Смотри на меня

      — А че теперь заброшки в ебенях Термитника — лучшее место для свиданий? Один долбанутый повел, другая долбанутая поперлась.       — Не психуй. Сказал же, по делу там были. По работе.       В нос бьет резкий запах медикаментов. Где-то рядом противно пищит кардиограф, отсчитывая удары сердца. Моего?       Хочу открыть глаза, но на веки будто утяжелители повесили. Тело ощущается куском брезента — не двинуться. Зато слышу прекрасно.       — Охренеть. Ну, это все меняет. Надеюсь, вашу попытку суициднуться оплатят по двойной ставке. — Где-то там глухой звук шагов отмеряет несколько секунд, хрустят медицинские перчатки. — Что вы найти хотели? Сотрясение мозга?       — Детали тебя не касаются.       — Ага, понял я. Не для смертных. Вы же не такие, сдохнуть в переулке не можете.       Шевелить пальцами выходит с трудом, а так хочется кинуть что-нибудь тяжелое в двух идиотов. Разорались…       Стараюсь дышать медленно и глубоко, чтобы унять пульсирующую в висках головную боль, а, когда наконец получается разлепить ресницы, щурюсь от света ламп.       — Хватит мозги мне делать. — В воздухе тяжело оседает усталый выдох. — Сам уже не рад, что вдвоём потащились.       — Только вот на больничной койке Лу одна валяется. А ты где был, напарник?       Блять. Заколебали.       Едва приоткрывшись, сухие губы выдают неясное мычание, но с таким трудом родившийся звук остается без внимания. Парни не слышат ни хрена. Стоят, воркуют, пока я пытаюсь заставить работать хоть какую-то часть своего тела.       — Я был рядом. — Голос Кея опускается до угрожающего шепота. — Постоянно.       — Болтаешь.       — Не прикидывайся. Понял ведь уже, что я почти не вижу. По темноте в одиночку передвигаться не могу. Без Лу не могу.       — Она тебе че, собака-поводырь?       Йонас, твою мать!       Хочу прокричать это ему прямо в ухо. Чтобы голова затрещала также, как у меня от их бессмысленной перепалки.       Со второй попытки удаётся тихо произнести несколько слов. Кей останавливается на полуслове. Что он хотел сказать непонятно, но начало интригующее и вариантов масса, большая часть из которых нецензурные.       Стоун сразу подрывается, выдергивая руки из карманов, подходит ближе:       — Лу?       Они с Йонасом нависают надо мной. Сквозь туманную дымку, застилающую глаза, отчётливо вижу беспокойство на их лицах. Одинаково сведённые брови, поджатые губы, напряженная линия челюсти. Разнояйцевые близнецы, твою мать.       — Что болит? — спрашивает Йонас.       Третья попытка, как нельзя удачная.       — Мозг. Заткнитесь оба!       Произношу громко, насколько позволяет пересохшее горло, и сразу жалею об этом. Крэп. Не удивлюсь, если у меня на лбу дрожит красная точка прицела, потому что при каждом движении череп словно из винтовки простреливает. Не то, чтобы я знала, каково это. Или хотела узнать.       Йонас ухмыляется:       — Орешь — значит жить будешь.       Посылаю ему предупреждающий взгляд.       — Про тебя я бы сказала обратное.       Он регулирует спинку кушетки так, чтобы я приняла сидячее положение и с хмурым видом рассматривает кардиомонитор.       Прислушиваюсь к ощущениям. Помимо головы ничего не болит. Чувствую только неодолимую слабость во всем теле и желание проспать еще часов двадцать. Руки, напичканные датчиками, кажутся тяжелыми и неповоротливыми, будто держат одну из тех стеклянных высоток с голограммами, что стоят в Центре. Ну или самомнение Романа, например.       Онемевшие ноги спрятаны под одеялом, верх прикрывает белая грубая на ощупь рубашка с завязками на спине. Ткань трется о шею в том месте, где я почувствовала боль, прежде чем отключиться, и на меня толпой наваливаются воспоминания.       Спина преступника, мелькающая среди серых безликих стен. Крик Кея где-то позади, слишком далеко. Распирающий грудь воздух от быстрого бега, пахнущий сыростью и паленой резиной, шуршание гравийной крошки под ботинками, а потом чужая сильная рука, сдавливающая мне горло, холод инъектора на коже, укол и падение в ничто.       Черт. Я могла умереть…       Вопрос эмпатика возвращает в реальность:       — Все в порядке?       Не сразу понимаю, что адресован он не мне, поэтому киваю несколько раз. Йонас оказывается немногим многословнее:       — В норме, — устало массируя висок, добавляет. — Но я бы оставил ее здесь до утра.       — Я тут вообще-то, — возмущённо напоминаю и снова морщусь от звука собственного голоса. В третьем лице, находясь рядом, будет о трупах говорить.       Йонас игнорирует колкость. Зато замечает мою болезненную реакцию. Режим доктора Хауса активирован. Станцуй я прямо сейчас стриптиз, Йонас бы скорее синяки и прочие увечья выискивал, чем пялился на голую задницу. Да и что он там не видел?       — Голова болит? Не удивительно. Сейчас обезбол введу, быстро подействует.       Уже через пару минут мир перестает быть мутным. Мой воображаемый снайпер с винтовкой, досадливо хмыкнув, покидает позицию, а я могу полностью открыть глаза, не боясь удара яркого света.       — Спасибо, — благодарно выдыхаю и тут же пресекаю любые попытки консервации мозга от Йонаса. — Давай без нотаций. Не до того.       Он ухмыляется:       — Уже отпустило.       — Еще бы, — глухо вставляет Кей.       От смиренного выражения на его лице горло царапает хриплый смешок, больше похожий на кашель. Спелись, значит. Никогда бы не подумала.       Йонас недовольно дергает щекой и, осторожно придерживая меня за подбородок, касается шеи. Наклоняется низко, дышит прямо в шею. Повинуясь движению его руки, отклоняю голову, позволяю рассмотреть место укола.       Ловлю взгляд Кея — и когда я стала понимать, куда именно он смотрит? — наблюдающего за нами из-за торца кушетки. Притихший какой-то. Кивком задаю немой вопрос, но получается дергано, с губ слетает болезненный стон.       — Полегче, Йонас.       — Не дергайся. И не стони. Ночь все-таки, пациентов разбудишь. Подумают еще не то.       — Они уже давно от твоего крика проснулись.       Кей реагирует на наш обмен любезностями напряженной улыбкой. Но и она быстро сменяется хмурым выражением. Сжимая телефон до побелевших костяшек, утыкается в экран, когда прохладные пальцы в латексных перчатках, оттягивая рубашку, спускаются к моей груди.       Одно из двух: либо ему срочно захотелось новостную ленту полистать, либо не нравится наблюдать то, что происходит. Почему стало так хорошо и плохо одновременно?       — А это что? — привлекает внимание Йонас, очерчивая границы ожога.       Со всем случившимся я и забыла про него…       Хочу отвести руку хилера в сторону, но собственные все еще обессиленно лежат вдоль тела и двигаться отказываются.       — Кофе на себя пролила.       — Ок.       И все? С недоверием смотрю на него.       — Что, даже отхилить не попытаешься?       — Ясен хрен — против будешь.       Превозмогая бессилие, широко улыбаюсь, хотя наверняка выходит скорее кислая гримаса. Йонас дергает уголком губ и отходит, стягивая перчатки. Ворчит он всегда забавно, но доставать не будет. Сарказм, как забота — это о нем.       Кей не влезает в наш диалог. Застывает, словно хочет слиться с обстановкой, врасти в пол и притвориться штативом с капельницей. Ну, с его широкими плечами и натренированной фигурой это вряд ли. Черт, опять не о том думаю…       — Что мне всадили? — спрашиваю, чтобы отвлечься, но глаз с него не свожу.       Йонас на секунду отвлекается от копания в рабочем планшете:       — Предварительно — какой-то легкий барбитурат.       Посылаю ему взгляд «тогда все понятно, я же гребанный медик»:       — Барби…что?       — Сильное успокоительное. Точно сказать пока не могу, но, судя по реакции твоего организма, вызванным симптомам и их малой продолжительности, препарат условно безопасный. Ты всего пару часов в отключке провалялась и очнулась с абсолютно нормальными показателями. — Йонас продолжает сверлить недоверчивым взглядом кривую моего пульса и еще несколько непонятных графиков. — От одного раза ничего не будет. А вот если постоянно колоть даже в маленьких дозах, нервная система помашет ручкой на прощание и пошлет на хрен. В лучшем случае сможешь разве что бровями шевелить.       — Сложно такой достать? — спрашивает Кей, словно мысли мои читает.       — Не то чтобы очень. В больницах водятся, правда в ограниченных количествах. Мы такими буйных успокаиваем. Гораздо проще и дешевле у любой барыги несертифицированные препараты купить. Правда эффект уже другой — ломка с первой дозы и отходняк, как от блокатора. Ну, вы знаете.       Еще как знаем. К сожалению. Я уже несколько раз мысленно покалечила изобретателя этой дряни.       А что касается препарата… Слишком гуманно для изощренных убийц. От людей оставляют перемолотый коктейль из органов и костей, а при похищении о здоровье заботятся? В больницах каждая пробирка под счет, просто взять такое количество наркотика и не оставить следов не получится. Значит, преступникам приходится наизнанку выворачиваться, чтобы не вызвать подозрение. Только вот Йонас прав — нахрена такие потуги, когда есть вариант попроще?       Я не эмпатик, но похоже, что Кей такого же мнения.       Черт. Получилось бы вычислить название, формулу, выпускающее предприятие, партию, да хоть что-нибудь, тогда вчерашняя вылазка прошла не зря.       — Значит, я легко отделалась. Охренительный джек-пот.       — Охренительным он будет, если игла окажется не спидозная. — Одергивая рукава халата, Йонас недовольно смотрит на время. — Пойду потороплю твои анализы. И не рекомендую заниматься сексом, пока я не вернусь с результатами.       Кей иронично ухмыляется, а я закатываю глаза. Неужели так очевидно, что между нами что-то есть? Сначала фраза про свидание, а теперь от секса на кушетке отговаривает. Не знай я Йонаса так хорошо, подумала бы, что ревнует. Мы не так давно окончательно разобрались в своих отношениях — нормально, если еще какое-то время на личную жизнь другого будет штормить. Что бы я почувствовала, увидев Йонаса с девушкой?       Как только за ним захлопывается дверь, сталкиваюсь взглядом с чернотой непроницаемых очков. Мы с Кеем замираем и почти одновременно выдыхаем, готовясь к непростому разговору.       Мгновение мне кажется, что я не хочу ничего знать. Случилось и случилось. Исправить не под силу, предотвращать поздно, обсуждать бессмысленно.       Мгновение проходит.       — Как ты? — спрашивает Кей так мягко и участливо, что я почти уверена — в его глазах (какими бы они ни были) плещется искреннее беспокойство.       Пожимаю плечами, с облегчением отмечая вернувшуюся способность двигать руками.       — В целом нормально. Воды тут можно достать?       Напарник коротко кивает:       — Сбегаю до автомата.       — Хорошо. — А потом я вспоминаю ужин у него дома и историю, которой он поделился. — Кей…       Останавливается уже в дверях. Не знаю как, но сразу понимает, что именно меня дернуло, и успокаивающе произносит:       — Все в порядке, Лу. Нельзя бояться потерять что-то, если у тебя этого уже нет.       Возвращается с бутылкой воды, ничуть не взволнованный ситуацией. Тянусь непослушными руками, пальцы мелко дрожат. И, если взять получается, то открыть оказывается не под силу.       — Черт…       — Помогу? — предлагает Кей.       Чувствую себя совсем беспомощной. В последний раз такое было еще в детстве, когда Тайлер приставал. Потом пси проявились, и я поняла, что могу дать отпор не только на словах. В интернате социальная группа приучила полагаться на кого-то кроме себя. Помню, Тома тогда сказал: «Друзья нужны для двух вещей. Первая — давать в тык за тебя, вторая — давать в тык тебе, если за помощью не будешь обращаться, когда она действительно нужна». С тех пор много раз было горько и страшно, но беспомощной я себя больше не ощущала.       Сейчас — мелочь, однако… подкосили не только ослабевшие руки.       — Кей…       — Да?       — Если мы здесь, значит….       — Уэйн в курсе, да. Он знает все.       Крэп.       Затылок утопает в подушке. Хочется погрузиться в нее еще глубже, чтобы не дышать.       — Нас уже отстранили?       Бутылка медленно ускользает из моих дрожащих пальцев, хрустит защитное кольцо. Кей присаживается на край кушетки. На нем та же одежда, что и была весь день, только теперь на футболке то тут, то там белеют пыльные пятна. Йонас убил бы, а мне похрен.       — Уволили? — снова спрашиваю я, внутренне сжимаясь от предположения.       — Я все расскажу, обещаю. Позволь сначала помочь тебе.       Кей — не часть социальной группы, но ему тоже можно. Я ему… доверяю.       — Хорошо.       Отвинчивает крышку и наклоняется ближе, обхватывая ладонью мою щеку. Пальцы медленно скользят по линии челюсти до кромки распущенных волос, а большой палец, спустившись по скуле, касается уголка сухих губ, словно исследуя. Как тогда. И сердце колотится тоже как тогда.       Единый, если ты есть, сломай эту гребанную кардиомашину, пока никто не решил, что у меня приступ.       Кей никак не реагирует на участившийся писк. Ему и не надо — читает меня и деликатно молчит. Эмпатик…       Отводя неловкость бросаю саркастичный комментарий:       — Губы на том же месте, что и в прошлый раз.       Кей лукаво улыбается:       — Я запомнил. Теперь буду находить быстрее.       Горлышком бутылки Стоун сначала нащупывает свой палец, чтобы не тыкать мне в лицо наугад, а потом смещается к цели. Приоткрываю рот и ловлю его губами. Вода кажется сладкой, прохладным потоком спускается по пересохшему горлу, пока я впиваюсь в пластик, словно десять тысяч лет не пила. Бутылка наклоняется слишком сильно, несколько капель скатываются по подбородку, но я не обращаю на них внимания.       Подаю сигнал, и Кей отстраняется, проведя напоследок ладонью по моей щеке. Нежно, но ненавязчиво, не переходя границу дозволенного и ни на что не намекая. Тараканы в моей голове заволновались.       Неожиданно Кей переходит к делу:       — Я побежал за тобой сразу же, как смог разглядеть дорогу с фонарем, отстал метров на пятьдесят, но слышал издалека шаги, поэтому знал, в какую сторону двигаться. А потом тишина.       Он замолкает на секунду, тянется к моей руке, но лишь кладет ладонь рядом на кушетку, в миллиметрах, не касаясь.       — Ты не выстрелил.       Брови сходятся на его переносице:       — Нет, конечно. Мог попасть в тебя. Я не врал, когда распинался Уэйну, что даже при малейшем риске курок не спущу.       Оторопело киваю, вникая в случившееся с его стороны. Сама при отличном зрении пси применять бы не стала, когда напарник в зоне поражения. Черт, да даже если напарник — Роман.       — Я не знал, где вы остановились и что он с тобой сделал, но нашел быстро — чистое везение. Ты была без сознания, не реагировала. Я даже пульс не мог нащупать. Как оказалось, из-за препарата он сильно замедлился. — Задирая дужку очков, Кей касается своего виска, будто воспоминания приносят ему физическую боль. — Преступника уже не было.       То есть вырубил и свалил…       — Почему он не убил меня? Или не похитил, как остальных? Оставлять свидетеля глупо.       Максимально глупо, максимально странно. И опять — слишком гуманно.       Кей передергивает плечами, погружаясь в рассуждения:       — Скорее всего боялся не успеть. Я был поблизости, а он не в курсе о моем зрении. Может, подумал, что лучше сбежать, чем рисковать быть пойманным с поличным.       — Звучит гладко, но…       — Что-то тут не чисто, да. Мне тоже так кажется. — Устало вздыхает и продолжает рассказ. — Эвану я не дозвонился, связался с Уэйном, обрисовал ситуацию. Он был явно недоволен, но вопросов не задавал, отправил машину Корпуса. Нас отвезли в дежурную больницу, а потом объявился Гюлер. Завтра утром ждет нас у себя.       Голова становится тяжелой. Зарываясь пальцами в волосы, удерживаю ее от падения.       — Твою ж…       А вот это совсем хреново. Здесь не то что третьим нареканием, а уже увольнением попахивает. Месье «секс за тарталетки» давно на меня зуб точит, а тут такой повод шикарный.       — Насколько я понял, капеллан упустил в отчете некоторые детали. Вроде бы мы решили проследить маршрут твоей подруги, поошивались в Центре тестирования, а там подозрительный тип с инъектором. Проследили за ним, а потом… не уверен, упомянул ли Уэйн, что преступник сбежал, так как я шуму наделал.       Винит себя? Черт, конечно, винит. Я бы тоже. И разговоры по типу «с каждым случается» и «ты же не видел» тут не помогут, только хуже сделают. Но если уж искать виноватых, то про бревно в собственном глазу забывать нельзя.       — Кей, а если б я не побежала, этот тип мог бы просто подумать, что мы парочка идиотов, заблудившихся в Термитнике.       Слабо улыбаясь, он машет головой:       — Не о том думаешь, Лу. Если б не побежала, не получила бы порцию какой-то дряни. Не рисковала бы пролежать без сознания, пока я вслепую мог искать тебя часами.       Внезапно дрянь становится ощутимой. Течет по венам, проходит через сердце и что-то в нем меняет. Странно, но становится тепло и приятно. Нет, явно не дрянь постаралась. Слова Кея так действуют…       Сглатываю образовавшийся в горле ком:       — Аналогично.       — Что?       Я бы тоже с ума сходила, Кей.       Запертая глубоко в груди взаимность выливается насмешливым комментарием:       — Аналогично не о том думаешь. Если бы ты видел, не только не устроил бы жестяной оползень, но и смог бы запечатлеть в памяти лицо Гюлера, когда я завтра пошлю его нахрен.       Губы Кея снова трогает улыбка. Но на этот раз искренняя, широкая, чуть ироничная, со вздернутым уголком рта.       — В такие моменты чувствую, будто пропускаю все веселье.       Не могу перестать пялиться на его губы, рассматривать черты лица, гадать, какого цвета его глаза. Хочется быть честной, хочется объясниться, но слов подобрать не могу. Короткое движение, и наши руки едва соприкасаются — этого достаточно.       В голове мельтешат мысли, хаотичным потоком протекают по телу, отражаются эмоциями, чувствами. Противоречивыми, но такими простыми.       Думаю о всех «если бы», которые не случились. О Кее, его поцелуях, которых не было, его нежных объятьях, что никогда не прятали меня от пронизывающего ветра. О прогулках, свиданиях, вечерах за приготовлением ужина, перетекающих в жаркие ночи, о пробуждениях в одной постели и забытом утреннем кофе.       Черт, я уже ничего не понимаю.       Прикрываю глаза, пытаясь переключиться на другие проблемы. И у них тоже есть «если бы».       — Если бы не пришлось везти меня в больницу, нам бы не грозил нагоняй от Гюлера. Крэп.       — У меня не было выбора, Лу.       — Я знаю, — отвечаю, не раздумывая.       Вглядываюсь в лицо Кея. Напряженные мышцы челюсти, едва заметная морщинка между бровей, плотно сжатые губы. Переживает. И очевидно не разобрал весь спектр эмоций, что вскружили мне голову. Ну, он же не мысли читает.       — Я волновался за тебя. Очень.       — Я знаю.       И будто этого мало, легко проникаю пальцами между его и сжимаю, насколько хватает сил. Кей благодарно сжимает мои пальцы в ответ:       — Разберемся.       — Ага.       Тараканы вместо окопа начинают строить мосты.       Наклоняюсь ближе, хочу оставить поцелуй на его щеке, но замираю в миллиметрах, касаясь кончиком носа скулы Кея. Он дергано поддается вперед, тоже тормозит, не добравшись до цели — дает мне выбор, дает время подумать.       Понимаю, что запуталась. Близость пьянит, учащает дыхание, лишает разумных мыслей.       Просто не будет. А оно мне надо?       Не знаю, надо или нет. Знаю, что хочу.       Поворачиваю голову. Теплое дыхание касается моих губ, и я окончательно забываюсь в ощущениях.       Сутки. Я продержалась сутки. Черт, что ты делаешь со мной, Кей?       Целует. Мягко, лишь едва приоткрывая губы. Чувствует, что я еще в сомнениях. Эмпатик…       Замираем в таком положении. Отъезжает дверь, и мы одновременно отстраняемся.       — Крэп. Я же просил дождаться результатов.

***

      Отказываюсь проводить ночь в больнице и под неодобрительное ворчание Йонаса сажусь в такси с Кеем. Едем молча, уставившись каждый в свое окно, но напряжения нет, словно ему просто места не хватает среди массы других ощущений, заполняющих пространство вокруг. Наш разговор и поцелуй взболтали коктейль из чувств и эмоций так, что теперь не разобрать состав. Хотя, крэп, я даже не пытаюсь.       Единственное, что мешает отрубиться — мелькающие за окном огни и голограммы. Я провожаю их отрешенным взглядом, а, когда пейзаж меняется ночным Термитником с его глухой, непроглядной темнотой улиц, все-таки засыпаю, не в силах сражаться с усталостью.       Кей мягко будит уже на подъезде к дому. Легким касанием теплых ладоней и шёпотом в волосы на макушке.       Поднимаю тяжелую голову с его плеча, сразу же хочу вернуть ее обратно, но не задерживать же Кея. Нам обоим надо выспаться перед завтрашней экзекуцией.       — Провожу? Убедиться, что все нормально?       — Ок.       Подъем по лестнице не отрезвляет. Мозг, как желе. Может поэтому, едва переступив порог жилого блока, начинаю раздеваться. Кея не слышно, а я боюсь обернуться и… Не знаю, чего именно боюсь больше. Обнаружить пустое место или мужчину, которого не могу выкинуть из мыслей. Или не хочу?       Приподнимаю топ, морщась от боли. Пальцы застывают у живота, пока пытаюсь смириться с выдохшимся обезболом.       Черт, утром было не так сильно, а сейчас будто оголенные нервы трогаю.       Мои руки покрывают мужские ладони, заставляют разжать пальцы. Кей стоит, не касаясь лопаток грудью, дышит в затылок и бережно тянет топ вверх по телу, цепляя костяшками выступающие ребра, едва округлость груди, плечи.       Наверное, будь я в адекватном состоянии, съязвила что-то вроде: «так ты меня спать не уложишь», но сейчас тело даже не вспомнит, что такое секс и с чем его едят. Оно податливо позволяет расстегнуть ширинку, проникнуть под пояс и спустить штаны, а потом и вовсе уложить себя на кровать. Слово «сопротивление» оно тоже забыло.       Поцелуй в висок кажется миражом, заботливо укрывшее одеяло — иллюзией. Как и тихие шаги, за которыми следует щелчок дверного замка.

***

      — Да вы легко отделались. Мы с Мэл уже отменили планы на вечер, чтобы проводить Лу на машину до Периметра, а тебя, Кей, поздравить с досрочным выходом на пенсию по инвалидности. Или запоздалым. Тут уж как посмотреть.       Поднимаю глаза на Эвана и успеваю застать его заговорщицкое подмигивание своей жене. Веселится, потому что сам вышел чистым и сухим из этой заварушки. Вроде и знать не знал, куда мы с Кеем отлучались и что задумали.       Претензий ноль. Эван предупреждал — инициатива его не касается, только прикрыть поможет. Но хрена с два это дает ему право злорадствовать, словно старший брат, когда младшие полезли в соседний сад яблоню ободрать, спалились и получили люлей. Со стороны даже мило, как-то по-семейному что ли. Но, крэп, с тех пор, как мы с Кеем вышли из кабинета Гюлера, как изрядно побитые собаки, только и мечтаю засунуть одно из тех яблок Эвану между зубов. А предварительно накачать его какой-нибудь дрянью, чтобы единственной функцией рта осталось пускание слюней.       — Тебе заняться нечем? — скрещиваю руки на груди, смотрю исподлобья, откинувшись на спинку стула в нашем общем кабинете для обсуждений. — Может тогда с этой макулатурой поможешь?       В моих руках шелестят листы синтетической бумаги, исписанные мелким крючковатым почерком, — отчеты с некоторых деревушек у Периметра, где любые электронные приборы дохнут в первые же сутки. Нестабильное магнитное поле или что-то такое. Обычно рукописные данные вносят в базу отдельные сотрудники, но Ганс-сука-Гюлер посчитал это отличным наказанием для двух проштрафившихся сотрудников. После этого я мысленно добавила еще одно «г» к его инициалам. Однако… Бумажные заморочки — меньшее, чем мы могли отделаться.       — Классное предложение, Рид, — нарочито воодушевленно отзывается Эван, демонстрируя поднятый вверх большой палец, — но из-за вашего ухода в самоволку и следующего за ним отстранения…       — Временного отстранения, — неожиданно вставляет Мел.       Мое удивление длится секунду, пока уткнувшая в планшет Мел не убирает с лица непослушные кудри, за которыми успешно прячется девяносто процентов времени. Она смотрит так открыто и непринужденно, что сразу становится понятно: брошенная вскользь фраза — не попытка подбодрить или представить ситуацию в радужном свете, а простое желание поправить неточность формулировки. Йонас бы назвал ее душнилой, но меня не раздражает. На Мел вообще с ее детской непосредственностью раздражаться невозможно.       — Да, милая, — мягко соглашается Эван и снова разворачивается ко мне. — Из-за вашего временного отстранения, все разделенные обязанности автоматически свалились на нас. Дел по горло. Поэтому занимайтесь своими бумажками, а мы идем официально допрашивать вашего проспиртованного свидетеля и передопрашивать родственников других жертв, учитывая взаимосвязь со ступенью пси, которую обнаружили.       Чего? То есть, как мозги за ошибки месить, так наши со Стоуном имена звучат чаще, чем хвала Единому на проповеди, а о заслугах принято говорить безличными предложениями?       — Как ловко ты упустил деталь, что именно мы с Кеем эту связь и обнаружили, что это практически единственная серьезная зацепка и помимо всего прочего теперь у нас есть как минимум два причастных лица и место, где они встречаются.       — По головке погладить, Рид? — Эван лучезарно улыбается, потирает светлую щетину. — Ты хотела сказать: встречались? Пока вы их не спугнули.       Уже не трогает. Треп Эвана — цветочки по сравнению с тем, что пришлось выслушать утром. От воспоминаний ладони непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу, оставляя неглубокие отметины.       Бросаю взгляд на Кея. Он, подперев рукой голову, практически лежит на столе. Еще ни слова не добавил к нашей словесной перепалке. Его самоконтроль — что-то из разряда постапокалиптической фантастики, но обычно он не так терпелив. Ставит на место парой-тройкой аккуратных фраз. Значит, зацепило? Черт.       — Встречались, — соглашаюсь, понизив голос. А толку отпираться? Правда же. Только идиот, будучи в розыске, вернется на место, где его засекли. А вот стажёру деваться некуда. За ним уже выехали.       Эван кивает, показушно вышагивает по комнате, сцепив руки за спиной:       — Потом вы решили прогуляться по безлюдному району под звездами и сыграть в салочки с предполагаемым убийцей. Романтика. А вы знаете толк в свиданиях, ребята.       Медленный вдох через нос.       — Да пошел ты.       Наверное, мой голос звучит так безучастно, что Эван решает сменить свой клоунский гнев на милость. Внезапно его лицо обостряется, выражение становится серьезным, но… понимающим что ли.       — Ладно, вам и так досталось. Накосячили знатно, но с кем не бывает.       Мел издает фыркающий звук:       — Со мной.       — А меня просто не ловили. — Эван закатывает рукава рубашки, оголяя жилистые предплечья и опирается руками на спинку стула. — По факту дело не хило продвинулось. Значит что, Рид?       — Значит, ты наконец заткнешься и займешься чем-нибудь полезным?       — Значит, сделали вы все правильно кроме того, что Кей Уэйну позвонил. — он дергает плечами, обращаясь теперь к Стоуну. — Других вариантов не было?       Секунду кажется, что ответа не последует. Но листы отодвигаются в сторону, а чернота непроглядных линз находит новую цель.       — Единственный другой вариант отключил телефон. В первую очередь я тебе звонил.       Выдыхаю, слыша привычный спокойный голос. Не все так плохо. Отойдет. Эван тушуется, отводит глаза, вспоминая:       — Я… был занят.       Мел отрывается от планшета:       — Ты же на заправку ездил.       — Телефон вырубился. Аккумулятор шалит. — Смотрит на часы, будто не делает это каждые пять минут. — Все, закрыли тему. Нам пора.       Дверь бесшумно закрывается за их спинами, отрезая нас с Кеем от окружающего мира, кипящего жизнью. Или суматохой. Может и лучше, что пару дней мы будем заняты бесполезной ерундой? Есть время обдумать случившееся, прийти в себя. А еще стереть из памяти маленькие поросячьи глазки Гюлера, сузившиеся в презрительном высокомерном прищуре, его рот, из которого, как в зацикленном видео, вылетают одни и те же слова унижения, и собственная до тошноты противная покорность — жертва власть имущим, чтобы они этой властью не воспользовались.       Мы знали, что так будет. Мы были готовы. Но я поняла, что дело дрянь, когда помимо Гюлера увидела в его кабинете еще и мразь всея КС. Знала, что они с Романом дружки, но… неожиданно получилось. Показательное повешение, не иначе. Спасибо, что еще Приора Инквизиции не пригласили.       — Какого… Роман?       — Вижу, ты соскучилась, Лу.       — Не особо. Что ты тут забыл?       Снисходительный смешок и добродушная улыбка, за которой скрывается лишь пренебрежение, — его визитная карточка. Я успела забыть чувство ничтожности, преследующее в общении с этим мужчиной.       — Сразу к делу, да? Ты не изменилась. Я здесь как твой наставник.       — Бывший.       Роман стреляет глазами на два свободных кресла напротив своего.       — Бывший.       Перевожу взгляд на Кея, сосредоточенно перебирающего документы под направленным светом лампы. Он трет глаза. Один раз, второй. Наверняка щурится, пытаясь рассмотреть каракули на бумаге. Пальцы расслабленно прослеживают строчки, а следом стучат по экрану планшета, вбивая текст.       Со стороны и не подумаешь, что ему хреново, но я замечаю. По несвойственной закрытой позе, шумным выдохам и слишком сильно сжатым листам. По резким перемещениям рук и застывшим в моменте движениям.       Черт. Не нравится мне видеть его в таком состоянии. Самой погано.       А я бы какая была, если бы так по мне проехались?       Время за подробным рассказом летит быстрее стрелок на часах, за выслушиванием едких комментариев — тянется, как смола. Кей отвечает за двоих, когда не обращаются лично. Спокойно, четко, только по делу. Гюлер принимает оправдания. Все равно зудит, как прыщ на заднице, но гневом не пышет. В конце концов, выносит приговор:       — Отстраняетесь на несколько дней, пока не выполните задание. Благодарите своего капеллана за поручительство. Все. Покиньте кабинет.       Нам большего и не надо. Поднимаемся с мест, перебирая затекшими ногами и стараясь оживить уставшие от нотаций мозги. Я не открываю рот даже чтобы попрощаться. Боюсь, что, разлепив губы, уже не смогу остановиться и наговорю лишнего.       Идем к двери поспешно, бок о бок. Именно поэтому успеваю подхватить Кея, когда он спотыкается.       Блять. Обо что?       Роман не спешит убирать ногу. Дожидается, когда мы ошарашенно сообразим, что к чему, и также обалдело уставимся на него.       — Маленький тест на профпригодность, месье Стоун, — поясняет, сближая большой и указательный палец, пока не остается лишь щелка. — Провалили.       Вряд ли именно я в праве разрушить затянувшееся молчание, но кто-то же должен.       — Да ты че…       Охренел?!       Кей останавливает, крепко сжимая запястье. Но, судя по его виду, останавливает скорее себя.       Роман возвращает на лицо добродушную улыбку. Потирая бороду, разваливается на кресле.       — Позволите вопрос? Прошлая ваша напарница пришла в себя?       — Идет на поправку, — отвечает Кей, едва ослабляя хватку. — Давайте без прелюдии. Вам же есть что сказать. Я слушаю.       Периферийным зрением замечаю, как Гюлер ухмыляется. Зараза. То есть это в порядке вещей? Глаза закрывает на нарушение инструкции должностных отношений. Или то, что происходит в его кабинете, в кабинете и остается.       Да какого хера?!       — Хм… Эмпатик вы хороший, — продолжает Роман, смакуя каждое слово. — Но следователь и напарник никудышный. Уж извините за прямоту. Сами знаете — столько раз подвергали Вивьен опасности, а теперь и Лу.       Чувствую, как губы изгибаются в ироничной усмешке, а слова вылетают против воли:       — Только не говори, что переживаешь.       — Я переживаю за последствия действий месье Стоуна, отражающиеся на всей системе, а они могут быть весьма плачевны. И из-за чего? Желания потешить самолюбие?       Кто тут еще самолюбие тешит…       Кей не шевелится, и это пугает. Он похож на хищника, затаившегося перед нападением на добычу. Добыча добычей себя не считает.       Нам лишние проблемы не нужны, и так в них тонем. Но, если быть честной, за закрытыми глазами вижу, как Кей простреливает Роману какой-нибудь важный орган. У меня даже есть парочка предложений на этот счет.       — Если я до сих пор официально сотрудник, значит вполне справляюсь с обязанностями.       Роман разводит руками. В уголках его глаз собираются морщинки, седеющие волосы лежат как по линейке. Идеальная мразь.       — Понимаю, терять хорошую работу, должность, положение в обществе из-за несчастного — как я слышал — случая неприятно. И по уставу вы имеете полное право продолжать числиться в Корпусе Содействия в качестве… не знаю, есть ли подходящие под вашу ситуацию задания. — Указательный палец взлетает вверх, и я заранее знаю, что дальше последует «но». — Однако вы решили, что можете и дальше раскрывать сложные преступления, хотя даже черты лица различить не в силах, и при этом, чтобы удержаться на плаву, нарушаете правила. Тонны правил. Одно за другим, как по списку.       — Подчиняясь протоколу, как робот алгоритму, легко потерять видимость общей картины, ориентиры, а вместе с тем человечность. Жизнь и поступки людей, в том числе нарушающие закон, их мотивы не описать сухим текстом устава, уж тем более не предотвратить. К сожалению.       Смотрю на Кея, как на гребаную мраморную статую. С нескрываемым восхищением.       Черт, был бы у меня так подвешен язык, я бы давно поставила деда на место. Правда, моя речь разбавлялась бы матами через слово. Но все равно — эффектно. Даже Гюлер напрягается. Его обрюзгшее лицо мрачнеет, кулаки сжимаются. Роман поднимается с кресла. Приближается, закидывает руку на плечо Кея. И все это с неизменным выражением собственной единоличной правоты.       Почему дыхание сперло? Надо уходить. Срочно.       — Амбициозность, месье Стоун, — это рудимент нашего общества, который никак не отвалится. Он опасен в руках людей. Особенно псиоников. Особенно дефективных. — Драматическая, мать ее, пауза. — Мой совет на будущее: не забывайте, что любые правила и законы написаны кровью, и подумайте, стоит ли ваше нескончаемое рвение доказать свою значимость чужих жизней.       Не просто зацепило — попало в яблочко. А самое хреновое, что в словах Романа есть смысл. Кей не идиот, понимает. И именно эта доля правды его и колотит изнутри.       — Перерыв? — предлагаю, разминая затекшую шею. — Погода — дерьмо, можно в буфете пообедать.       Отзывается, не отвлекаясь:       — Иди, Лу. Я еще посижу.       Остаюсь на месте, но к бумажкам возвращаться не спешу. Надоели. Хочется отвлечься, хочется отвлечь Кея. От работы, от разрушающих мыслей и самобичевания. Еще бы я умела это делать.       Долбить забетонированные воспоминания — занятие не из приятных, но если это поможет…       Отталкиваюсь ногами, стул отъезжает в сторону, скрипя ножками по полу. Вздохнув, приказываю тараканам взяться за кирки и расковырять надежно погребенные в недрах памяти события:       — Мы тогда с Романом террористов раскрыли. Они бомбу готовили. Что взорвать собирались, так и не выяснили, но в любом случае были бы жертвы.        Кей разворачивается ко мне, поджимает губы, молчит, готовый слушать и только. Не судить.       — Я нашла их убежище. Роман поехал со мной — убедиться. Не ошиблась. Трое мужчин с оружием против нас двоих. Вызвали наряд, стали ждать. И все ничего, если бы эти подонки не стали в фургон загружаться. — Перед глазами мутной пеленой мелькает белая машина, самодельная взрывчатка, надежно спрятанная в деревянном ящике, смешки и ставки, сколько чистых поляжет. Сглатываю горечь в горле, чтобы продолжить. — Секунды на решение. Подмога хрен знает когда приедет, куда фургон направится — неизвестно. Нужно было их задержать. Необходимо, но неправильно. Не по протоколу.       Во рту непривычно сухо. На душе мерзко.       Стул напротив пустует. Я проморгала момент, когда Кей очутился рядом, присел на столешницу и протянул руку. Предлагая, но не настаивая. Вкладываю ладонь в его, сразу ощущая приятное давление на пальцах. Сжимает крепко, нежно поглаживая тыльную сторону ладони.       Черт, кто кого вообще поддерживает?       Смахиваю непослушную прядь с лица, вспоминаю цель рассказа и снова размыкаю губы:       — Я пыталась убедить Романа сделать хоть что-нибудь, но он стоял на своем. Играючи отшучивался, словно мы имеем дело с детьми, а не подрывниками. Говорил: разозлить можем, тогда поджарит ближайший район с такими же невинными и нами в том числе. Но это был лишь один вариант из десятков, а если упустили бы — точно погибло бы много.       — И ты пошла одна.       — Да. — Запрокидываю голову, решаясь смотреть прямо на самом важном моменте истории. — С помощью пси проколола шины. Скрыться не успела. Пуля пробила живот. Едва зацепила, на самом деле, только крови было много.       — Лу…       — Так и пролежала в закоулке, до которого смогла добраться, пока помощь не приехала. Дергалась от каждого шороха — боялась, что найдут и добьют. Было страшно. Очень. — Облизываю губы, из горла вырывается горький смешок. — А еще до последнего надеялась, что Роман… не знаю, одумается, поможет. Нихрена. Здание партнерского контроля, как позже выяснилось, на воздух чуть не взлетело, а нарекание мне выписали.       Брови Кея сходятся на переносице, где-то за дужкой очков. Лампы создают причудливые блики на стеклах, дрожат от каждого движения, перекатываются от поворота головы.       Впервые не думаю о том, как бы стянуть темную завесу с его глаз. Принимаю ее как часть самого Кея, как кусочек брони, что врос в кожу.       Не знаю, что именно он читает, но вдруг сжимает мою руку крепче.       — Я уже давно путаю, что правильно, а что нет. Ты рисковала. Собой и не только. Но решилась действовать не просто так, а потому что прикинула возможности и выбрала тот, который сама считала правильным, честным. И не прогадала.       Искренне улыбаюсь, поднимаясь с места, становлюсь прямо перед Стоуном. Наши лица на одном уровне, не близко, как было в больнице перед поцелуем, и не далеко, как когда я твердо решила держать дистанцию. Твердо, ага.       — Кей, себе это скажи.       Усмехается, качает головой. Знал, к чему я веду, но не отмахнулся, позволил поделиться, провести параллели.       — Лу…       — И слова слышать не хочу, что это другое, и прочую чушь. Идея была твоя. Мы нашли очень важные зацепки, сдвинулись с мертвой точки. Крэп, спугнули, да. Зато в ближайшее время трупов не будет. Не рискнут они высовываться. Понял?       Он с улыбкой притягивает меня ближе, утыкается лбом в плечо, что-то неразборчиво бормочет на выдохе. Шепот скользит по коже, ласково касается оголенных ключиц, согревает снаружи и где-то глубоко внутри тоже.       — Понял. Понял, какая ты потрясающая.

***

      Пару дней проходит в глухой рутине. Мы с Кеем приспосабливаемся работать быстро в тандеме: я читаю каракули, он вбивает в планшет. Дело все равно идет медленно, но уже не так мучительно. Чего нельзя сказать о другом, более важном деле.       Вкратце новых данных нет, анализы еще не готовы, центры тестирований оккупированы, все сотрудники взяты на контроль, а толку ноль. Еще бы.       Те, кто недавно провалил повышение ступеней, проинформированы. Аккуратно. Но, как оказалось, их так много, что сотрудников КС просто не хватит приглядывать за каждым.       Преступники уходят, а стажер, которого я видела, испаряется.       — Может он вообще лежит закопанный где-нибудь.       — Да ты оптимистка, Лу.       Не отпускают и мысли о личном. Я решаю не скрываться и прямо прошу Кея дать мне время. Он понимает, и мы оба довольствуемся совместными рабочими буднями и случайными касаниями. Случайными.       В последний день перед выходными, когда мы с Кеем уже буквально видим свет в конце тоннеля адского задания Гюлера, Нарсис Уэйн срочно собирает всех причастных к расследованию в своем кабинете.       — Рид, Стоун, только вы не в курсе из-за отстранения. Фреда Хоппера нашли.       Мы с Кеем переглядываемся.       — Кого?       Уэйн хочет упрекнуть. У него это на лбу написано. Крупным шрифтом. Но вспоминает, что нас и близко не подпускали к ходу следствия, поэтому терпеливо поясняет:       — Сотрудника центра тестирований, замеченного в сговоре с преступниками. Замеченного вами.       Кей понимающе кивает:       — Мы нужны на допросе?       — Он уже был, — отзывается как никогда серьезный и побледневший Эван. — Не было времени вам рассказать. Мальчишку сразу в допросную повели, и нас туда же.       Не могу понять, что за реакция. Напуганный Эван до треска сжимает телефон. Мел с руками, не знающими покоя, то тут, то там поглаживает кожу кресел. Нарсис, подозрительно не комментирующий порчу его мебели, но относительно остальных спокойный.       — Что выяснили? — спрашиваю осторожно.       — Месье Хоппер сознался, что его шантажировали. Требовали выдавать псиоников со слаборазвитыми пси.       — Мы это и сами выяснили, — произносит Кей в таком же замешательстве, что и я. — Месье Уэйн, что происходит?       Капеллан сочувственно смотрит на замужнюю пару. Сочувственно? Твою мать, а вот это действительно пугает.       — Парнишку оставили в покое только потому, что он больше не нужен. Просили затаиться, чтобы у преступников было время подготовиться к следующему шагу. — Короткий вздох, тихий голос — скорбная атмосфера, будто еще кто-то умер. — Псионики с пятой ступенью перестали подходить. Нужны те, кто способностями практически не владеет. А у кого меньше всего развиты пси?       Пытаюсь думать, но царящее напряжение давит. Вспоминаю историю, вспоминаю те крохи знаний, что в интернате усвоила, а потом то, что узнала уже в реальной жизни.       — У неинициированных?       — У детей.