь.       Он потянулся к поясной сумке, выпил один за другим эликсиры — Неясыть и Лес Марибора, и тут же почувствовал, как мир вокруг него сузился до крошечной точки, как резче и контрастнее стал окружающий лес, как обострились ещё сильнее его и без того нечеловеческие чувства. Он слышал колебания воздуха, шуршание травы и треск магических потоков, и ещё — сердцебиение, идущее прямо из покосившегося и утонувшего чуть ли не на треть в землю, склепа.       Ведьмак подкрался к краю поляны, вытащив меч из ножен и взяв его обратным хватом — лезвием назад, а во второй руке приготовил взведенный арбалет. Когда бестия приблизилась к нему на десять шагов, он ринулся из зарослей, выстрелив в движении. Тетива взвизгнула, болт со свистом рассек воздух, и за один удар сердца пролетел от Тревора прямо в гнилую глазницу чудовища. Ведьмак ожидал звука удара наконечника болта о кость, но снаряд прошел сквозь голову чудовища, словно через туман, и врезался в камень. То, что было моровой ведьмой рассеялись легкой дымкой на ветру, и Тревор оказался один на утопающей в полутьме поляне. Когда эхо от звука выстрела утихло, тени вокруг пришли в движение, завертелись, закрутились диким водоворотом, как штормовые воды или как похоронный саван.       Раздался вой, шипение, свист — дикий, нечеловеческий, невозможный к воспроизведению ни одним мутантом или известным ведьмаку монстром. Казалось звук идёт с какой-то конкретной стороны, но вопль стоял в воздухе, будто бы отовсюду сразу. Тревор перезарядил арбалет, спрятал его за спину. Он не думал о том, что за древняя тварь может быть способна накладывать столь реалистичные иллюзии на такой площади, он успел лишь ощутить то короткое, едва уловимое мгновение, когда легкое дуновение ветра коснулось его затылка. Тревор сложил свободной рукой знак Квен, и тут же ощутил невероятный силы удар, будто бы кто-то огромный стоящий сзади бил сверху вниз всей своей титанической мощью.       Щит взорвался, ведьмака швырнуло вперёд, и он приземлился у большого камня на спину. Воздух вышибло из легких, сердце зашлось в адреналиновом всплеске.       Тревор увидел её настоящую форму. Она была выше иллюзии на несколько локтей, длинный синюшный язык болтался у вогнутой, как от удара булавой, грудной клетке, клочки спутанных волос расползались в воздухе, обрамляя маленькую иссушенную голову, словно лучи черного солнца. Чудовище взвыло.        — Приш-ш-шло! — прошипела она. — Как мух-х-х-хи на глазах, смерть вокру-у-ух-х-у-ух была, кро-о-овь х-хлестала-а-а-а из-з-з шеи фонтаном!       Тревор вскочил на ноги, выхватил из-за пояса серебряный кинжал и коротко, без замаха, метнул его прямо в центр парящей в воздухе фигуры. Он четко услышал сухой треск рвущейся кожи, но моровая ведьма не обратила на это никакого внимания. Она медленно двинулась вперёд, продолжая выть и раскачиваться.        — Как четвертовали, как колесовали, как в петле плясали, дерьмо по ногам текло, в-с-с-се сюда! Вс-с-с-се было, вс-с-се будет!        — С-сука! — яросто бросил ведьмак, шагнул чудовищу навстречу, складывая рукой знак Игни. Энергия заплясала на кончиках его пальцев — и тугая струя огня ударила прямо в гнилое, перекошенное смертью уродливое лицо.       Она перестала шипеть, вой стал на тон ниже, и теперь напоминал стон боли.        — Вс-с-семилостливый! — вдруг неожиданно четко произнесла она. — Не с-сметь! Не с-с-меть!       Он снова сложил рукой знак Игни — но теперь направил поток энергии на свой меч. Клинок раскалился, воздух вокруг задрожал от жара.        — Иди-ка сюда! — крикнул Тревор, сокращая расстояние между ними. Когда их разделяло всего несколько шагов, он сотворил Ирден, заперев себя и моровую ведьму в магическом круге. Она бросилась резким, змеиным движением, полным первобытной злобы и ненависти.       Ведьмак и чудовище сошлись в жестокой пляске бойни. Тревор ускользал от страшных когтей вольтами и пируэтами, бил в ответ раскаленным клинком сам, натыкался мечом на будто бы каменную кожу, отскакивал, и тут же атаковал снова, пытаясь найти слабое место в вихре когтей. Несколько раз он пробивал в мягкое, его меч разрезал туловище, или дробил кости, но моровая ведьма от этого только становилась ещё злее.        — Ште-е-ерб! Аббад-дон! Младенцы на кольях, стар-р-рики в петлях, з-змеи в гол-ловах, чер-р-рви в гл-лаз-зах! Кр-ро-овь! Кр-р-ровь к земле!       Она вдруг выгнула одну из своих рук, будто бы косу, и страшным ударом снизу-вверх впечатала свою пятерню Тревору в грудь. Удар сшиб его с ног, он вылетел из магического круга, и с невероятной силой протаранил хлипкую дверцу в склеп, разнеся её в щепки. Ведьмак скатился по ступеням в полутьму, в затхлое, сырое и мертвецки холодное. Мир съехал, краски потускнели, в голове звенело.       Тревор зашелся в кашле. В груди болело, во рту отдавало железом. Он сплюнул тягучую густую слюну в сторону. «Она сломала мне рёбра», — мелькнуло у него в голове. — «Боги, ну и силища!». Ведьмак нашарил в поясной сумке склянку с Ласточкой, опрокинул в себя сразу всю.       Он слышал, как тварь наверху беснуется в магическом барьере, словно пантера в клетке. Звон стоял такой, будто кто-то запер шарлея в гигантском колоколе. У него было всего несколько секунд, прежде чем ведьма пробьет печать, и ворвется сюда. Где-то тут и было её место силы, где-то в этом склепе её и похоронили — понял он — медальон дрожал, как у мощного истока.       Что-то было не так, что-то не давало ведьмаку покоя. Он поднялся на колени, восстанавливая равновесие и фокусируя взгляд, пытаясь унять звон в голове.       На стенах склепа плясали отблески огня. Не призрачного зелёного, а теплого оранжевого. Кто-то живой зажег факелы, и этот кто-то всё ещё мог быть тут. Тревор окинул быстрым взглядом помещение, выхватывая за короткие мгновения все детали — арки, старый растрескавшийся мрамор, кости звериные и кости человеческие, тяжелый спёртый воздух, плесень и один-единственный погребальный саркофаг в самом центре. А над саркофагом…       Сначала он не поверил собственным глазам, решил на мгновение, будто бы слишком сильно приложился головой пока летел через ступени. Ведьмак моргнул, но наваждение не пропало.       Над саркофагом, словно распятая на кресте, в отблесках факелов и танце теней, парила фигура в бледно-голубых мешковатых одеждах. Невозможно было определить ни пол этого человека, ни возраст, но Тревор ясно видел безвольно разведенные в стороны руки, запрокинутую голову, и дрожащие нити красной энергии, оплетающие все туловище этого несчастного.       Чистый хаос плясал вокруг фигуры, источался из маленького, с неспелое яблоко, красного солнца у груди распятого. Вдруг он зашевелился, поднял голову с трудом, будто бы это стоило ему невероятных усилий. Пленник что-то говорил, что-то шептал ему.       — Что? — крикнул ведьмак или подумал, что крикнул — собственный голос вдруг показался ему невероятно тихим. — Что?!       Снаружи раздался грохот — Тревор ощутил, как задрожал воздух. Он успел сложить пальцы в знак Квен, и развернуться ко входу, прежде чем, вырвавшаяся из круга Ирдена, моровая ведьма ворвалась в склеп. Она ударила в щит, но барьер выдержал — чудище отшвырнуло в сторону, и она завыла.       — Медальон… Красный медальон. Черпает. Медальон, — услышал сзади ведьмак приглушенный сдавленный шепот.       Он не успел обдумать то, что услышал — ведьма снова бросилась на него, обрушивая на барьер град ударов, вопя и шипя, раззевая невозможно огромную пасть, полную гнилых зубов. Тревор сделал несколько шагов назад, на мгновение потерял концентрацию, но этого хватило, чтобы очередная атака прошла через щит, и костлявая рука вышибла меч из его рук. Ведьмак вложил всю свою волю, весь страх проиграть в то, чтобы восстановить барьер. Тварь прижала его к стене. Лиловый язык болтался у самого лица Тревора, когтистые руки неумолимо тянулись к его груди. Он почувствовал могильный холод предстоящего прикосновения.       Тревор уперся спиной в каменную кладку. Он рискнул, отпустив концентрацию, чтобы свободной рукой выхватить арбалет. Ведьмак двигался нечеловечески быстро, но выигранного мгновения ему хватило только на то, чтобы прицелиться в пульсирующий красный пучок энергии, но на то, чтобы выстрелить времени уже не осталось. Он почувствовал холод и жар, боль — такую сильную, будто бы с него сдирали кожу раскаленными щипцами — ведьма погружала свои холодные пальцы в его грудь. Сердцу ведьмака оставалось ещё несколько ударов.       Вдруг, чудовище завыло — завыло протяжно долго, как воет раненый зверь в капкане, отпрянуло от Тревора сразу на несколько метров. Костлявая рука, которой она собиралась вырвать сердце ведьмака из груди, тлела и рассыпалась словно пепел.        — Ш-ш-шигао-о-о-он! Не с-сметь! Кому служишь?! Кому с-с-служишь?! — верещала она.        Этой паузы ведьмаку хватило. Он выстрелил.