И так, и сяк, и наперекосяк

— ты выглядишь так мило в луже собственной крови, — пальцы ледяные, бледные, будто от скульптуры идеальной, вырезанной из мрамора, отделены, касаются подбородка, ведут линию по челюсти и выкручивают больно кожу на щеке, щиплют с силой, — мне так и хочется тебя съесть. мужчина сверху напирает. аура у него тяжелая, давит своей таинственностью, а неизвестность только заставляет поджилки сжаться. чужое дыхание становится прерывистым, рот открывается в немой просьбе, в мольбе, будто перед курседом сейчас не незнакомец, а спаситель. кир слепо тянется к ладони раскрытой, веки его подрагивают, а ресницы мокрые трепещут: — помогите. о помощи просит. подсознательно знает, что бесполезно, но почему-то хочется верить не той частью мозга, хочется верить, что в тени темной напротив осталось хоть что-то человеческое. сухие губы вздрагивают, слюна с кровью вперемешку тянется на голый грязный асфальт и парень выдыхает. — ты потерял слишком много крови, — по позвонкам ведет подушечками, контраст между былой грубостью и нынешной нежностью подталкивают кира задрожать подобно осиновому листу на проморзлом ноябрьском ветру, — тебе осталось недолго. незнакомец пальцы в лужицу обмакивает, к носу подносит, принюхивается внимательно, кончиком языка пробует. в мраке переулка, куда свет не попадает, почему-то так ярко отражают луну чужие острые клыки. они выглядят как настоящие лезвия, всегда готовые разорвать плоть, кожу заставить затрещать жалобно, осушить аорту жертвы и выкинуть ненужный сосуд после трапезы. — от тебя так вкусно пахнет, — кровь еще теплая, свежая, от нее чуть ли не пар исходит, сердце еще бьется, а легкие дышат. чужое дыхание тяжелое касается затылка, волосы шевелятся там, не по своей воле встают дыбом, когда ладонь знакомая на глаза ложится, — будет жаль терять такой экземпляр. — что вы-.! немой крик, открытый как у рыбы рот и губы треснувшие, влажные от месива из грязи уличной, слез и слюны. метка зубов коовавых, алая струйка по чужой линии челюсти и луна, кажется, полным кругом и таким же красным светит. в голове сердце пульсирует, отбивает кровь по венам, зрачки под веками, плотно закрытыми, движутся хаотично. кир воздух резко вдыхает, рот открывает почти глупо. это все сон. иначе и быть не может. не может быть, чтобы он погиб там в переулке, в грязи, в совершенно не подходящем месте. это не его судьба, не его участь. но маятник часов тяжелых отбивает раз-два, раз-два, только тогда парень понимает, что перед ним темная спальная, да и все в принципе до скрежета зубов незнакомое. он не верит. он не хочет. он не может. — ты наконец очнулся, — незнакомец появляется перед ним, будто из тени, лицо его наконец можно разглядеть: полупрозрачная кожа, белый фарфоровый чайник, скулы, нос и челюсть острые настолько, что кажется, если пальцем прикоснешься — поранишься, а глаза зеленые, бледные тоже, яркости жизни в них никакой, — два дня прошло, тебе нужно поесть. рукав рубашки черной закатывает, атлас в бликах переливается, мужчина запястье к лицу чужому подносит: — кусай, не стесняйся. а кир понять не может, что ему думать, что ему делать. если не знаешь, что делать — ничего не делай, доверься другому. отдай контроль. — давай же, — на пряди опускает ладонь широкую, поглаживает почти что нежно, кончики пальцев касаются ушей, убирают волосы за них, — кусай. запах железа ударяет в ноздри, забивается там так крепко, что кажется, кир никогда не сможет его забыть. он будет ощущать его вокруг, он будет думать, что и от самого него так пахнет. он и есть кровь. он с ней одно целое, повязан на веки. повязан на вечность. старый вампир улыбается.