enough's enough

            Пред глазами предстают очертания заброшенного здания. Его безрамные окна ныне схожи с большими квадратами, которые горели разными цветами: то чистым белым сверкали, то едко-желтым. Если бы не этот факт, как и тот, что из обшарпанной бетонной коробки грохотала современная музыка, Кислов посмел бы заикнуться об атмосфере. Истерзанные временем серые блоки отменно вписывались в общую картину: темная ночь, небо усыпано мириадами звезд, мелкие капли так и срываются с неба. Этакая обстановка всепоглощающего тлена. Но, нет, Ваня, сейчас все иначе. Сейчас слух режут девчачьи взвизги, одобрительные возгласы парней и заебавшие мелодии. В этой бесконечной веренице звуков еще можно уловить и чей-то смех, чей-то плач, целую коллекцию отборного мата или непрошеные советы. Внутри стоит крепкий запах алкоголя, с легкими нотками травки, что заставляет Кису улыбаться. Отлично, он попал по адресу.       Оглядывается в поисках хотя бы одного знакомого лица, но они все, как назло, расплываются. Становятся цветными мутными кружочками, подобно свету фар вдалеке. Парень медленно бредет вперед, хотя и понятия не имеет, зачем. Знает лишь, что, дойдя до угла, наткнется на толпу каких-то подростков, распивающих бутылки пива. Они выглядят такими… беззаботными. Улыбаются, рассказывая что-то друг другу, смеются чуть ли не до упаду, а в глазах искрится счастье. Неестественное, это понятно. Но счастье. Ваня, как полагается, протянул руку для знакомства, представился и коротко поинтересовался, где можно найти выпивку. Невысокий парнишка услужливо отдал свою бутылку пива, которую открывал несколькими секундами ранее. Ляпнул что-то в стиле: «Мне не жалко, тем более за знакомство», а потом принялся расспрашивать, как такая золотая рыбка забрела в темные воды.       Кареглазый парень не любил болтать о себе. Всегда впадал в некий ступор, когда собеседник просил привести несколько интересных фактов из жизни. Или, может быть, хобби свои описать. В этот момент вся жизнь проносится перед глазами и ты, к несчастью, понимаешь, что и рассказать-то тебе нечего… Ну, исключая фрагмент с дуэльным клубом, конечно. Киса жмет плечами, нерасторопно начиная с учебы, — избитая, но универсальная тема. Так, Саша, Артем и Денис узнали, что Кислов учится средне, на экзамены хуй клал, а в школу продолжает ходить только потому, что надо. «Да мы здесь все такие», — с улыбкой констатировал, кажется, Артем. Он плохо запомнил, кто есть кто. Далее, парни переключили историю в свое русло, каждый из них рассказывал какие-то неприятные воспоминания о школьном времени, что Кислову только на руку. Под шумок, пока новая компания была увлечена беседой, он оглянул толпу еще раз, делая большие глотки алкоголя. Вдруг появился кто знакомый? Но зрение по-прежнему подводило: лица, залитые множественными оттенками неона, плохо различимы. Удается заметить только то, как тела подростков двигаются в такт музыке, девичьи руки медленно тянутся вверх, а парни, опустив голову, дрыгают ногами. — Ищешь кого? — спрашивает один из новых знакомых, привлекая к себе внимание. Киса нежеланно поворачивается в его сторону. — Тут все из 9-ой собрались. Знаешь кого-нибудь оттуда? — вертит головой в отрицании, решив смолчать о той самой Кристине. Признаться, она еще на вечеринке Бабич его знатно заебала. Встретиться тут было бы фатальной ошибкой.       Далее, парни вновь погружаются в беседу. Обсуждают какие-то сплетни об учениках из разных школ, украдкой расспрашивают Ваню о таком персонаже, как Рауль, но он только кривится, попутно имитируя приступ от рвотного позыва. Еще позднее выяснится, что эта заброшенная стройка на краю набережной — достаточно популярное место средь тех, кто неровно дышит к вечеринкам. Подростки регулярно приходят сюда, вполсилы украшают бетонную коробку, а потом, расставляя бутылки с алкоголем по разным углам, собираются толпами. То до часу ночи, то до утра, — раз на раз не приходится. А бывает, как рассказывал, вроде, Саша, что рослые мужчины в форме разрушают обстановку безбожного веселья. «Ну, правда, менты к нам давненько не заходили», — дополнял новый знакомый, в перерывах меж глотками, — «Своих забот полон рот, наверное». Эту трехрублевую шутку в компании встретили задорным гоготом. А Кисе ничего не оставалось, кроме как смеяться, пока все смеются.       В какой-то момент его накрывает. И не так, чтоб волна забавы с силой врезалась в тело. Желудок неприятно взвыл, напоминая, что пустует уже как… сутки? Он не знает точно. Голова слегка закружилась, а шум вокруг ныне схож с раздражающими помехами сломанного телевизора. Когда во рту пересыхает, тонкие пальцы едва ощутимо касаются лица, подушечками растирая область глаз и висков. Будто это поможет совладать с собой. Ваня не понимал, что происходит. Это простое физическое недомогание на фоне его безобразного образа жизни? Или, может, Госпожа Тревога вновь решила его навестить? Карие глаза, напоминающие бездонные черные дыры, цепляются за каждую мелочь, лишь бы сфокусироваться. Че за хуйня началась вообще? Неужели Гендос был прав, когда просил не смешивать?       Парень рядом среагировал первым. Аккуратно постучал знакомого по плечу, а, сократив расстояние, поинтересовался, не нужна ли ему какая-нибудь помощь. Кислов брезгливо отмахнулся, как бы говорил, что идея — хуйня. Просил дать постоять минуты две-три, прежде чем вернуться к беседе. Авось отпустит. Но не отпускало. Лица собравшихся подростков больше не были размытыми цветными кружочками, они заделались изуродованными физиономиями то ли животных, то ли людей. Фоновый белый шум становился громче, резал слух и вызывал непомерное желание заткнуть уши. Компания теперь казалась ему подозрительной, — и попробуй объяснить, почему. Стоять рядом некомфортно. Домой. Ему точно нужно отправиться домой, а потом отпиздить Зуева. За то, что подсунул какую-то дрянь.       Ваня только делает шаг в сторону, прекращая лопатками чувствовать бетонную колонну, как на его плечо падает тяжелая рука. Это, помнится, Денис. Его уста шевелятся, но не разобрать ни звука. Все слова растворяются в нагнетающем белом шуме. Когда крупная дрожь бьет все тело, Киса только твердит: «Мне домой нужно», не собираясь вникать, почему лицо нового знакомого застыло в изумлении. Но он не может уйти… Темноволосый парень вновь делает шаг в сторону, но крепкая хватка не исчезает. «Ты че курил, Вань?», — удается расслышать, когда расстояния меж ними ничтожно мало. Кислов бы с радостью рассказал, если бы знал ответ. Губы искривились в нервной усмешке, а взгляд медленно окинул толпу вокруг.       Больной. Он чувствует себя больным, умалишенным, абсолютно не способным контролировать происходящее. Оттого животный страх заставляет съежиться, с опаской смотреть на окружающих, покусывать губы и отрывисто дышать. Понимает, что ткань темной куртки все еще зажата в кулаке, думается, Дениса, не может двинуться, а только стоит и дрожит, как брошенный котенок. Только хочется вымолвить словечко, как внезапно раздается бешеный крик: — Шухер! Менты!       Помехи сломанного телевизора резко пропадают. Холодом обдает с головы до пят. Толпа сиюминутно разбегается по разным сторонам, бросая бутылки. Звук бьющегося стекла заставляет в раздражении дернуть щекой, прежде чем Кислов замечает: его больше никто не держит. Он волен вбежать в любой из темных проемов заброшенной стройки, как это делали остальные, дабы спрятаться и не навлечь на себя еще одну статью. Но он ничего не понимает. Пытается бежать направо — несущиеся к укрытию девушки с силой толкают его, будто прогоняют, и требуют найти другое место. Пытается бежать налево — парни, сломя голову, только кроют его трехэтажным матом. А Ваня продолжает стоять на месте, несмотря на бушующий поток подростков вокруг. Они все что-то кричат, шоркают кроссовками по бетонному полу, закрывают рты руками, затаивают дыхание. И он хотел бы оказаться на этаж выше, притаиться в каком-нибудь закоулке, но, вместо этого, замирает посреди осколков и алкогольных луж.       На лице застыла гримаса ужаса, вперемешку с досадой. Чаще всего ему удавалось сбежать от полицейских, а сегодняшнее приключение существенно портит статистику. Звук скользящих по асфальту шин стремительно утихает. Сердце колотится безжалостно, пока мозг шустро соображает. Что он будет говорить? Что угодно, только не правду — золотое правило. Красно-синее свечение с улицы ударяется о стены заброшенной стройки, нагоняя ужас на всех спрятавшихся подростков. И на одного Ваню Кислова, который, тяжело дыша, впивается взглядом в темную рослую фигуру. Судя по очертаниям, это мужчина, может, средних лет. Его тяжелые шаги почти режут слух. Нормальных ментов в их городе днем с огнем не сыщешь, соответственно, просто отправиться домой без привода в отдел парень не сможет. В голове уже складываются картинки, как Лариса, возвращаясь со своих курсов, причитает, срываясь на слезы. Фантазии прерываются ровно в тот момент, когда тьма спадает с лица служителя закону.             Признаться, Киса искренне засомневался в собственной вменяемости. Мог ли Зуев перепутать пакетики? Мог ли осознанно дать дрянь в руки своему другу? Вряд ли, ведь он никогда не был таким. Никогда не пытался действовать грязным путем, прекрасно понимал, что потеряет всю клиентуру. Да и, к тому же, подложить такую свинью парню он просто не мог. Остатки совести не позволили бы. Тогда, простите, какого хуя происходит? Его разыгрывают? Или мама, насмотревшись телешоу с розыгрышами, решила преподать сыну поучительный урок? Почему, блять, перед ним стоит Константин Анатольевич? Мужчина поджимает губы, хмыкая. Медленно оглядывает помещение, как бы подмечает своим взглядом ищейки все детали. А затем его светлые глаза буквально впиваются в лицо растерянного подростка. Он, бедный, не зная, куда себя деть, уже начал нервно теребить пальцы за спиной. Прямо как пятилетний провинившийся ребенок, готовый выслушать свой приговор. — Значит, пока мать для тебя старается, ты занимаешься этим? — с презрением во взгляде интересуется Хенкин, пальцем обводя периметр. Нетрудно заметить побитые бутылки, алкогольные лужи, крепкий запах перегара, стоящий в воздухе. Кислов дергает щекой в раздражении, с силой закусывая нижнюю губу. Почти до крови. Не лучшая ситуация, чтоб нравоучения проводить. — Один ты здесь? А вот это серьезный вопрос. Ваня не привык быть «крысой», как говорят в простонародье. Ему проще сказать, что он ничего не знает, ничего не видел или, в крайнем случае, взять вину на себя, но не сдавать кого-то. Однако эта ситуация… Он никого не знает. Ни с кем не пообщался дольше двух минут, если уж на то пошло. Разве будет постыдно сейчас сказать «нет»? Но кареглазый парень не поддается возгласу разума. Кивает головой. — Скучно было. Бродил, бродил и набрел на притон чей-то, — с ядовитой усмешкой. В попытке скрыть нервозность. Мент натягивает фальшивую улыбку, но складывать два и два еще в школе научили. — Плохо ты врешь, Вань, — а он, кажется, перечитал справочники по ментовскому делу.       Хочется начать оправдываться, мол, он правду говорит, но понимает, что бесполезно. Константин внезапно сходит с одной точки, медленно ступая от угла к углу. Руки его за спиной собраны в замок, а взгляд столь задумчив. Как у лектора в университетах. — Ты знаешь, что врать, в целом, это плохо? — риторический вопрос. Вновь коротко кивает, убирая руки в карманы куртки. Мысленно готовит себя к часовому обучению манерам. — Ты, в первую очередь, когда врешь, вредишь себе. Ведь совесть к тебе ночами взывать будет, если от нее еще хоть что-то осталось, — этот взгляд… отвратительный. Такой, как у пожилых людей, когда они пытаются тебя жизни обучать. Такой, который вызывает внутри прилив агрессии. Необузданной агрессии. — А к Вам по ночам совесть не взывает? Пока Вы жену обманываете, сына своего, — с нажимом в голосе. Еле сдерживается, дабы не перейти на крик. А этому хоть бы хны, даже бровью не повел. — А ты на меня не смотри. Отвыкай ото лжи, как можно раньше, ведь потом она начнет вредить не только тебе. Она уже медленно вредит твоей маме, как ты не понимаешь? — Я понимаю одно: если еще хоть одно слово из твоих, блять, уст будет сказано о маме, можешь смело мне пятнадцать суток оформить, — а тут уже не в силах сдерживаться. Тут уже голос ударяется о бетонные стены со всей вложенной мощностью. Забавно, кстати, как быстро он позабыл о липовом уважении, переходя на «ты».       В ответ смех. Издевательский, уничижительный, с нотками злорадства. Кулаки так и чешутся, но парень понимает, что будто прирос к полу. Не может и шелохнуться, пока картинка вокруг медленно начинает расплываться. Единственное, что остается нетронутым — облик полицейского, продолжающего расхаживать из угла в угол. — Знаешь, я очень хочу посмотреть, как ты повторишь свою ложь в глаза матери, — Хенкин останавливается на том же месте, где простаивал не так давно. Смотрит на подростка с коварством, пока уста его искривились в усмешке.       Темные брови сдвигаются к переносице, Кисой овладело непонимание. Подобно морской волне, накрывает его с головой, заставляя захлебываться от столь быстротечного потока. Он не оставляет попыток вернуть прежнее зрение, жмурясь до белых пятен, потрясывая головой. Окончательно поверить и смириться с тем, что он буквально сошел с ума, помогает темный силуэт, появившийся в проеме заброшенной стройки. Худой, женский. Он медленно надвигается в его сторону, пока сам Ваня пятится назад. Не хочет верить, все приговаривая: «Нет, нет». Константин Анатольевич, тем временем, расплывается в улыбке. Мужчина едва ли сдерживается, кажется, чтоб не начать плясать ламбаду. Интересно, ему искренне доставляет удовольствие наблюдать за парнем, почти бьющимся в истерике? Поди разбери этих ментов.       Тихое шорканье обуви о бетонный пол. Практически не уловимое слуху. Лопатки с силой ударяются о бетонную стену, когда Кислов понимает: бежать больше некуда. А силуэт все крадется, как изголодавшаяся волчица. Она будто несколько дней и ночей блуждала по лесу в поисках добычи, а когда, наконец, нашла, то решила, во что бы то ни стало, напасть. Сначала искусать все конечности, упиваясь алой тягучей жидкостью, а потом дошла бы до костей. Обгладывала бы с особым удовольствием. Тень аккуратно сползала с лица, но достаточно было разглядеть закрученные светлые пряди. Мама. С застывшими слезами в глазах, с дрожащими губами, медленно подходит к нему. Хочется заметить, она будто не удивлена. Лишь разочарована. Сильно разочарована.       Склизкий ком образовывается в горле. Тщетны все попытки избавиться от него. Ваня чувствует, как глаза печет чуть ли не адским пламенем, когда женщина останавливается на расстоянии вытянутой руки. Пытает его взглядом. Режет по живому, даже не стесняясь. Ему хочется зарыться носом в эти волосы, почувствовать столь родное тепло. Может, выплакаться, искренне молить о прощении. Ведь та вина, тот стыд, что давно зарождались в душе, достигли неебических масштабов. Дергается в порыве обнять Ларису, но та с остервенением отстраняется. Отвергает. А Киса открывает рот в изумлении. Что делать теперь? — Я думала, ты хотя бы постараешься измениться, — раздается сдавленным голосом матери. Почти шепотом, ведь говорить громче она просто не в силах. — Посмотри на себя! Ты опять накуренный, — горькая усмешка ей совсем не к лицу. — Ты никогда не думал ни о ком, кроме себя. Лишь бы тебе хорошо было… Весь в отца, — стоит ли упоминать о том, как Киса ненавидел подобные сравнения? Он нихуя не знает о собственном отце. А подобные высказывания — лишняя соль на рану.       Смысл сказанного матерью доходит до него не сразу. Он не до конца понимает, как она прознала про траву. Неужели он настолько плохо выглядит, что по одним глазам заметно? Да это бред! В этом полумраке она бы ни за что не разглядела зрачков. Или это из разряда: «Материнское сердце все чувствует»? Морщится, опуская взгляд в пол. — Я больше не могу так, Ванюш, — слезы скатываются по ее щекам, а его сердце проворачивает кульбиты, один за другим. Болезненно сжимается, будто вот-вот лопнет. То ли от страха, то ли от вины, — непонятно. — Я пыталась быть на твоей стороне.       Откровенный пиздеж. Но в такой ситуации Киса не готов начинать спор. Он готов смотреть на нее потерянным взглядом, искренне не понимая, к чему клонит женщина. Готов пытаться сорваться с места, но по-прежнему оставаться приросшим к земле. Готов до крови искусать губы, пока тяжелая тишина снизошла до них. Хенкин будто потерялся посреди этой драмы. Виднелись лишь ноги, пока торс скрывался в кромешной темноте. — У меня больше нет сына, — с особой холодностью роняет Лариса, прежде чем развернуться.       Эти слова служат хлесткой пощечиной. Обдают промозглым холодом. Крупная дрожь разыгралась не по-детски, бьет по всему телу, заставляя искривить спину. Горячие капли соленой жидкости предательски падают из глаз. Стоит им соприкоснуться с ранками на губах, как те болезненно щиплют, но ему похуй. Не ебет любая незначительная боль, ведь больнее просто не куда. Замечает, как силуэт любимой матери отдаляется, растворяется в свете фар полицейской машины. Кричит ей в след: «Мама!», с надрывом. Так, что горло пылает адским пламенем. Так, что, кажется, слышит весь город.

***

      Оглушительная пощечина. Слишком резкое пробуждение. Парень дергается на кровати, испуганно ползет к изголовью, а, позднее, ударяется затылком. Плечи дрожат, а холод колющей болью встречается с телом. Дыхание неровное, отрывистое, еле позволяющее сделать два глубоких вдоха. Глаза ошарашено оглядывают комнату с красным освещением, а тонкие пальцы уже тянутся к ним, дабы растереть. Картинка снова мутная. Но больше не от травы… Влага остается на подушечках пальцев. Готов поспорить, на вкус она соленая. Машинально облизывает губы и понимает, что проклинает все на свете: и кошмары эти, и жизнь, что до них довела, и всех, кто посмел прийти ему во сне. Блядский. Привкус. Меди. Кислов продолжает биться в неких конвульсиях, пустым взглядом упираясь куда-то в стену, пока не понимает: он проснулся не сам, его разбудили. Взгляд окидывает край кровати, где приходится встретиться с ней.       Бывшая девушка, напуганная в три раза больше, чем мама тем злополучным утром. Тяжело дышит, сжимая и разжимая ладонь. Девичье лицо так и кричит о том, что она возмущена. Даже, возможно, в гневе. Но в глазах застыл ужас. Кажется, она не первые минуты пыталась разбудить его. Перепробовала все, что можно и нельзя, дойдя до крайности. Ваня не понимает, что пугает больше: то, что он заставил девушку переживать или то, что она вообще находится в его квартире. Как, блять, она тут оказалась? А как вошла?       Ряд вопросов, оставленных, пока что, без ответа. Парень только смотрит на нее, моргая без конца. Убежден, что начались галлюцинации. Сердце почему-то продолжает колотиться как бешенное. Он пытается приподняться на локтях, но у тела явно другие планы. Желудок болезненно сводит, а слюны во рту становится слишком много. Карие глаза, переполненные страхом, встречаются с ее. Они буквально говорят: «Пизда пришла». А девушке сложить два и два не так трудно. Она вскакивает с кровати, тем самым освобождая хозяину квартиры путь в ванную комнату. Тот бежит сломя голову, едва ли не поскальзываясь в коридоре. Ладонями плотно зажимая рот.             Девушка оказалась здесь не так давно. Она спокойно коротала вторничный вечер за просмотром малоизвестного сериала. Помнится, в один из напряженных моментов, в комнате раздался звук входящего сообщения. Брови тогда сдвинулись к переносице в недоумении. Со всеми своими подружками она распрощалась час назад, в общей беседе, предупредила, что ушла по своим делам. Они бы не потревожили ее, уж слишком ценили комфорт друг друга. Сердце будто ушло в пятки, когда взгляд прошелся по имени контакта. Истерзанные губы вновь подверглись укусам.             Кислов:                   Где ты?       Циферблат электронных часов указывал на позднюю ночь. Она цокнула языком в жесте недовольства. «Опять, блять, нажрался на какой-то тусовке», — пронеслось в мыслях. Ваня несколько раз уже страдал подобным, когда им овладевала скука. Когда рожи Мела и Хэнка на заурядных вечеринках заебывали. Но она, обычно, не отвечала, а поутру видела, как сообщения исчезали из чата. Он, наверняка, боясь, что придется объясняться, искусно заметал следы.             Вы:                   Дома                   Где еще мне быть?       Откладывает телефон в сторону, снимая серию с паузы. Вновь погружается в сюжет, как будто пытается забыть о содеянном. Сама не знает, почему ответила. Хотела ведь оставить и эту попытку пообщаться без внимания, а на утро позабавиться, как вопрос просто-напросто исчезнет. Испарится. Канет в небытие. Мысленно успокаивает себя, мол, ему ничего не мешает просто не ответить тебе, а с утра провернуть хорошо заученную схему. Следует заниматься своими делами, а этому не придавать значения.             Кислов:                   Мне хунво                   Ворьше ничего не сообрадаю       Прикрывает ладонью рот, когда звонкий смех готов вырваться наружу. Нет, она, конечно, наслышана о том, как Киса отдает всего себя на этих вечеринках. Как готов хлестать алкоголь что есть сил, упиваться им больше остальных. Но, обычно, он не терял способность грамотно печатать. Ее это всегда удивляло. Что ж, видимо, все бывает в первый раз.             Вы:                   Опять нахуярился?       В этот раз откладывать телефон в сторону девушка не стала. Хотя бы по той причине, что статус «в сети» не менялся. Кислов продолжал сидеть с открытым диалогом, моментально прочитав входящее сообщение. Но ответ поступил только через две минуты. Блять, неужели и правда он настолько не соображает?             Кислов:                   Я не пил плчти                   Я курил                   А тепнрь мне кажется чтл я умираю нахуц       Хмурится. Персонажи сериала начинают нервировать бесконечным потоком своих реплик, так что тонкие пальцы с силой ударяют по пробелу. Она, до этого развалившаяся по всей площади кровати, внезапно вскакивает, усаживаясь в позе лотоса. Не понимает. Может, он решил наебать ее? Ну, просто повеселиться с парнями, поиздеваться над ней. Хотя девушка моментально откидывает эту мысль. Киса был мудаком, но не настолько. Тем более, он бы, скорее, подшучивал так над любой другой девушкой. С ней бы он не позволил себе такого. Правда же?       Пальцы била мелкая дрожь. Взгляд уперся в угол комнаты, пока воображение вырисовывало картинки. Она, можно сказать, всегда была паникершей. С детства привыкла представлять сперва горький, плачевный исход событий, чтоб потом не так сильно разочароваться.             Вы:                   Почему?       Парень вновь моментально прочитывает сообщение. Но все тянет с ответом, то подолгу печатая, то вовсе отрывая пальцы от клавиатуры. Девушка чертыхается, кажется, несколько десятков раз. А если действительно может случиться что-то ужасное? Да, это давно не ее забота. Но расстались они, по сути, на нейтральной ноте, по обоюдному согласию. При встрече любили съязвить друг другу, облить желчью с ног до головы, но никогда не позволяли лишнего. Никто из них не смел поднимать грязное белье, раскрывать все ранее доверенные тайны, распускать гнусные слухи или вставлять палки в колеса.             Кислов:                   С травой чтото не так . Мкня не отпускат ужк несколько часов . Я почтм ничего не вижу и пиздкц хочу отрцубиттся                   Вообще нихуч не чувствую                   Мнк страшнох       Да ей, признаться, тоже. Девушка не замечает, как нервно начинает грызть ногти, сдирает мелкие кусочки лака. У Кисы слишком большой опыт в этих делах, он не мог просто не рассчитать дозу. Не мог же? Должно быть, с травой действительно что-то было не так. Это самая распространенная история, когда подростки приобретают так называемый товар, а потом оказываются в больнице с передозировкой. Ведь продавцы, которым лишь бы карман набить, особо не контролируют качество. Блять. И что ей делать? Мозг судорожно соображает, перечитывает эти сообщения с опечатками и старается составить план действий.             Вы:                   Где ты?             Кислов:                   Дома       И она уверенно встает с кровати, раскрывая дверцы шкафа. Хватает первые попавшиеся джинсы, а затем — старую серую толстовку, в которой расхаживала только дома. Голова сейчас забита не подбором идеального образа для встречи с бывшим, к сожалению или к счастью. Пока переодевается, думает, как объяснить родителям столь поздний уход из дома. Подобные ситуации уже имели место быть, правда, Кислов в них никакой роли не играл. Думается, говорить маме о том, что она заскочит к Ване в соседний дом на пару минут — не лучшая идея. И что тогда?             Минут через десять девушка выходит в коридор на цыпочках, посчитав, что сможет бесшумно покинуть квартиру. Но тут же ударяется бедром о злополучный комод, простаивающий у входа лет как триста. И сколько раз она просила отчима убрать его к херам собачьим? Видимо, ее просьбы отправлялись туда же. Застыла в попытке прислушаться. В родительской спальне, кажется, никто не дернулся. Может ли она спокойно приступить к тому, чтоб обуть светлые кроссовки? Хуй его знает. Однако, как только пальцы касаются носка обуви, слышатся шаги. Тяжелые, но не слишком. Значит, мама проснулась. И проснулась в недовольстве. — Куда это ты намылилась? — шепотом спрашивает женщина, прикрывая дверь спальни. Аккуратно выходит в коридор, рассматривая, как дочь спешно завязывает светлые шнурки. — Время видела вообще? — Видела, мам, — в голосе читается тревога. Это не на шутку пугает мать. — У Леры там пиздец какой-то. Позвонила вся в слезах, просит прийти, — утром, вероятнее всего, ее ложь может вскрыться на раз-два, ведь та самая подруга должна будет прийти.       Девушки дружили едва ли не с первого класса. Их родители, порой, удивлялись, как подростковый максимализм не сыграл с их дружбой злую шутку. Перед каникулами учительница физики дала классу проект, над которым следовало трудиться в парах. — Ну и че, у тебя своей жизни нет? — скрещивая руки на груди, спрашивает мама. — С утра придет, там и поговорите. Обязательно среди ночи вскакивать и бежать по первому зову? — Мам, ей очень плохо, — роняет она, снимая плотную куртку с вешалки. — Я боюсь, что она может с собой что-то сделать. Извини, я не хочу потом над гробом стоять плакать, винить себя, что ты меня той ночью из дома не выпустила, — драматизировать она мастер, что ни говори. Женщина аж фыркнула в возмущении, обводя взглядом узкий коридор. — Чушь не неси, ради Бога, — тон чуть смягчился. Отлично, значит все идет по плану. Осталось только успеть, чтоб потом действительно не пришлось стоять и плакать над чьим-то гробом, терзая душу всепоглощающей виной. — Чтоб на звонки отвечала, — короткое указание перед тем, как дверь квартиры закрывается с тихим хлопком. «Ну, блять, Кислов, если ты решил надо мной поиздеваться, и из-за этого я получу пизды от мамы, клянусь, я сама тебе смерть обеспечу», — последнее, что проносится в мыслях, прежде чем подъездная дверь отворяется с протяжным скрипом.       Но, скорее, жизнь решила поиздеваться над Кисловым. Гостью крайне удивило то, что дверь в квартиру была открыта. Связка ключей, блеснувшая где-то в углу коридора, тоже напрягала. Тут неимоверно душно, практически нечем дышать, ведь все пространство заполонила дымка от выкуренных… Нет, это не сигареты. Сладковатый запах она знает хорошо. Дверь в его комнату была тогда открыта нараспашку, а красное освещение добиралось практически до кухни. Она окликнула его несколько раз, прежде чем поняла: ответа не будет. Парень, все-таки, вырубился.       Дальше все было слишком сумбурно. Девушка вошла в комнату, увидела, как Ваня, лежа на кровати, беспорядочно дергается. Со стороны, если откровенно, это напомнило ей эпилептический припадок, но пены у рта не наблюдалось. Слегка побила его по щекам, пока не поняла, что парень крепко увяз в своем кошмаре. Он что-то бормотал, но разобрать было трудно. Махал руками, шипел или вскрикивал, чем только пугал. А когда в комнате завис громкий возглас: «Мама!», ее тело будто пробило молнией. Пришлось сесть на край кровати, отчаянно трясти Кису за плечи, как тряпичную куклу, в надежде разбудить его. Глаза предательски защипало, когда все попытки оказались тщетны. Что ей делать? Она не понимала. Видела лишь, как капли соленой жидкости плавно скатывались к мужскому подбородку. Она кричала наперебой с воем парня, будто старалась достучаться, но, в конце концов, не выдержала. Перенервничав, отвесила парню увесистую пощечину. А когда бездонные черные дыры показались на горизонте, девушка была не в силах выдавить хоть словечко.             Сейчас, спиной подпирая стену, девушка вполуха вслушивалась в шум воды в ванной комнате. Дверь открыта нараспашку, а сам Кислов, наверняка, согнулся в три погибели перед «белоснежным другом». Морщится, когда в веренице звуков улавливает один из его рвотных позывов. Скрещивает руки на груди, вяло окидывая взглядом коридор. Что дальше делать? Просто уйти, облегченно вздохнув, когда убедилась в его безопасности? Попытаться разговорить парня, выведать причину столь странного поведения? Или, может, постараться помочь ему решить проблему, как раньше бывало? Она не знала. Знала только, что лишняя минута у ванной комнаты доведет до скручивания собственного желудка. «Тебе бы чая попить. С сахаром», — роняет она, медленно ступая в сторону кухни. Какое-то время ответом служит лишь шум крана. «Да че мелочиться», — сдавленно проговаривает парень, похоже, потирая рот ладонью, — «Сразу ебани мне капельницу. С сахаром», — вечно этот тон подъеба. Издевательский, царапающий ребра. Девушка закатывает глаза, когда оказывается в небольшой кухне, выискивает чайник. Тот одиноко простаивал на плите.       Она чувствует себя самой настоящей дурой. Такой, которая при первом позыве прилетела, бросила все свои дела, наплевав на собственный комфорт. Солгала матери, лишь бы этот придурок коньки не двинул. Судорожно считала ступени под ногами, пока поднималась, мысленно умоляя Всевышнего о благоприятном развитии сюжета. Искренне перепугалась, когда в знакомых стенах завидела картину из настоящего фильма ужасов. А сейчас вынуждена выслушивать подъебки, причем, сорта так третьего. Умеет же он все испортить. Одним своим, блять, словом.       Когда протяжный свист режет слух, девушка отвлекается от терзания нижней губы и, захватив пару чашек у мойки, мигом выключает конфорку. Пытается игнорировать осколки темного стекла в раковине, посчитав, что это точно не ее дело. А когда кипяток постепенно наполняет одну из кружек, в проеме появляется знакомый силуэт. Свет в ванной комнате продолжает гореть, а дверь все так же открыта настежь. Благодаря этому, тени падают на измученное лицо парня, уродуя его все сильнее. Он поджимает губы в недостатке слов, усаживаясь за стол. Голову опрокидывает, макушкой легко ударившись о стену. Веки двигаются медленно: то опускаются, то с трудом размыкаются, а через время вовсе кажется, что он спит. — Ты написал мне, — тихо роняет девушка, тоже решая присесть. — Сказал, что, мол, умираешь, страшно тебе, — взгляды не встречаются, даже несмотря на то, что Ваня глядит на девушку в легком смятении. — Я этого не помню, — почти полушепотом. С толикой досады в голосе. — Я знаю, — хмыкает. Как всегда. — Поэтому и объясняю, как оказалась здесь.       Они молчат. Долго, многозначительно, словно застывают в попытке подобрать нужные фразы, но все тщетно… Его взгляд цепляется за каждую мелочь на кухне, вплоть до мелкой плитки у раковины. А ее глаза жадно вцепились в небольшую воронку из чая. На языке так и вертятся вопросы о кошмарах. Хочется знать каждый эпизод, каждую мелочь, что так терзают его ночами. Хочется также спросить, что такого происходит с ним в реальной жизни, раз организм таким образом решил воззвать к хозяину. Как будто хочется вновь оказаться рядом… Без перспективы на будущее, не подумайте. Девушка не желала восстанавливать отношения, не представляла себе возможным вновь допустить запредельную близость. Она лишь хотела поддержать Кису, хотя бы во имя всего хорошего, что между ними было. Однако вместо неприятных вопросов прикусила кончик языка, ноготками постукивая по керамической ручке. — Спасибо, — внезапно раздается голос Кислова. — Ну, что пришла все-таки. На долю секунды я реально думал, что… — он резко оборвал фразу. — Что не выберешься? — а в ответ только горькая усмешка.       Еще с минуту он пытает ее своим изучающим взглядом. Казалось, анализирует каждый второй взмах ресниц, едва дрогнувшие губы, сведенные к переносице брови. А затем, нерасторопно делая большие глотки горячей жидкости, с нескрываемым блеском в глазах спрашивает: — Останешься? Мне кажется, я должен с кем-то поговорить об этом.