enough's enough

            Хоть Кислов в своей исповеди и намеревался косвенно затрагивать прошлое, сейчас его будто не существовало. Конкретно той части, где фигурировали отношения с девушкой, восседающей на светлых простынях его кровати. Тонкие пальцы цепкой хваткой держали темную большую подушку и, пока та укладывала ее себе под спину, Иван молчаливо оглядывал сие действо. Игнорировать совместное прошлое в такой ситуации — правильный выбор, но разве кто-то говорил об отсутствии желания? На языке так и крутились реплики, ведающие о вечеринках, куда они приходили в качестве пары. Комментарии о том, насколько сильно поцелуй помог отрезвить парня тем вечером… Он желал, до страшной боли в ребрах желал обсудить и эти детали. Но не позволил себе. Поэтому, каждая значимая для него история начиналась со слов: «А помнишь?..»       А помнишь ту школьную дискотеку? Она должна была стать феноменальным завершением второй четверти, этаким подарком под новогоднюю елку для школьников. Они с Мелом несколько дней обсуждали, как можно разнообразить их веселье: выпить пива где-нибудь за пределами учебного заведения, или, может, осмелиться и стащить у отца Хенкина дорогущий коньяк. Сам Хэнк предлагал воздержаться от кражи, начал опять ментовскими терминами разбрасываться, пока двое друзей оглядывали его с явной скукой. В конечном итоге, в коварном плане отказался участвовать и сам Егор. Его, к сожалению или к счастью, назначили ответственным за любой пиздец, который только посмеет произойти на дискотеке, поэтому, увы… Тем не менее, Ваня пришел. Тогда, толком не познакомившись с алкоголем, парень посчитал, что и без капель этого распространенного яда можно здорово повеселиться. Не хотелось блевать от бесконечного цикла песен из топ-чарта. Он, уподобившись обществу, дергался в такт музыке, игнорируя скользкий паркет под ногами. Кажется, в тот вечер Киса даже позабыл о легкой неприязни к собственным одноклассникам, ведь часто оказывался неподалеку, вместе с ними прыгал из стороны в сторону, подпевал, смеялся. Ментеныш, помнится, простаивал в углу коридора, — своеобразного танцпола для школьников, — с легкой улыбкой поглядывал на веселящихся подростков, но сам не решался присоединиться. Его кислое ебало еще тогда ужасно раздражало, поэтому, забив на мимолетный флирт с Ритой, Иван широкими шагами померил коридор, ухватывая парня за руку. С силой, не обращая внимания на недовольства, он утянул друга в центр зала, все приговаривая: «Веселись, пока молодой, Хенкин. А то еще немного и в батю своего превратишься». Танцы под пресловутую музыку продолжались несколько часов, прежде чем директор появился в поле зрения и объявил о завершении сия мероприятия. Хуй знает, почему его лицо не излучало лучика удовольствия. Может, превалирующее количество ненормативной лексики в треках знатно смутило. С друзьями Кислов распрощался у ворот школы, а оттуда, веселой походкой, проложил путь домой. Несмотря на зудящую боль в ногах, на лице застыла легкая улыбка. Было весело, отрицать глупо. Может, в конце года им позволят провести еще одну дискотеку?       В десятом часу подросток оказался в знакомой квартире. Медленно проворачивал ключи в замочной скважине, боясь разбудить маму. Однако, стоило двери отвориться, недовольное лицо Ларисы показалось на горизонте. «Мама!», — хватаясь за грудь, шикнул Ваня, — «Я думал, ты спишь. Че пугаешь-то так?» Лениво стягивая куртку, Киса опустился ниже, к кроссовкам, чтоб развязать чудаковатые бантики, пока женщина скрещивала руки на груди. «Да поспишь тут с тобой», — буркнула тогда она, в очередной раз намекая на то, как сильно за него беспокоилась. Хотелось взвыть. Сколько можно-то? Он всего лишь сходил на школьную дискотеку, даже не решился отправиться в другой конец города, на какой-нибудь квартирник, где, поутру, у подъезда его бы точно встретил наряд полиции. Он был с друзьями, веселился под присмотром учителей. От школы до дома — минут пять, от силы. Да и время еще детское, если говорить откровенно. Ваня молчаливо поджал губы, решив не вдаваться во все эти подробности. Поставил кроссовки у двери, медленно пошел к своей комнате, краем глаза замечая, что мать следует за ним по пятам… Ну, нет, это уже не смешно. «Что?», — с явной желчью в голосе. Почему, блять, когда подросток пришел домой в хорошем настроении, ей обязательно нужно все испортить? Светлые глаза мамы устало пробегаются по его лицу, пока Кислов намеревается расстелить кровать. «Ты пил», — и сперва кажется, что это вопрос. Ваня усмехается, с толикой забавы оглядев женщину. Но ее лицо не может ответить ему тем же. «Я не пил», — коротко, все еще перебирая подушки. Опять расставила не по своим местам… Дальше Киса помнит смутно. Слово за слово, — и вот они уже ругаются. Лариса отчаянно пытается доказать сыну, что он сделал то, чего, на самом деле, не делал. Какая сложная головоломка! Женщина твердо стояла на своем, продолжая обвинять парня едва ли не во всех смертных грехах: начиная с того, что он, якобы, пил, а заканчивая тем, что она устала слушать жалобы от учителей. Складывалось ощущение, будто мама несколько месяцев таила в себе возмущения, а сегодня, наконец, взорвалась. Как та пороховая бочка. Только спустя полчаса бессмысленных фраз, сказанных друг другу в гневе, мать покинула его комнату. Обосрала все настроение и скрылась довольная. Тогда в его жизнь ворвался первый кошмар. Абсолютно несравнимый с нынешними, более легкий, но все же.       А помнишь день рождения Хенкина? Кислов уже состоял в отношениях, но на празднество явился один. Девушке пришлось поехать за город с родителями. То ли к родственникам, то ли просто отдохнуть, — он уже не вспомнит. Да и неважно это. В тот день Ваня явился с небольшим опозданием, с широкой улыбкой на лице вручил подарок имениннику и медленно прошел в гостиную. А там все, как по заказу: большой круглый стол, уставленный дешевым алкоголем, несколько закусок от мамы Бориса, оставленных из убеждения: «Химии меньше есть будете». День рождения больше походил на рядовую пьянку, где друзья собрались в свободной квартире, дабы не морозить задницы в январь месяц. Обсудят сейчас всех одноклассниц по тридцатому кругу, перетрут насчет общих увлечений, обговорят какие-то смутные планы на лето, да и не более. Ну, может, в процессе беседы, затронут и тему учебы. Но так, вскользь, ведь хочется сполна насладиться короткими каникулами. Егор, помнится, расселся на бежевом диване, вальяжно вертя бутылкой пива в руке. Шейные позвонки парня упирались в стену, отчего Ваня даже поморщился. Он готов поклясться, что, на мгновение, ощутил эту ноющую боль в своем теле. Затуманенный взгляд Игоря Перова, — бывшего одноклассника, — который тогда чуть ли не впервые выпивал с компанией друзей, сглаживал углы. Игорь нажрался, а, значит, сейчас настанет время занимательных историй. Хэнк, откинув кусок сырной пиццы в сторону, ухватил тот, что был с колбасой, внимательно слушая рассказы. Иван пил пиво медленно, небольшими глотками, ведь, по сути, не был погружен в атмосферу липового веселья. Большую часть его внимания удостоился получить мобильный телефон, в котором открытый мессенджер, а статус гласит «печатает…» С девушкой они подняли тему ее отдыха, о том, каким глупым решением было ехать куда-либо в гололед. Они с семьей едва ли не врезались в мимо мчащуюся машину, поскольку их авто начало сильно заносить. И вот она, под столь яркими впечатлениями, присылает сообщения одно за другим, пока его уста изгибаются в усмешке. Изобилие матов забавляло.       Ментеныш терпел подобное поведение лишь минут десять, после чего, демонстративно встав, с громким стуком поставил полупустую бутылку пива на стол. От сильного удара Меленин, кажется, протрезвел. Киса резко обернулся, подумал уж, что уронили что-то по неосторожности, но столкнулся с парой светлых глаз, излучающих только недовольство. «Ты заебал», — буркнул тогда Боря. На это Ваня тоже намеревался усмехнуться, сославшись на скорое завершение диалога, но не успел. Хэнк планировал закончить реплику. «Типа, девушкой обзавелся и все? Можно хуй на друзей положить?» Телефон был отложен в сторону моментально. Карие глаза скучающе обвели комнату, пока кончик языка прошелся по зубам. Егор нихуя не понимал, как и Перов, просиживающий на неудобном деревянном табурете. «Не неси хуйни. Я просто ответил ей и немного пообщался. Вырастешь — поймешь», — Кислов улыбался. Искренне, хоть тон голоса был пропитан желчью. Откуда Боре, блять, знать, как правильно строить отношения? Он с девчонками заговорить толком не может, если дело заходит куда-то дальше вопроса о домашнем задании. Ваня, конечно, и сам не гуру в романтических историях, но хоть немного познаний имелось. Эта перепалка сошла на «нет» практически сразу, ведь Игорь вспомнил какой-то схожий эпизод из своей жизни. Стал рассказывать, да так громко, чтоб точно обратить на себя все взгляды. Молодец, успел среагировать.       Но почти до конца вечера Хенкин не сдерживался, дабы одарить друга недовольным взглядом, стоило мобильнику покрутиться в руках. Причем, Ваня до сих пор не понимает, откуда было столько недовольства. Парень, вроде, адекватно распределял время на прогулки с друзьями и встречи с девушкой, чтоб никто в обиде не остался. Да и к девушке отношение было положительным, разве нет? По крайней мере, Боря часто отзывался о ней, как об «...умной девочке, тем более, для своего возраста». Тем не менее, время шло, а возвращаться домой следовало. Выпивший, слегка пошатнувшийся, темноволосый парень встает с бежевого дивана, заявляя, что отправляется домой. Мол, устал, вся хуйня, пора уже ко сну отойти. В коридоре лениво натягивает плотную зимнюю куртку, пока Игорь стоит рядом и что-то без устали твердит. Стоит Ване набраться сил и, окликнув друзей, ухватиться за ручку входной двери, как, внезапно, доносится: «Да пошел он нахуй». Детальных воспоминаний, опять же, нет, парень помнит лишь, что с ментенышем началась серьезная ссора, где, сперва, имя девушки упомянули не в лучшем свете, а, позднее, оскорбления стали набирать обороты. Бухой Хэнк хуже любого дворового алкаша — это кареглазый зазубрил до конца дней. И, вновь, слово за слово, — и вот они уже обмениваются колкостями в адрес собственных родителей. То Константин Анатольевич вырисовывается «галимым пидорасом», то Лариса превращается в «неуравновешенную». Итог один: случилась драка, за которую, спустя несколько дней, Борис извинялся. Перебрал и все в таком ключе. Итог второй: кошмар решил заглянуть в гости еще раз.       А помнишь тот день, когда в руки друзей попали раритетные револьверы? Конечно, она не помнила. Да и знать не знала о подобном, чего уж тут приукрашивать. Кислов рассматривал ее задумчивое лицо, уделяя особое внимание взгляду. Глаза уперлись в пол, а губы едва зримо дергались. Опять грызет кожу с внутренней стороны. Прикусил язык, как бы напоминая себе о дуэльном кодексе. Надо же, все ставки указывали на Мела, ведь именно он должен был расколоться Анжеле первым. А тут Ваня, увлекаясь рассказом о своих переживаниях, едва ли не выпалил самый главный секрет. Его рассказ оборвался быстро, но она, кажется, этого совершенно не заметила. Да по девушке видно, переваривает поступившую информацию. Ведь тогда Кислов рассказывал ей лишь о приснившихся кошмарах, но не упоминал, что послужило причиной. Он ложится на бок, позволяя измученному телу окончательно обмякнуть. Веки опускаются на несколько секунд, а внимание гостьи достается ему лишь тогда, когда холодные кончики его пальцев касаются ее разгоряченного предплечья. — Ты не рассказывал, — как-то сдавленно проговаривает девушка, спешно убирая руку. Комнату заливал красный неоновый оттенок, все еще стояла легкая дымка, а ее он видел слишком явственно. Уж лучше бы это была галлюцинация. — Допустим, с Борей все понятно. Он перепил, ляпнул лишнего и там вы, как обычно, решили вопрос. Выброс адреналина мог вызвать кошмар. С мамой, должно быть, та же история, — обожает, когда девушка начинает орудовать научными терминами. В ином смысле, естественно. Уголки его губ вяло приподнимаются. — Тут история одна: у меня с головой пиздец.       Кислов постепенно начал рассказывать о новых подробностях своей жизни. О том, что его мать принялась крутить роман с отцом его лучшего друга. О том, что они с парнями «наворотили дел», за которые теперь, несомненно, придется ответить. Все-таки, проболтался, но без конкретики. Как раньше бывало: безо всяких деталей, но с констатацией факта. Упомянул и том, что его бесконечные попытки забыться свелись к вечеринкам, алкоголю и паре-тройке косяков. Правда, дозировка бесконтрольно увеличивалась, а желание просто исчезнуть нарастало. Отъехать на несколько недель в наркушку не казалось лучшей идеей. Просто сменить обстановку — тоже мимо, слишком проблематично с такой-то матерью. Ему остается только продолжать изводить себя, пока не наступит предел. Ведь всему есть предел, правда? — А почему ты пошла по этой кривой дорожке? — устало спрашивает Ваня, замечая ее сопереживающий взгляд. Дабы девушка не успела закидать его непрошенными советами, следовало перевести тему. А картина, как она, рядом с Зуевым, прячет пакетик в карман, вовремя всплыла перед глазами. — Громче всех орала же, что никогда-а-а не будешь, — тянет, посмеиваясь. Без тона подъеба. — Ну, не только же тебе хочется иногда потеряться, — поджимает губы. Молчит еще с полминуты, будто прикидывает, насколько доверяет, дабы поведать историю. — Мы с мамой… часто ругались в последнее время. Постоянно слышу обвинения о том, что я недостаточно хороша. То оценки ее не устраивают, то время, во сколько заявлюсь домой. Сначала я не придавала значения, типа, бытовые перепалки, чего с них взять. — А потом? Накалилась как никогда? — Что-то в этом роде, — усмехается на мгновение, — Случайно услышала ее разговор с отчимом за завтраком. Они думали, что я сплю, поэтому не сдерживались особо. Ну, поплакала пару дней, а лучше не стало. Лера начала тянуть на всякие вечеринки, мол, поможет развеяться, забыться. Но не помогло. — Лера тебя вечно на какую-то хуйню подбивает, — недовольно буркнул Кислов, переворачиваясь на спину. — Вспомнить даже ваш прогул английского.       Это было весной, кажется. Очередной конец четверти на носу, все учителя по-прежнему сорваны с цепей. Девчонки решили, что английский язык — не такой важный предмет для посещения, тем более, на последнем уроке. Тем более, в пятницу. По крайней мере, из той истории Кислов помнит, что именно Лера предложила уйти с урока. Говорила, как весело они могут провести время на набережной, поглядеть на закат, поесть мороженого. Ну, кто бы отказался? Правда, светловолосая особа настаивала скрыться не через главный вход, а через дверь в спортивном зале. Она вела во внутренний двор, с которого до ворот — меньше минуты. Да и учителя хватиться не успеют. Забавно было слушать подобные тезисы, когда, через двадцать минут, она писала ему сообщения из кабинета директора. — Можно подумать, у тебя друзья святые. Забыл, как Хенкин на тебя свалил вину за сигареты?       Они с Хэнком начали курить едва ли не первыми в своем классе. По крайней мере, первыми перестали стараться это скрыть. Друзья часто ходили во двор напротив школы, ссылаясь на небольшой магазинчик, где сок стоит дешевле всего в округе. Но, по факту, стоило пройти немного дальше, и можно наблюдать картину, как Хэнк, неумело стряхивая пепел с табачной трубочки, затягивался едким дымом. Сыну добропорядочного полицейского стоило бы предстать перед завучем в совершенно ином свете, не так ли? Наталья Михайловна крайне редко сокращала свой путь домой через эти потрепанные жизнью дворы. Предпочитала выхаживать по аккуратно уложенной плитке. Но в тот день все складывалось иначе… Хенкин, завидев грымзу, не успел избавиться от сигареты, ведь женщина уже ахнула в удивлении. Кислов выкинул окурок с минуты две назад, поэтому сейчас, прикрывая рот зажатым кулаком, давился смехом. «Сигареты-то и не мои вовсе», — мямлил тогда Боря, — «Сигареты, вон, Кислова. И идея их покурить тоже не моя была». Ну, собственно, кто-то ожидал другого исхода событий? Даже сам Ваня ничуть не удивлен. Сынок такого уважаемого папашки просто не мог сам пристраститься к курению. Естественно, во всем, как всегда, виноват его взбалмошный дружок. Как итог: ментенышу — нихуя, Кисе — приглашение «на ковер». — Да нет в этом мире святых, — поджимает губы, впиваясь взглядом в потолок. — Все мы грешные. — Прошу, давай без этих демагогий, — закатывает глаза, прикрывая лицо ладонью. Знает, стоит парню выпить — на сцену выходит философ. Своей реакцией вызывает у него искренний смех. — Мы, вроде, о твоих кошмарах говорили.       И правда. Память после выпитого и принятого стала как у рыбки. Хотя, если пробовать рассуждать логически (насколько это возможно в его состоянии), обговаривать им больше нечего. Киса отчаянно отрицает наличие хотя бы минимального шанса избавиться от этих кошмаров рациональным способом. Как думалось парню, сменить обстановку не позволят обстоятельства: сумасбродная мать, конец четверти, компания друзей, с которой его связывают темные дела. Вдобавок, выпускные экзамены на носу. Но и алкоголь перестал помогать. И косяки… Становится лишь хуже, ярче, опаснее. — Может, тебе следует обратиться к специалисту? — К мозгоправу? — моментально поправляет ее парень. Кивает, но нехотя. Будто оскорбили собственную персону. — Я думал об этом. Мозгоправам придется всю свою жизнь с нуля рассказывать, да главное, чтоб без утайки. На такое я не готов пойти. По крайней мере, сейчас.       Щурится. Уголки девичьих губ едва заметно поднимаются вверх, улыбка выглядит чересчур коварной. Она словно подловила его на какой-то шалости и вот-вот готова разоблачить. Темные брови сдвигаются к переносице, а в воздухе завис немой вопрос. Чего такого он ляпнул, чтоб так среагировать? — То есть, ты и сейчас что-то утаиваешь? — с ноткой забавы в голосе. Заставляет его искренне удивиться. Киса надеется, что этот вопрос задан исключительно с целью подколоть, посмеяться, но не более. Ведь не могла же она, спустя столько времени, глупо надеяться на его откровенность в личных делах? — Конечно, — без тени лжи. — Прости, я не хочу тебя задеть или еще что-то, но, мне кажется, сейчас все так и должно быть. Мы, хочешь ты того или нет, но не так уж и близки теперь. — Я на это и рассчитывала, не зазнавайся, — морщится, словно ее саму уличили в шалости, к которой девушка не имеет никакого отношения. — Мы, правда, не столь близки, чтоб выкладывать друг другу мельчайшие детали из своей жизни. Но, хочешь ты того или нет, — усмехается. Передразнивает. — Мы достаточно близки, чтобы я смело могла заявить: ты долбаеб. Хотя бы потому, что просто гробишь себя. Так нельзя. С твоим состоянием нужно работать. — Да-а? — издевательски. Живо подрывается с кровати, усаживаясь удобней. Их лица в десятках сантиметров друг от друга. — Есть варианты? Кроме перечисленных. — Есть, — горделиво, вскидывая подбородок. — Пересмотри свое отношение к ситуациям. Попытайся взглянуть на выбор мамы под другим углом. В конце концов, если ты даже и понимаешь, что она поступает неправильно, просто прими это. Прими ее решение и, блять, не пытайся что-то изменить. — То есть, быть терпилой? — То есть, быть адекватным человеком, принимающим другого, несмотря на его ошибки, — парирует, с толикой недовольства в голосе. — Твоей маме нужна поддержка, а не полное отрешение.       Он молчит. Изучает ее лицо, как будто пытается отследить реакцию на сказанную фразу, но взгляд рассредоточен. Картинка немного плывет, облик знакомой девушки постепенно превращается в большое темное пятно. В груди что-то екнуло, сердце решило провернуть несколько кульбитов, прежде чем Кислов вернулся к прежнему состоянию. С силой закусил внутреннюю сторону щеки, будто пытался предостеречь себя от большой ошибки. Но не смог. — Когда мы были вместе, ты руководствовалась этим принципом? — решительно. С вызовом, глаза в глаза, как раньше. Нет, не думайте, что это попытка возродить былое. Это, пожалуй, искренний интерес. Ведь, если все развивалось именно так, как предполагает парень, то ситуация с Ларисой кажется мелочью.       Девушка столько раз прощала его… Закрывала глаза на крупные проебы, всегда старалась найти компромисс, обязательно начинала тяжелый для обоих разговор, если что-то шло не так. Сказанная ею фраза, подразумевающая выход из положения для Кисы, оказалась сильной пощечиной, отрезвляющей моментально. — Старалась, — чуть тише. Голос раздался с легкой хрипотцой. — Я приукрашивать не буду, крышу тебе снесло уже после расставания. — Бог отвел, — смеется, заставляя девушку ответить тем же. Искренне, без ноток обиды в воздухе. — Но, тем не менее, — сквозь смех продолжила она. — Случались ситуации, когда ты был просто невыносим. Я глаза закрывала только потому, что понимала. Ну, типа, знаешь, это был мой выбор начать отношения с тобой. «Мой выбор — моя ответственность», поэтому принимала все твои заскоки, — задумчиво жмет плечами. — А с родителями тяжелее. Родителей мы не выбираем, поэтому принимаем их такими, какие они есть.       Возможно, это имело смысл. Возможно, ему следовало прислушаться и пересмотреть свое отношение к ситуации. Однако займется он этим позже. Не сейчас, когда остатки алкоголя в крови дурманят разум. Не сейчас, когда веки тяжело открываются с каждым разом. Не сейчас, когда пред ним сидит та, с кем он частенько желал поговорить. Девушка нелепо улыбается, когда облако тишины окутывает комнату. Не знает, как себя вести, поэтому опускает взгляд к рукам и перебирает подушечки пальцев. Ваня же, метая взгляд от нее до потолка, продолжает проверку на прочность, не уронив и звука. Да как будто и говорить не хочется.       Но идиллию прерывает вибрация мобильного телефона. Сперва Кислов подумал, что ручной мент успел заметить девушку, входящую в подъезд поздней ночью, а теперь Лариса намеревается вытрясти из сына всю дурь. Но, проверив экран своего смартфона, парень лишь убедился в обратном. Писали ей. И, похоже, не самые приятные вещи. — Мама? — аккуратно спрашивает он, словно боится спугнуть. — Да, — молвит, поджимая губы. — Я сказала ей, что ушла к Лере, ведь у нее там пиздец какой-то случился. Думала, заскочу к тебе на полчаса и вернусь. — А сколько времени прошло? — темная бровь изгибается в недоверии. Разве могло пройти больше получаса? По ощущениям, прошло всего минут пятнадцать. — Часа два, — сверяется с электронными часами. — Сейчас уже четыре утра…       Искреннее удивление рождается на лице Кисы моментально. Все-таки, иногда время летит быстрее, чем хотелось бы. Он понимает, к чему все идет. Девушка намеревается собираться домой и, желательно, в скором темпе. Оглядывает кровать, желает убедиться, ничего ли не оставила. Ведь возвращаться в эти стены вновь не собирается. Темноволосый парень лениво встает с кровати, наблюдая, как ее мобильный телефон теряется в огромном кармане безразмерной толстовки. — Вот так, да? — сухо, пока медленно следует за ней в коридор. — Уходишь от меня? — Ну, — сдавленный смешок, пока завязывает шнурки. — Всему приходит конец, Вань, — вызывает у него усмешку. Шорох в прихожей впервые за долгое время не раздражает. Он вслушивается, всматривается в каждый жест, в бесполезной попытке анализировать, нервничает ли она. Хуй его знает, зачем. Просто стало интересно. — Надеюсь, твоим трипам тоже придет конец. Серьезно, если хочешь избавиться от кошмаров, начни, хотя бы, с того, чтоб не употреблять. — Будет сделано, доктор, — с широкой улыбкой. Ее серьезность в момент рушится, уголки губ тянутся вверх. Они неловко обнимаются на прощание, но не спешат разорвать кольца из рук.       Аромат цитрусового шампуня окончательно возвращает в реальность, пока легкий запах сативы вызывает воспоминания о прошлом. Улыбаются, стоит возобновить дистанцию. Еще позже Кислов закроет за ней дверь, принимая решение, что отправится спать. А потом поразмышляет о будущем.

***

            Запах морской соли крепко ударяет в ноздри. Влажный воздух украдкой обволакивает легкие, вызывая секундное желание кашлянуть. Киса шмыгает, темным рукавом свитера, выглядывающего из-под куртки, утирает нос и продолжает медленно ступать по набережной родной глубинки. Людей вокруг ничтожно мало, ведь погода заигралась: то солнцем теплым обдает, то промозглым холодом вперемешку с ливнем. Несколько супружеских пар встречалось ему на пути. Дети, не торопясь, следовали рядом, были увлечены игрушкой в руке или непринужденной беседой с кем-то из родителей. Их придурковатые шапки, как правило, ярких цветов, забавляли. Навеивали особые воспоминания из собственной истории, но к ним, пожалуй, он обращаться не будет.       Следует прояснить: с последних событий прошла неделя. К слову, ровно половина от его последних каникул перед ответственным экзаменом. Этого времени казалось недостаточно, дабы осуществить все планы, которые мелкой мозаикой складывались в голове. Например, они с друзьями собирались сгонять в соседний город, поглядеть на что-то более интересное, чем заебавшие рожи и обшарпанные дома. Конечно, в их планы не вписывалась внезапно нарисовавшаяся Бабич, новая клиентура Гены. Еще Кислов хотел сходить в кино на премьеру долгожданного фильма, однако пропустил ее, пока блуждал в запое с перерывом на «покурить». Сейчас, наблюдая за тем, как собранная ранее мозаика разлетается по разным углам импровизированной комнаты, он будто и не жалеет. Наверное, ему нужен был этот бесконечный трип, дабы… перезарядиться? Да, самое подходящее изречение.       Мама вернулась в тот срок, в который обещала, — ни раньше, ни позже. Долго проводила с сыном воспитательные беседы, без устали распиналась о том, как беспокоилась каждый час, прожитый не в родных стенах. Удивительно, но Ваня смог сдержаться, чтоб не выпалить какую-нибудь колкость в адрес женщины. Он лишь слушал, поджимая губы в молчании, периодически кивал, как бы намекая, что вслушивается, а позднее, когда ее трагичный монолог подошел к концу, просто тяжело выдохнул. Потер холодными тонкими пальцами область висков, прежде чем принялся говорить: «Давай так: я никак не комментирую твои отношения с Константином Анатольевичем. Делай, что хочешь, я больше не буду пытаться достучаться. Но взамен прошу об уважении и минимальном доверии. Можно, хотя бы, не оставлять мне ручного мента в твое отсутствие?» И нельзя сказать, что теперь кареглазый парень воспринимал ситуацию по-другому. Тот разговор с бывшей девушкой натолкнул на мысль, которая, к счастью или сожалению, не может быть реализована так скоро. Нужно время. А пока это время будет медленно утекать, следует обеспечить себе комфортные условия. Тем вечером Лариса нежеланно кивнула. «И ты должна понимать: если он встречается с тобой, это не значит, что мое отношение к нему резко изменится. Я буду относиться к нему так, как будут говорить о нем его поступки». Помнится, после беседы с матерью, оказавшись в своей комнате, Кислов сам с себя ахуевал. Неужели он может конструктивно высказывать свое мнение? Видать, давно не практиковался.       С Хенкиным-младшим, — он же Чудовище, — они переговорили через несколько дней. По телефону, без лишней суматохи, пришли к единому мнению: они оба не поддерживают своих родителей. Однако будут стараться сделать все возможное, дабы эта ситуация не сильно терзала их дружеские отношения. Так, например, Боре следовало бы прикусить язык и лишний раз не позволять себе высказывания по типу: «Мать твоя — неуравновешенная», «Правильно отец говорил: с торчками нельзя никаких дел иметь» и все в таком ключе. Киса же мог гарантировать лишь сдержанность. Без колкостей, без гадостей, без полюбившихся подъебок. Они попытаются, но если кто-то рискнет нарушить договор, исходом станет прощание.       Мел в этой ситуации был поражен поведением близкого друга. Говорил, мол, его подменили, подсадили в голову чужие мысли и тому подобное. И хоть он не узнавал былого вспыльчивого парнишку, без особой усталости подкалывающего всех в радиусе метра, старался поддерживать. Считал, что принятые решения — максимально правильные, учитывая обстоятельства. Помнится, даже предложил друзьям встретиться сегодняшним вечером, отметить, так сказать, похороны выебонов, но не получается. У кого-то сегодня другие планы…       Зуев мало расспрашивал о маме. Лишь выслушал Ваню, когда тот звонил и рассказывал о своем припадке той ночью. Сказал, что сделает выводы, но, вероятнее всего, в сложившейся ситуации виновата не трава, а ее количество. «Ты переусердствовал, братан. Должен понимать же, стареешь», — смеясь, бормотал Гена в трубку, параллельно выходя из своей машины. Про кошмар Ваня тоже рассказал, но без деталей. «Завяжи на время. Того гляди, спать будешь крепче».       С бывшей девушкой они больше не контактировали. По крайней мере, вживую. Первые несколько дней она писала, узнавала про его самочувствие, продолжала повторять, что завязывать — лучший выход из положения. Периодически рассказывала о том, как продвигается ее проект по физике. Да и сам Киса был заинтересован в диалоге. Как минимум, любопытно, сколько новых слов от мамы услышала девчонка, вернувшаяся домой под утро. Их переписки больше походили на общение двух старых друзей. Таких, с которыми ты, в свое время, проводил слишком много времени. Таких, с кем жизнь развела по разным дорогам, изредка позволяя им пересечься. Он благодарен. Хотя бы за то, что она подтолкнула его к первому шагу.             Давно, еще до дуэльного клуба, Кислов взял за основу приходить на пляж, глядеть на шипящую пену, мягко соскальзывающую с берега, пока мысли тревожили разум. Он обещал себе возвращаться сюда всякий раз, стоит рассудку помутнеть. Но когда в жизнь ворвались вечеринки, алкоголь и прочее-прочее, что порицается в обществе, их и след простыл. Пожалуй, придерживался он лишь клятвы себе о том, что не будет больше пить, если в горле уже стоит ком. Море сегодня ледяное. Бушующее, разрезающее своими волнами линию горизонта. Пена медленно подкрадывается к берегу, умеренные порывы ветра холодом обдают лицо, а губы предательски пересохли. Кончик языка едва ощутимо касается практически зажившей ранки, пока взгляд окидывает пейзаж. Небо плотно затянуто серыми тучами, и лишь где-то вдалеке виднеется светлая полоса. Вода мутнеет быстрее разума, запах сырости слабо царапает легкие, пока пыль мелкими крупицами собирается в складках верхней одежды. Он аккуратно садится посреди дороги, наплевав, станет ли препятствием для какого-нибудь фаната здорового образа жизни. Сцепляет руки в замок, еще с минуту жадно пожирая взглядом пейзаж. Что ж, первое, с чего он начнет путь — сдерживать данные себе обещания. А там будь что будет…